Текст книги "Запрещенные слова. книга 2 (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 32 страниц)
– Да, мать, и какие бы у них с Григорьевым не были отношения, лишать ее родительских прав он не будет.
Хотя, нужно признать, что ее слова, как маленькие, острые иголки, все же впиваются мне под кожу. Попадают в боль, которую я, как мне казалось, достаточно глубоко похоронила, но сейчас они как открытая рана, а материнские упреки – как соль.
Не все женщины для этого созданы.
Но только нас, вот таких, идущих за другой мечтой, почему-то любят препарировать словно лабораторных лягушек. Как будто мы бракованные и в нашей базовой комплектации что-то очень сильно не так, и нас нужно обязательно исправить.
– Майя, вот попомни мои слова: не будешь с ним рядом сейчас – рядом очень быстро окажется другая. Такие мужики на дороге не валяются.
Мне даже почти жаль, что она так и не узнает, что ее бракованная дочь мало того, что не спешит рожать детей, так еще и связалась с мужчиной на пять лет младше. Маленькая. Изредка поднимающая голову сучная часть меня хотела бы увидеть ее лицо в тот момент, когда она увидит Славу – со всеми его татуировками и пирсингом, верхом на байке.
Но я быстро ликвидирую эти мысли.
Ничего… больше не будет.
И желание что-то кому-то доказывать, даже собственной матери, стремительно улетучивается.
– Мам, – мой голос становится ледяным. – Мы сейчас раз и навсегда закроем эту тему. Я не собираюсь сходиться с Сашей. И я не собираюсь выходить замуж и заводить семью. Вообще. В принципе.
В кухне повисает звенящая тишина. Мать смотрит на меня широко раскрытыми глазами, в которых плещется смесь шока, обиды и непонимания.
– Что… что ты такое говоришь, Майя? – Она так сильно запинается, как будто этот язык резко стал для нее не родным.
– То, что слышишь, – отрезаю я. – У меня другие планы на жизнь. И в этих планах нет места для мужа и детей. Я понятно объясняю?
Прекрасно осознаю, что это жестоко, что бью по самому больному. Но это – единственный способ заставить ее замолчать. Единственный, мать его, способ защитить свою кровоточащую рану от ее неуклюжих, неумелых прикосновений.
Я разворачиваюсь и ухожу, не дав ей опомниться и закатать новую истерику.
Бросаю на ходу короткое «пока» Кириллу и выхожу из дома.
На улице уже совсем темно. Сажусь в машину, и только здесь, в одиночестве, позволяю себе выдохнуть. Смотрю на свои лежащие на руле руки – они не дрожат.
Я – спокойна. Абсолютно. Спокойна как выжженная бесплодная пустыня.
По дороге домой начинает донимать незнакомый номер. Сбрасываю дважды, но на третий срабатывает автодозвон и из динамика стоящего в держателе телефона, раздается еще один «привет из прошлого.
– Где, блять, мой сын, сука?! – орет Юля.
– И тебе здравствуй, – реагирую как можно более спокойно. – Ты с Сашей разговаривала? Думаю, лучше начать с него – он тебя…
– Пошла ты на хуй, святоша! – перебивает и визжит. – Ты, блять, украла моего сына! Я знаю! Ты всегда все у меня забираешь! Верни мне моего сына, сука!
– Ты определенно не в том состоянии, чтобы разговаривать, – отбриваю ее неуклюжие нападки. Сейчас ни одна ее грязь до меня просто не долетает. Я вообще чувствую себя сторонним наблюдателем в споре одного человека с самим собой. – Кирилл в безопасности. Позвони мне, когда успокоишься.
Я заканчиваю разговор, обрывая бесконечный, непрекращающийся поток ее ругательств.
Но все равно чувствую, что это не конец. Слишком хорошо ее знаю. Она даже если печенье по рецепту из тредса могла печь бесконечное количество попыток, пока не получалось ровно так, как на искусственной картинке из кулинарной книги.
И оказываюсь права.
Замечаю ее фигуру еще на подъезде к дому. Она стоит около ступеней и я ловлю себя на мысли, что переезд в новую квартиру подарит мне избавление и от этих воспоминаний тоже.
Юля делает шаг мне навстречу как только выхожу из машины. Шатается. Как будто на грани.
И выглядит просто ужасно. Растрепанные, грязные волосы склеились в неопрятные сосульки. Потекшая тушь размазана по щекам черными ручьями, как будто она плакала несколько часов. Дорогое кашемировое пальто – помято и в каких-то темных, влажных пятнах. От Юли несет кислым вином и несвежей одеждой. Запах ее любимых духов смешался с этой вонью, создавая тошнотворный, удушливый коктейль.
– Где он? – шипит Юля, подходя ближе на заметно «плывущих» ногах. Ее глаза похожи на мутные покрасневшие лужи.
Я делаю шаг назад, инстинктивно ощущая фонящее от нее безумие.
Не боюсь, но в данном случае это банально разумнее – выглядит она как человек, который сначала сделает, а потом – подумает.
– Юль, иди домой. Приведи себя в порядок. Саша вернется послезавтра. Вы все решите.
Мой голос не дрожит и на нее это действует как красная тряпка на быка.
– Решим? – Ее резкий смех похож на страшный, надрывный скрип ржавых качелей. – Что мы должны решить, подружка? Как мне нужно поскорее его отпустить, чтобы вы жили долго и счастливо на моих костях? Выбирать обои для комнаты моего сына?
– Никто не собирается жить на твоих костях. Юль, посмотри на себя – тебе нужна помощь.
– Помощь? – Она выплевывает это слово, как проклятие. – А ты, я вижу. Рада стараться помогать! Думаешь, я не знаю, что ты делаешь? Думаешь, не понимаю? Ты все у меня забрала!
Ее голос срывается на крик, и я невольно оглядываюсь на окна своего дома.
– Ты забрала мою жизнь! Сначала – мужа! Ты ведь никогда его не отпускала, да? Все эти годы… ты ждала. Притворялась хорошей подругой, а сама тем временем крутила жопой у него перед носом, ждала, когда я оступлюсь, чтобы вонзить мне нож в спину!
– Это бред, Юля. Мы с Сашей просто друзья.
– Вы, блядь, никогда не были друзьями! Ты забрала у меня мужика, а теперь нацелилась на моего сына! Чтобы что? Чтобы показать Сашке, какая ты святая и правильная? Или потому что сама уже никогда ни хуя не родишь?! И никому больше не будешь нужна – бесплодная, сухая, мерзкая и…
– Я сделала это, потому что ты бросила его, – мой голос становится жестче – Юля меня все-таки расковыряла. – Ты оставила его перепуганного и исчезла на сутки! Где ты была, Юля?! Сильно ты думала о своем муже и ребенке, когда напивалась в хлам?!
– Не твое собачье дело! Я его мать! И только я имею право решать, где ему быть! – Она внезапно замолкает, берет паузу, как будто переключается на другую волну. – Или ты решила, что Сашка для тебя слишком мелко, красавица моя?
О чем она говори и на стоя намекает, вообще не понимаю. Ее пьяный, бессвязный поток обвинений начинает выводить из себя. Пытаюсь просто обойти ее по широкой дуге, как дикую собаку, но Юля тут же хватает меня за локоть, пытается рвануть и развернуть, но я успеваю освободить руку и отойти на безопасное расстояние.
– Тронешь меня еще раз – и я вызову полицию, – совсем не шучу. Возможно, это нужно сделать уже сейчас, без всяких предупреждений.
– Думаешь, никто не понимает, чего ты добиваешься? – Подбирается ко мне на полусогнутых, и выплевывает в лицо. От количества яда в словах на мгновение теряю дар речи. – Типа, никто не видит, что ты нарочно его подзадориваешь, корчишь недотрогу? Он ведь и на меня так же смотрел! Обещал, что я буду его королевой! Говорил, что я – лучшее, что с ним случалось! А потом… просто… выбросил. Как ненужную… сломанную игрушку.
Она говорит сбивчиво, перескакивая с одного на другое. И сквозь этот пьяный, бессвязный бред до меня начинает доходить чудовищная, липкая правда. Хотя, конечно, о чем-то таком я догадывалась, даже если в основном думала об их «не строго деловых отношениях» скорее как о порождении собственной желчи, чем о чем-то возможном.
Я всегда была уверена, что несмотря ни на что, Сашку она любит. Какой-то своей больной, поломанной и эгоистичной, но все-таки любовью.
– Тебе нужно было просто держаться от него подальше, Юль. Я тебя предупреждала, что он просто использует тебя и выбросит.
– Резник был моим! – Она снова скатывается в истерику. – Я ради него пошла против тебя, против мужа, против всех! Подставилась, как дура, чтобы он мог тебя убрать, чтобы мы могли быть вместе! А он…
Одно во всем этом радует – даже в ее потемневшем от алкоголя, злости и ревности мозгу «вспыхивают» лампочки здравомыслия, раз она допускает мысль о том, что ее просто использовали. Как, в общем, и меня, только я была предметом его интерьера, а Юля – просто грязной салфеткой, которой он подтирал понятно что.
Она, наконец, замолкает, тяжело дыша как от долгого изнуряющего бега. Ее плечи трясутся от крупной дрожи, на лице, сменяя друг друга. Мелькают паника. Разочарование, боль, обида. Юля как будто добежала до той точки, где, наконец, догнала правду, в которую отказывалась верить – что во всем случившемся виновата только она сама.
– Знаешь, он… просто сказал, что я – разочарование. Слабое звено. И что он не хочет иметь ничего общего с неудачницами. – Она смотрит на меня, и в ее глазах больше нет ненависти, только какая-то обреченная пустота. – Сказал, что ты была идеальной… Идеальная, блять, Майя, которую хотят все – мой муж, мой любовник и даже мой собственный сын.
Юля машет руками, в моменте напоминая городскую сумасшедшую.
А потом просто разворачивается и уходит – шатаясь на нетверды ногах, медленно растворяется в темноте. Куда – непонятно.
Я смотрю ей вслед, и во мне нет ни злости, ни торжества.
Только странная грусть, что все в конечном итоге закончилось вот так.
Или еще не закончилась?
Моя квартира больше не похожа на убежище. Она превратилась в камеру пыток, где стены давят, а тишина кричит и бьется в истерике. Я хожу из угла в угол, от стены к стене, как призрак. Не могу найти себе место или, может не хочу, потому что чувствую себя молекулой, которая живет только пока двигается.
В голове – непрекращающийся мучительный гул. Жуткая мешанина из слов Форварда, угроз Резника, моих собственных мыслей – все смешалось, течет по моим венам и жалит сердце, как смертельная инъекция, от которой я должна была сдохнуть через минуту, но почему-то до сих пор жива.
Я знаю, что собираюсь поступить правильно.
Приговор вынесен, я сама себе – палач и судья судья.
Но как привести его в исполнение?
Разорвать все по телефону? Сказать ему, что все кончено, глядя в пустоту, в бездушный динамик? Господи, нет. Только не так, даже если бы морально это был бы самый легкий вариант для меня.
Ждать, пока он вернется? Но это будет только через неделю, а это целая вечность.
Вечность лжи и притворства, семь дней обмана, когда мне придется делать вид, что все… хорошо. Отвечать на его сообщения, полные тепла и пошлых шуток. Смеяться в ответ, зная, что я уже морально с ним рассталась. Что я уже его предала.
Я не смогу, господи.
Каждый его нежный смайлик, каждое хриплое «Би…» в голосовом сообщении… Я просто не выдержу – сдамся и все испорчу, потому что вопреки голосу разума, буду пытаться искать оправдание, почему его будущее – менее важно, чем мое.
В голове звенят слова Форварда о том, что Слава не остановится, если хотя бы на секунду усомнится в правдивости моих слов. Он должен увидеть мое лицо, мою игру в холодную карьеристку, которая никогда не поставит личную жизнь выше своих собственных успехов. Только тогда он поверит. И возненавидит меня достаточно сильно, чтобы исчезнуть из моей жизни. Я надеюсь.
Мы должны посмотреть друг другу в глаза, даже если эти глаза будут всего лишь пикселями на экране.
Видеозвонок кажется единственно правильным решением. Даже если это тоже просто другая вариация трусливому прощанию онлайн. Но… боже, я просто не переживу, не смогу, обязательно все испорчу, если он будет стоять рядом. Если подойдет, обнимет, поцелуе. Рядом с ним куда-то девается вся моя внутренняя сила и остается только слабачка Майя, которой очень хочется, чтобы ее носили на ручках, баловали и залюбливали до умопомрачения.
Остается только дождаться ночи, еще несколько часов, когда мой мир крепко уснет, а ее встретит первые лучи солнца.
Я смотрю на часы, и каждая отсчитанная секунда капает на мои нервы, как яд.
Чтобы не сойти с ума, начинаю придумывать, как лучше поставить телефон, как будто от угла и картинки на фоне что-то в этой ситуации может стать легче и правильнее. Пытаюсь установить его на стопку журналов, но он все время сползает. Приношу из кухни вазу, но телефон все время «проваливается» в острые грани на ее поверхности. Иду к гардеробной, хватаю первое, что подвернется под руку, и только когда получается устроить телефон устойчиво, вдруг замечаю, что это – подаренный славой розовый плюшевый паук.
Сердце взрывается от боли.
Кажется, еще немного, и грудная клетка лопнет ребрами наружу. Трусливо обхватываю себя руками, так сильно, что приходится выдохнуть остатки воздуха из легких. Сижу так несколько минут, раскачиваясь из стороны в сторону, как пациента психбольницы. Но каким-то образом это работает – наверное, не просто так они в самом деле превращаются в неваляшек, пытаясь успокоить внутреннее цунами. Как будто моя психика, наконец, поняла, что дела плохи и самое время активировать защитный протокол. Постепенно, минута за минутой, эмоции отступают, покрываются толстой коркой льда. То, что еще несколько минут назад орало и выло от боли, превращается в выжженную ядерной бомбардировкой пустыню – ничего не растет, не живет и не дышит. Ничего не чувствует.
Страха и боли просто нет.
Но и любви – тоже.
Остается только кристальный, звенящий холод. Как в соляной пещере, где единственное «живое» существо – только твое собственное эхо.
Я убираю паука, отношу его назад и без зазрения совести прячу в коробку из-под обуви. Кажется, нарочно не фиксируюсь на ее опознавательных знаках, чтобы не помнить и не искать. Просто заталкиваю на самую верхнюю полку, в компанию к елочным украшениям, которые не достаю уже несколько лет, потому что наряжать елку мне не для кого.
На этот раз телефон занимает правильное положение с первого раза – не криво и устойчиво, просто с опорой на чашку с моим недопитым кофе.
Нажимаю на кнопку вызова, включаю громкую связь. Длинные протяжные гудки действуют на нервы – неужели так трудно ответить сразу?! Хотя на самом деле в глубине души я надеюсь, что он не ответит. Что он просто спит или еще что-нибудь. Что, возможно, это он меня бросит по множеству причин, одна из которых может спать с ним на соседней подушке. Что где-то там, за тысячи километров от меня, он смотрит на красотку-блондинку – и понимает, что я была просто ошибкой…
Но когда лицо Славы все-таки появляется на экране, я оказываюсь совершенно к этому не готова и на мгновение у меня перехватывает дух. Он лежит в кровати, растрепанный, заспанный, без футболки. Свет утреннего сингапурского солнца падает на его плечо, скользит по татуировкам и спутанным волосам, которые он, смазанными сонными движениями, пытается как-то причесать пятерней. Слава щурится, улыбается той самой особенной, кривоватой улыбкой, от которой на моем закованном в лед сердце появляется первая предательская трещина.
– Биии… – После сна его голос звучит еще более хрипло и очень интимно. – Привет. Ты не представляешь, как я рад тебя видеть.
Он тянется за голову, поправляет подушку, и тонкое покрывало тут же сползает ниже, открывая его грудь и живот. Я смотрю на шрамы, переплетенные с чернилами, и чтобы не завыть, до боли вонзаю ногти себе в колено.
– Нам нужно поговорить, Слав, – сразу перехожу к делу, понимая, что на долго моей брони не хватит. Что единственная возможность довести начатое до конца – сделать это быстро. Мой голос звучит ровно и четко, как у диктора новостей.
Улыбка Дубровского медленно тает. Он садится в кровати и хмурится, всматриваясь в мое лицо на экране.
– Что-то случилось? – Он все еще пытается шутить, но в серебряных глазах уже появляется тревога. – Выглядишь как будто собираешься объявить мне войну.
– У меня кое-какие… продвижения на работе. Очень неожиданные и очень важные.
– Собираешься похвастаться? У меня в номере нет шампанского, но я могу сгонять за минералкой.
– Нет, не надо! – Мой слишком резкий выпад на простую шутку заставляет Славу еще больше насторожиться.
Вижу, что он собирается забросать меня вопросами, поэтому мысленно даю себе отмашку «пора» и начинаю говорить – быстро, четко, с преувеличенным, почти маниакальным восторгом. Рассказываю про «Синергию». Про масштабы, про перспективы, про то, какой это невероятный шанс для меня. Использую все те слова, которые говорил Форвард-старший, приправляя их своими собственными, еще более пафосными. Я рисую перед ним картину своего головокружительного взлета, фантастического, невероятного триумфа.
Он слушает, и его лицо постепенно меняется. Тревога сменяется недоумением, потом – напряженным ожиданием. Слава как будто чувствует, что за всей этой красивой сладкой глазурью скрывается очень горькая начинка. Он слишком хорошо меня чувствует. Всегда это умел, даже когда мы были просто виртуальными приятелями по книжному клубу.
– Это… очень круто, Би, – говорит он, когда я делаю паузу, чтобы перевести дух. – Я… даже не знаю, что сказать. Ты крутышка. Серьезно. Дашь автограф?
– Это проект твоего отца, Слава, – наконец, перехожу к дерьму, которое только что так обильно поливала сладкой глазурь. – Мое участие – его протекция.
Тишина. Лицо Славы медленно меняется – сонные, расфокусированные еще минуту назад глаза, превращаются в два темных кусочка ртути.
– Он лично настоял на моей кандидатуре, – наношу следующий удар. И следом – еще один. – Мы будем работать вместе. Это огромная ответственность. И…
– И… что? – Его голос становится жестким.
– Это очень важный шаг в моей жизни. Такие шансы… Ты должен понимать, что такие возможности выпадают только раз в жизни. Я не могу просто взять – и отказаться от всего этого. Никогда себе этого не прощу.
Слава, который несколько секунд назад как будто собирался забросать меня вопросами, молчит, хотя напряженное лицо и плотно сжатые челюсти выдают его мысли с головой. Слабость, которую я все-таки не до конца выкорчевала, вдруг слишком резко подкатывает к горлу, мешая дышать и запрещая говорить. Как будто внутри меня идет непрекращающееся противостояние разума и чувств, и умирающие, почти капитулировавшие чувства, бросили в бой последнее, что у них осталось – маленьких беспомощных диверсантов, способных хотя бы ненадолго заткнуть мне рот.
Но на этот случай у меня тоже кое-что осталось – последнее средство.
Резник – его всплывающее в памяти перекошенное яростью лицо и обещание испортить Славе жизнь. Подлое и гадкое, но абсолютно точно – правдивое.
Я сглатываю, набираю в легкие побольше воздуха и пускаю в ход свое последнее – разрушительное, подлое оружие. Искренние слова Славы, сказанные им в минуту поддержки. А теперь я просто… использую их против него же.
– Помнишь, на смотровой площадке? – Я прохладно улыбаюсь, давая понять, что тот вечер не был чем-то особенным. – Ты говорил, что понимаешь меня. Что если моя мечта – карьера, то я должна идти за ней.
– Би, слушай… давай я вернусь и мы…
– Сейчас тот самый момент, Слава, – мой голос звенит от холода. Удается даже изобразить что-то типа раздражения на то, что он не понимает очевидного. – Я на пороге своего Эвереста. Ты должен меня понять. И отпустить.
– Отпустить? – Он хмурится еще больше, тянется за сигаретой, закуривает. – Что за бред, Би? Ты, блять, серьезно?!
– Абсолютно. – Стараюсь зацепиться взглядом за спинку кровати у него за плечом, за смятый уголок подушки, за что угодно, лишь бы не смотреть на его лицо. На то, как он сжимает губами фильтр. Не дать себе ни единого шанса вспомнить, как я дурею от его поцелуев, и что уже сейчас не представляю, как буду без них жить.
– Мы же можем… мы можем все обсудить. – Дубровский нервно прочесывает пятерней волосы, но они все равно непослушно падают на глаза. – Би, блин, это не проблема. Вообще. Я подожду. Я…
– Нет, – перебиваю. Жестко и безжалостно, потому что не могу позволить ему говорить. Если он продолжит, я просто сломаюсь. От моей ледяной брони уже и так почти ничего не осталось, мне уже сейчас снова так адски больно, что просто отключиться и закончить «нас» на окончательной точкой, а трусливыми многоточиями. – Я уже все решила, Слава. Сейчас я должна полностью сосредоточиться на работе. На двести процентов. Без отвлекающих факторов. Без… романтических увлечений.
– Романтических увлечений?! – В его голосе звучит отчаяние. – Би, я люблю тебя! Я, блять, люблю тебя! Ты для меня важнее любой работы, любого проекта. Ты никакое не романтическое увлечение, Би! Скажи, что мне нужно сделать? Я сделаю, обещаю. Работа, карьера, ок – без проблем. Будем видеться когда у тебя…
– Я тебя не люблю, Слава, – слышу чей-то чужой голос. Даже слегка удивляюсь, откуда в моей запертой на все замки квартире взялась посторонняя женщина. С опозданием, но все же доходит, что это – мой голос. Такой противный, мертвый и покрытый трупными пятнами. – Господи, ты же не серьезно, да? Это же была просто… приятная интрижка.
Мне хочется прикусить собственный язык, так, чтобы брызнула кровь. Отомстить ему. Как будто это не я, а он произносит эти ужасные мерзкие слова.
– Би… Я…
– Мне жаль, что каким-то своим неосторожным поведением, я дала тебе повод думать, что наш… секс, может означать что-то большее. – Пожимаю плечами. Тоже как будто не своими. Меня вообще здесь нет, вот это тело – мертвое и совершенно высохшее, точно не мое. Оно просто функция, которая выполняет свое единственное назначение. – Нам было хорошо вдвоем, и трахаешься ты просто как бог, но это ничего не значит. Не принимай на свой счет – в моей жизни и раньше были мужчины, которые приходили и уходили. Я совершенно не готова к серьезным отношениям в ближайшие годы.
Слава больше не пытается говорить.
Он просто смотрит на меня – и его лицо медленно, но безжалостно «закрывается». Становится гладким, лишенным абсолютно всего. Даже губы становятся жесткими, а мне отчаянно хочется потянуться, дотронуться до него хотя бы кончиками пальцев, даже если это просто экран телефона.
Но я собираю в кулак остатки воли – и просто смотрю, как мои слова медленно-медленно нас убивают: его – там, меня – здесь. Хотя, кажется, я умерла еще до того, как нажала на кнопку вызова.
Тишина становится настолько оглушительной, что я не выдерживаю.
Сил больше не осталось. Еще минута – и я все испорчу. Расплачусь и признаюсь. Разрешу себе проклятый эгоизм, поставлю на кон его жизнь, лишь бы на скору руку залатать разорванное в клочья сердце.
Пора заканчивать, пока моя блестящая актерская игра не превратилась в фиаско.
– Это было… приятно, – бесцветно дергаю плечом. Как будто речь идет о десерте, который, хоть и был вкусным, но ничем особенным не запомнился. – Приятное приключение. Не больше. Я никогда не планировала превращать это во что-то серьезное. Прости.
Я не даю ему ответить. Не могу.
Быстро нажимаю на красную кнопку на экране, «выключая» его лицо.
Выключая все, что делало меня… живой.
Экран гаснет, превращается в черное холодное зеркало.
С глянцевой поверхности на меня смотрит каменная холодная горгулья.
Первые секунды ничего не происходит. Я все еще сижу, прямая, как струна, вцепившись в собственные, исцарапанные в кровь колени.
Лед внутри еще держится, но широкие болезненные трещины стремительно покрываются паутиной маленьких, острых, смертельно ядовитых.
А потом начинается дрожь.
Она зарождается где-то глубоко внутри, в самом центре моей замерзшей сущности. Сначала мелкая и почти незаметная. Я даже не предаю ей значения – беру телефон, чтобы спокойно и методично заблокировать и удалить номер Славы. Не потому что боюсь его навязчивых звонков: я видела его лицо и глаза – с таким лицом люди презирают бывших, а не названивают им посреди ночи, чтобы все вернуть. Это ради себя. Это в себе я не уверена, что смогу прожить без его голоса и сообщений хотя бы один день. Но когда дрожь разрастается, охватывает все тело, от кончиков пальцев до корней волос, телефон выскальзывает из трясущихся пальцев прямо на пол.
Меня трясет. Сильно, неконтролируемо, как в лихорадке. Я обхватываю себя руками, пытаясь как-то справится с приступом, но это все равно, что пытаться удержать в ладонях землетрясение.
Обессилено, как тряпка, сползаю с дивана на пол. Поджимаю колени к груди, сворачиваюсь в клубок, представляя себя мокрицей. Хочу закричать, чтобы хоть как-то выплеснуть боль, но из горла вырываются только тихие, сдавленные хрипы.
Как будто мой голос умер вместе с его последним взглядом.
Как будто умерло вообще все.
И вот тогда приходит боль.
Настоящая.
Она не режет, как боль от предательства, не ноет, как боль от разочарования.
Это другое.
Это ощущение абсолютной безоговорочной пустоты. Огромной, черной, выжженной дыры в моей груди. Там, где еще минуту назад было мое сердце – просто кратер.
Я лежу на полу в своей темной, пустой квартире. И впервые в жизни не плачу, а просто вою – беззвучно, но уродливо и отчаянно.
Я все сделала правильно.
Я… уничтожила нас.
