Текст книги "Запрещенные слова. книга 2 (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)

– Может потому что нормальные люди занимаются любовью? Сексом – как вариант? – Господи. Зачем я вообще продолжаю этот разговор? Чтобы что?

Ты его просто провоцируешь, Майя. Сопротивляешься, как героиня той дурацкой книги – потому что хочешь, чтобы он сломал твое сопротивление.

Это настолько очевидно, что в ответ Слава только шире улыбается, показывая белоснежные, почему-то выглядящие очень хищно зубы.

– «Заниматься любовью»? Ты серьезно? – Вскидывает свою чертовски идеальную бровь с маленькой поперечной штангой. Это выглядит так, будто пирсинг придумали специально для него, чтобы «разукрасить» эту хищную красоту. – Нет, Би, тебя нужно только ебать.

– Ты – больной.

– Ебать так, чтобы кричала и выпрашивала – еще, еще… – Ему как будто нравится доводить меня до грани… чего-нибудь, выбирая для этого самые грязные слова. Совершенно намеренно. Без намека на стыд. – Помнишь, Би? Спортивные тачки нужно драть хорошими скоростями, потому что они для этого, блять, созданы.

Я, кажется, больше вообще не дышу.

Не сопротивляюсь, когда Слава кладет ладони мне на талию, легко отрывает от пола, сажает на мраморную столешницу раковины. Холодный камень обжигает кожу сквозь тонкую ткань платья. Он вклинивается между моих ног, его бедра прижимаются к моим, пальцы соскальзывают на колени, рыком разводят так широко, что тянет между ног.

Рывком подтягивает, вдавливает меня в совершенно очевидно вставший член.

– Дубровский, это – женский туалет, – выдыхаю я, и это – последняя, жалкая попытка сопротивления.

– Я достаточно зарабатываю, Би, чтобы заплатить админштраф.

– А у меня нет второй репутации, чтобы отмываться от скандала!

– Би… – Серебряные глаза на секунду фиксируются на моем лице. Не на губах, а как будто он разглядывает меня всю сразу, глядя при этом только в одну точку. – Помолчи, а?

Он безапелляционно притягивает меня за затылок.

Накрывает губами мой рот.

Открывает – и оттуда сразу мой совершенно пошлый стон.

Это не поцелуй. Это – шторм. Наказание. Заявление. Его губы обрушиваются на мои – жестко, требовательно, без единого намека на нежность. Он не просит, он просто берет. Вкус алкоголя, горечь табака и его собственная, ни с чем не сравнимая соленая ярость смешиваются у меня во рту, лишая воли.

Я упираюсь ладонями в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но это все равно, что пытаться сдвинуть скалу. Его руки – тиски. Одна сжимает мою талию, вдавливая в холодный мрамор, вторая зарывается в волосы на затылке, с силой удерживая мою голову, не давая отвернуться.

Слава кусает мою нижнюю губу, несильно, но ощутимо, заставляя меня ахнуть, и в этот момент его язык вторгается в мой рот. Наглый, горячий. Такой… знающий, как мне надо. Он подчиняет, помечает территорию. Я чувствую холодный металл штанги в его языке, и от этого контраста – горячая плоть и холодный металл – по телу пробегает судорога.

Мое сопротивление тут же позорно капитулирует.

Я перестаю бороться. Я отвечаю.

Мои пальцы, которые еще секунду назад пытались оттолкнуть Дубровского, теперь цепляются за его рубашку, сминают дорогую ткань. Я притягиваю его ближе, плотнее, как будто хочу забраться ему под кожу, оставить на себе следы его татуировок, даже если между нами много… черт, так много лишнего…

Мои колени сами собой сжимают его бедра.

Я снова вздрагиваю, когда твердый как камень член выразительно толкается мне в промежность.

Я так отчетливо помню, как это – когда между нами ничего нет.

Когда он… господи, так офигенно натягивает.

Он прав, Майка… Признайся уже – тебе хочется поебаться, именно с ним, именно в такой формулировке.

Не сразу понимаю, почему мычу, когда он вдруг разрывает поцелуй, и я, как зачарованная, протестующе тянусь следом, пытаясь вернуть обратно его язык. И этот офигенный стальной шарик – влажный и скользкий.

Слава ухмыляется, челка немного нависает ему на глаза, когда он без стеснения опускает ладонь мне между ног.

– Чулки, Би… – На секунду мрачнеет. – Ты приехала сюда из офиса?

Не понимаю, к чему этот вопрос, по как послушная куколка – киваю.

Ответ ему, очевидно, приходится по душе.

Пальцы – настойчиво, нагло, выше, по резинке.

Я вздрагиваю, втягиваю губы в рот, чтобы сдержать очевидный нервный вдох, когда нажимает поверх белья. Нажимает – как будто точно знает, как именно мне нужно.

– Мокрая, Би, – снова шепчет мне в губы. – Пиздец какая мокрая… Фрэндзона, да? Я до сих пор не поставил тебя раком только потому, что это и правда не самое подходящее место.

– Ты больной. – Зачем я снова это сказала?

– А ты не сдвигаешь ноги, – довольно усмехается, продолжая гладить меня пальцами – по кругу, по скользкому, насквозь промокшему белью, как будто хочет втереть в меня собственную вагу. – Но если кивнешь… натяну тебя прямо здесь – и пошло все на хуй.

Я мотаю головой, но это движение больше похоже на согласие. Я ничего не могу сказать. Я могу только дышать. Или пытаться дышать.

– Трусиха, – посмеивается Слава.

Отрывается от моих губ, но лишь для того, чтобы впиться поцелуями в шею, в ключицу, в очень-очень чувствительную кожу за ухом. Его щетина царапает, оставляет на коже огненные следы. Я запрокидываю голову, подставляясь под его ласки, и проклятый разоблачительный стон все-таки прорывается наружу.

Он не может меня здесь тронуть.

Не может – и я не знаю, радует меня это или расстраивает.

Но он может говорить. И говорит.

– А если бы кивнула, Би, – прищелкивает языком, пока пальцы выкручивают из меня очередную порцию надрывных стонов, – я бы тебя пиздецки натянул. Потому что… знаешь? Ебать тебя так сладко…

Эти грязные, пошлые, сводящие с ума слова, как будто долбаные предварительные ласки.

Прелюдия, которая не хуже секса.

Каждое слово – как прикосновение, как проникновение, от которых внутри все плавится и течет.

Я всхлипываю, сжимаю его плечи.

Это слишком. Это невыносимо.

Я почти у грани, и сейчас мне плевать, что мы в женском туалете, он не закрыл дверь на защелку и в любую минуту сюда могут войти.

А потом Дубровский отстраняется. Резко, почти грубо.

Я с трудом открываю глаза. Мир плывет.

Слава смотрит на меня. Его дыхание все еще тяжелое, в серебряных глазах полыхает похоть. Он медленно проводит большим пальцем по моим распухшим, зацелованным губам.

– Вот, – в хриплом голосе звучит мрачное, собственническое удовлетворение. – Вот теперь ты выглядишь как надо.

Я смотрю на свое отражение в зеркале за его спиной. Растрепанные волосы, пылающие щеки, приоткрытые, влажные губы, на которых размазался блеск. Я выгляжу так, будто меня только что… да. Именно так.

Как иллюстрация к зарисовке «за секунду до оргазма».

Мне кажется, это настолько очевидно, что будет понятно каждому кого я встречу, как только выйду за дверь.

Пока Слава любуется плодами своих стараний, мои пальцы сами находят в сумочке помаду. Яркую, вызывающе-красную. Я всегда ношу ее с собой, на всякий случай.

Вот как раз на такой случай.

Во мне просыпается злая, дерзкая сучка.

Одним резким движением провожу стиком по губам, и, прежде чем Дубровский успевает среагировать, подаюсь вперед и впиваюсь поцелуем в его шею, прямо под челюстью, а потом – в белоснежный воротник рубашки, оставляя на нем яркий, жирный, вызывающий след.

– Вот теперь и ты выглядишь как надо, – отзеркаливаю его наглость.

Он слегка отклоняется, изучает свое отражение в зеркале.

Красивые губы кривятся в усмешке. Довольной. Хищной.

Как будто я все сделала правильно, и он даже пальцем не пошевелит, чтобы это стереть или спрятать.

Слава шагает до двери, не оборачиваясь. На пороге останавливается и бросает через плечо:

– Иди к папочке, Би. Уверен, он оценит твой новый… гммм… макияж.

Дверь за ним закрывается, оставляя меня одну в оглушительной тишине, с бешено колотящимся сердцем и привкусом его греха на губах.

Я прихожу в себя еще несколько минут. Пытаюсь привести в порядок выражение лица, но это бесполезно. Губы после его поцелуев распухли, горят, и на них до сих пор остался его вкус. Уверена, что буду чувствовать его до утра, даже во сне.

О том, сколько дней я буду чувствовать между ног его пальцы и не случившийся – явно нарочно! – оргазм, лучше даже не задумываться. Из зеркала на меня смотрит совсем другая Майя – с горящими глазами, с румянцем на щеках и… господи, я реально как после секса.

Пока возвращаюсь в зал, настраиваю себя не смотреть на балкончик. Вообще никуда не смотреть. Извиниться перед Форвардом, сказать, что у меня срочные семейные обстоятельства и сбежать до того, как он, возможно, увидит.

Но все равно первым делом поднимаю взгляд – Алина и Славы там уже нет.

Это хорошо? Они просидели там совсем недолго, примерно полчаса.

За нашим столиком Форвард-старший поднимает на меня взгляд, и в его зеленых глазах читается холодный, оценивающий блеск.

Он, конечно, все понял.

– Мне нехорошо, – говорю я, моментально забыв, что собиралась ссылаться на другую причину. – Простите, Павел Дмитриевич, но мне лучше поехать домой.

– Конечно, Майя, – он поднимается. – Позвольте вас отвезти?

– Нет, спасибо, – слишком энергично качаю головой. – Я… доеду сама. Простите, что испортила вечер.

Форвард делает размашистый жест рукой, как будто мои слова в принципе не имеют никакого значения, и провожает до парковки.

На улице прохладно, и этот холод немного отрезвляет.

– Майя, – говорит на прощание, и его голос звучит ровно, почти как будто безразлично. – Вы взрослая, умная женщина. Я надеюсь, вы принимаете решения… головой?

– Все свои решения я всегда принимаю только головой.

Он вздергивает бровь, даже не пытаясь скрыть сомнение.

И что-то мне подсказывает, что эпопея с букетами на этом точно не закончится.

Глава пятая

Субботнее утро врывается в мою спальню наглым, слепящим солнечным светом. Я просыпаюсь не от будильника, а от ощущения, что в комнате слишком много кислорода, слишком много жизни. Вчерашний день, с его ледяным напряжением и пошлыми диалогами, кажется сумасшедшим сном, который как будто и хочется с себя стряхнуть… А с другой стороны – хочется оставить ту его часть, в которой останется на всю голову отбитый Дубровский с его полным ртом пошлостей.

Господи.

Я не лежу в постели, не даю себе ни единого шанса на рефлексию. Вместо этого – сразу на ноги, в душ, натягиваю легинсы и топ. Тренировка. Сегодня она нужна не для поддержания формы, а как экзорцизм. Мне необходимо выжечь из себя вчерашний вечер «железом» и кардио. Желательно, на пределе своих возможностей, или даже больше.

На беговой дорожке беру почти максимальную скорость – так, что через пару минут ноги начинают выть благим матом. В ушах стучит только пульс и тяжелый, агрессивный рок. Я бегу от отражения в зеркале напротив, в котором отчетливо вижу Дубровского с двумя мазками моей красной помады на его шее и белоснежной рубашке. Боже, да что на меня нашло? Утром я проснулась с мыслями о том, что это был второй раз в моей жизни, когда я готова была заняться сексом как… сучка. Потом что больше не могла терпеть. Потому что каждая минута промедления причиняла почти физическую боль. И первый раз – тоже был с ним, с Дубровским. От воспоминаний о его дыхании на моих губах, о пальцах у меня между ног, подкашиваются колени, но я все равно бегу свой проклятый никому не нужный марафон под названием «беги – или умри».

Потом – железо. Тяжелое, холодное, честное. Оно не лжет в глаза, как Юля, не плетет интриг как Резник. Оно просто есть. Я беру вес больше, чем обычно. Шестьдесят килограмм в румынской тяге. Мышцы горят, протестуют, но я заставляю их работать. Каждый подъем штанги – это мой маленький акт победы над собственной слабостью.

Через полтора часа я выхожу из зала, выжатая, как лимон, но с чувством странного, звенящего опустошения в голове. Мысли больше не роятся, как маленькие надоедливые букашки. Они капитулировали, уступив место гулкой, приятной усталости.

Я сажусь в машину, и рука сама тянется к телефону. Открываю нашу переписку. Тишина. Ни одного нового сообщения. Слава молчит. А чего я, собственно, ожидала? Что полапав меня на пьяную голову в женском туалете, он извинится?

А за что извиняться, Май? Ты же сама хотела.

Я сжимаю телефон в руке. Они ушли вместе. Я этого не видела, но я в этом уверена.

А что было потом? Он выполнил свою «работу», вежливо отвез ее домой, поцеловал в лобик и уехал? Мне невыносима мысль о том, что он занялся с ней сексом после того, как распалился об меня.

Или ему просто все равно с кем?

Он же такой брутальный красавчик на черном здоровенном байке, почему бы и нет – может позволить себе выбирать буквально новую девушку хоть каждый день. Хотя, кто бы стал смотреть по сторонам когда рядом – такая королевишна?

Я отбрасываю телефон на пассажирское сиденье, как будто он обжигает. Хватит ковырять рану, которая никогда не заживет, если я сама не перестану ее расчесывать.

Дома, после душа, завариваю себе огромную чашку кофе и снова сажусь за ноутбук. Но открываю не рабочую почту, а тот самый сайт с недвижимостью. Это стало моей новой одержимостью – каждый день проверять ту красивую студию с видом на море.

Часть меня хочет, чтобы ее уже все-так купили и я имела право поставить официальный «крест» на этой блажи. А другая часть… рада до чертиков, что она еще не занята.

Вот и сегодня – сердце делает нервный кульбит, когда вижу надпись «продается».

Я снова и снова листаю фотографии. Светлая, залитая солнцем комната. Огромные панорамные окна. Терраса, на которой так легко представить себя с чашкой утреннего кофе и книгой. И бесконечное море.

закрываю ноутбук и даю себе обещание, что в понедельник, если она все еще будет свободна, я позвоню риелтору. Хотя бы просто съезжу посмотреть – может, внутри там далеко не так все радужно и реальность мягко усыпит это полностью иррациональное желание.

Телефонный звонок вырывает меня из мечтаний. На экране – «Саша».

Вздыхаю. Наша последняя встреча, его пьяное, отчаянное признание у меня в квартире до сих пор висит между нами неловким, тяжелым молчанием. С тех пор прошел почти месяц. Мы иногда переписываемся, созваниваемся, даже пару раз обедали вместе, в перерывах между его рейсами. Я трусливо делаю вид, что того разговора не было. Сашка, кажется, все понимает (конечно, это же Сашка) и не заводит тему снова. Но почему-то теперь эта недоговоренность давит как гранитная плита.

– Привет, Григорьев, – отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более беззаботно.

– Привет, Пчелка, – его голос в трубке уставший, но теплый. – Не отвлекаю?

– Нет, как раз не знала чем себя занять. Ты уже прилетел? – Слышу на заднем фоне характерные звуки аэропорта.

– Только с рейса. Слушай, я тут подумал… Может, поужинаем сегодня? Я знаю одно отличное место, недалеко от твоего дома. Тихое, уютное. Без пафоса.

Я молчу, подбирая слова. Ужин. Вдвоем. До этого мы просто обежали. И для меня обед – это безопасно, обед – это про то, что мы потом гуляем, Сашка проводит меня домой и мне не нужно вежливо приглашать его на чай.

– А на завтра, – продолжает он, не дожидаясь моего ответа, – у меня есть два билета в театр. На «Мастера и Маргариту». Я помню, ты хотела сходить. Пойдешь со мной?

«Я люблю тебя, Пчелка. Буду бороться за тебя, можно?»

Его слова эхом звучат у меня в голове.

Сашка не давит. И совсем не торопит. Он ждет.

Ждет, когда закончится бракоразводный процесс, который Юля превратила в грязную, изматывающую войну, конечно же, моментально забыв о своем обещании оставить его в покое в обмен на выполнение всех ее условий. Ждет, когда я разберусь со своими демонами. Он просто… рядом. И я не могу его оттолкнуть. Не сейчас. Сейчас, когда я – его единственный союзник в войне с Юлей. Когда моя поддержка – это, что не дает ему окончательно развалиться на части.

– В театр – с удовольствием, – говорю я, выбирая самый безопасный, самый нейтральный вариант. – А насчет ужина… Саш, я сегодня очень устала. Давай в другой раз?

– Конечно, Пчелка, – он тут же соглашается. – Без проблем. Тогда до завтра? Я заеду в шесть.

– Договорились.

Мы прощаемся. Я кладу телефон на стол и смотрю в окно. Солнце уже клонится к закату, окрашивая небо в нежные, акварельные тона. У меня в телефоне куча Сашкиных фото из кабины самолета – таких же вот закатов, красивых, сочных, которые он ловит как будто специально для меня. Наши маленькие ритуалы – он теперь всегда присылает мне какие-то фото из рейсов, пытается показать, что иногда гуляет и пытается наслаждаться маленькими «бонусами» своей сложной профессии.

На следующий день театр встречает нас бархатом, позолотой и приглушенным, почти благоговейным шепотом. Воздух здесь густой, пропитанный запахом старого дерева, пыльных кулис и чьих-то дорогих духов. Я обожаю эту атмосферу, потому что она дарит предвкушение чуда, которое вот-вот должно случиться на сцене.

Пока иду под руку с Сашкой по ковровой дорожке, на мгновение даже кажется, что мы – тоже герои какого-то старого, черно-белого фильма. Просто мужчина и женщина, пришедшие на спектакль – без предварительных обязательств, без планов на завтра и на жизнь в целом. Никаких бывших жен, никаких мстительных начальников, а только вечер и прекрасный спектакль.

Мы сидим в ложе бенуара, и отсюда сцена видна как на ладони. Григорьев секунду смотрит на мое плечо, потом, легким, почти невесомым касанием, поправляет сползшую почти на край бретель. Я делаю вид, что не замечаю, увлеченно разглядывая бархатные кресла в партере.

«Фауст». Постановка, о которой гудит весь город. Давно хотела на нее попасть, но все как-то не складывалось. Работа, проблемы, жизнь… Саша запомнил. Эта его черта – запоминать мелочи – обезоружила меня с первого дня нашего знакомства. Он помнил, какой кофе я люблю, какие цветы заставляют меня улыбаться, какие старые фильмы я засмотрела до дыр. И сейчас, сидя рядом с ним в этом полумраке, я чувствую странную, щемящую… тоску?

– Готова к встрече с Мефистофелем? – шепчет он мне на ухо, и его теплое дыхание щекочет кожу.

– Я каждый день с ним встречаюсь – в офисе, – усмехаюсь, намекая на Резника. Сашка в общих чертах в курсе моей войнушки – знает ровно столько, сколько я ему рассказываю. – Хотя, пожалуй, не стоит ставить рядом образ хитрого благородного Дьявола и обиженного офисного Наполеона.

Саша понимающе хмыкает. Краем глаза вижу, как дергает рукой в мою сторону, мысленно напрягаюсь, потому что не хочу никакого дополнительного физического контакта. Он, наверное, как-то это чувствует или снова деликатничает, потому что возвращает ладонь на место.

Гаснет свет и тяжелый бархатный занавес медленно ползет вверх.

Гаснет свет и тяжелый бархатный занавес медленно ползет вверх. Спектакль захватывает с первых минут. Действие на сцене похоже на гипноз. Мрачный и завораживающий. Я забываю обо всем. О работе, о Лилькином долге, который все равно до сих пор не дает спать, о разбитом сердце. Остается только сцена, игра света и тени и голоса актеров, проникающие в самую душу. А Маргарита, с ее наивной, всепоглощающей любовью, которая в итоге приводит ее к гибели, почему-то вызывает у меня приступ тихой, застарелой боли.

Может, если бы десять лет назад я была бы такой же отчаянной «Маргаритой», сейчас все было бы совсем иначе? У нас с Сашкой была бы крепкая семья, возможно, был бы общий ребенок и все хорошо?

«Все, как у всех?» – «услужливо» поддакивает внутренний голос, разрушая мои неуклюжие попытки отрефлексировать то, что не сложилось, и уже никогда не случится?

Когда объявляют антракт, я еще несколько минут сижу, не в силах пошевелиться.

– Ну как тебе? – голос Саши возвращает меня в реальность.

– Это… сильно, – выдыхаю, находясь не сколько под впечатлением от спектакля, сколько от своих маленьких внутренних инсайдов. – Очень.

Мы выходим в фойе, берем по бокалу шампанского. Сашка рассказывает какую-то забавную историю из летной практики, я смеюсь, и на мгновение мне кажется, что все как раньше. Что не было этих десяти лет, не было Юли, не было боли. Что мы все те же – влюбленные, немного наивные, верящие, что вся жизнь впереди.

Но это лишь иллюзия. Хрупкий мыльный пузырь, который может лопнуть в любой момент, как только Саша снова заведет разговор о нас.

После второго акта, когда зал взрывается аплодисментами, мы не спешим. Ждем, пока схлынет основная толпа. Выходим в гардероб чуть ли не самыми последними. В воздухе висит гул голосов, смех, бурное обсуждение. Люди, разгоряченные спектаклем, делятся впечатлениями.

Я веду взглядом поверх голов, когда натыкаюсь на что-то знакомое. Причем, не сразу даже как-то осознанно, потому что когда мозг сигнализирует «это Резник?», мне приходится «отмотать» взгляд назад и поискать его в зале.

Резник – это действительно он – стоит у колонны, спиной к нам. Высокий, в идеально сидящем темном костюме.

Твою мать. Господи, да почему мне от него нигде покоя нет? Я инстинктивно делаю шаг назад, пытаясь спрятаться за Сашиной спиной.

– Что такое, Пчелка? – смотрит на меня с удивлением.

– Ничего, – вру. – Просто… показалось.

Но уже поздно – за секунду до того, как я успеваю прикинуться серым камнем, Резник поворачивает голову и успевает меня заметить.

Черт.

Саша забирает наши номерки, протягивает мое пальто. Накидывает его мне на плечи, заботливо поправляя воротник. Простое, джентльменское движение – он один из немногих мужчин, который делает такие вещи как будто полностью неосознанно, а не чтобы произвести впечатление. Бубушкино воспитание – она у него была, кажется, благородных кровей.

И именно в этот момент раздается голос. Ледяной, режущий, как скальпель.

– Майя Валентиновна? Какая неожиданная встреча.

Я медленно оборачиваюсь. Резник стоит в нескольких шагах от нас. И он не один. Рядом с ним – Оля. Его то ли племянница, то ли крестница, то ли черт вообще пойми кто. Сегодня она в вызывающе коротком платье из черной кожи, которое больше похоже на вторую кожу, и в ботфортах на головокружительной шпильке. На лице – яркий, агрессивный макияж, на губах – откровенно скучающая усмешка. Очень «театральный» вид. Я бы сказала, что у этой девочки точно какой-то свой собственный спектакль.

– Владимир Эдуардович, – киваю, чувствуя, как внутри все каменеет от необходимости изображать вежливость.

Саша становится рядом, его рука ложится мне на талию в собственническом защитном жесте.

– Добрый вечер, – говорит он ровным, спокойным голосом, но я чувствую, как напряглись его мышцы.

Взгляд Оли скользит по мне, потом останавливается на Саше. Она бесцеремонно, нагло его разглядывает, с головы до ног, и в ее глазах вспыхивает нездоровый, хищный блеск.

– А нас, кажется, не представили? – тянет она, и ее голос становится липким как карамель. – Ольга.

– Александр, – коротко бросает он, напрочь игнорируя явно направленную в него мощную бомбардировку всеми женскими флюидами. Его рука на моей талии сжимается крепче.

– Прекрати паясничать, – одергивает Резник. Потому даже глухой бы услышал, как не вовремя ее фокусы.

Я принимаю решение никак не реагировать на ее жалкие детские выпады. Понятия не имею, как можно вообще серьез воспринимать этого явно сильно распущенного, но все-таки – ребенка. А на фоне Резника она выглядит особенно маленькой.

– Оля, здравствуйте, – улыбаюсь ей своей самой милой, самой обезоруживающей улыбкой. – Как ваши успехи? Владимир Эдуардович говорил, вы собираетесь поступать в медицинский. Такое благородное призвание. Наверное, сейчас все время уходит на подготовку к экзаменам?

На ее лице отражается неподдельное, искреннее недоумение. Она хлопает длинными, нарощенными ресницами, смотрит сначала на меня, потом на Резника.

– В медицинский? Я? – Она фыркает. – Я вообще-то на дизайн собираюсь. И вот он, – кивает за спину, на Резника, – уже обо всем договорился. Приду, похлопаю глазками и место у меня в кармане.

Мне нужна пара секунд, чтобы переварить услышанное. Разбираться, что это – не большой ум или святая простота – даже не пытаюсь. Вместо этого поворачиваю голову к Резнику. Смотрю на него в упор. И в его глазах я вижу… ничего. Пустоту. Он просто смотрит на меня с холодным, насмешливым превосходством. Ему даже не стыдно.

А вот мне чертовски стыдно, но не за него, а за себя – за то, что буквально каждое слово, которое он говорил, оказалось ложью, которую я проглотила как круглая дурочка. Вот сейчас мне даже кажется, что и это – еще не предел его вранья. Может, племянница (она же крестница) – никакая не крестница и не племянница?

Но копаться в его грязных трусах мне максимально противно.

– Кажется, произошло небольшое недоразумение, – говорю я, максимально обезличенным голосом. – Видимо, я что-то не так поняла.

– Видимо, – эхом отзывается Резник.

– Александр, а вы чем занимаетесь? – Малолетка делает шаг к Сашке и ее ни кали не смущает, что для этого приходиться стать почти впритык ко мне. А когда Резник пытается схватить ее за локоть и оттащить назад, Оля просто одергивает. Раздраженно, я бы даже сказала. – У вас такой красивый загар…

– Нам пора, – говорит Сашка, полностью игнорируя ее вопрос. Голос у него сейчас низкий, твердый, не терпящий возражений. – Вечер был прекрасен, не стоит его портить. Майя?

Он не ждет ответа – просто берет меня за руку и ведет к выходу, разрезая толпу, как ледокол. Я иду за ним, не оглядываясь, чувствуя на спине два взгляда – один, полный ярости и ненависти, и второй – раздраженный.

С этой девочкой явно что-то не так.

Мы выходим на улицу, в прохладную майскую ночь. И только здесь, под безразличным светом фонарей, я позволяю себе, наконец, выдохнуть. Я глотаю влажный, наполненный недавним дождем воздух, пока идем до Сашкиной машины. В горле все еще стоит парфюм Резника – к сожалению, все еще слишком хорошо мне знакомый. Мы не обмолвились и десятком слов, хотя сначала мне показалось, что он окликнул меня не для молчаливого укора, а чтобы в очередной раз полить помоями – теперь уже не по поводу работы.

Наверное, нужно сказать «спасибо» болтливой бестолковой племяннице-крестнице за то, что испортила его наполеоновские планы поиграть на моих нервах даже за пределами офиса.

Тишина в салоне Сашиной машины – не спасение, а пытка. Она густая и вязкая, почти как туман, в котором тонешь, теряя ориентиры. Давит на барабанные перепонки, заставляя прислушиваться к собственному дыханию.

Сашка не любит слушать музыку за рулем – всегда так было, ничего не изменилось.

А я бы душу дьяволу продала за какой-нибудь яркий громкий ритм. За бестолковую попсу с текстом в котором ни черта не рифмуется, но лишь бы забило голову.

Мы едем по ночному, залитому неоном городу, и отражения фонарей скользят по Сашкиному лицу, выхватывая из полумрака то напряженно сжатые челюсти, то резкую, горькую складку у рта, то уставший, потухший блеск в глазах.

Он молчит. Я одновременно и благодарна ему за это молчание, и вряд ли вынесу эту тишину больше нескольких минут. Если бы Григорьев сейчас начал задавать вопросы, я бы, наверное, просто развалилась на части. Рассыпалась на миллион острых, звенящих осколков прямо здесь, на этом дорогом, пахнущем успехом и спокойствием кожаном сиденье. Но я слишком хорошо знаю Сашку, чтобы понимать – это не поддержка. Сейчас это отсутствие вопрос – просто ожидание. Он дает мне шанс начать говорить самой. И от этого ожидания становится только хуже.

А меня снова и снова возвращает в тот унизительный момент в театральном гардеробе.

Зачем, господи? Зачем ему нужно было врать про тот дурацкий медицинский? Чтобы что? Или это просто его стиль – плести паутину из лжи, в которой он сам – главный паук, а все остальные – просто его беспомощный, трепыхающийся корм?

А было ли вообще в его словах хотя бы слово правды? Хоть в чем-то?

Прокручиваю в голове поведение той малолетки. В ее поведении, в хищном, оценивающем взгляде на Сашу, было столько откровенной, животной похоти, что меня слегка подташнивает. Она не просто флиртовала. Она как будто пыталась пометить территорию.

Зачем? Еще один вопрос без ответа.

А еще не вооруженным взглядом было видно, что Резник потакает ее капризам. В их отношениях явно больше, чем просто опека над дочерью погибшего друга. Там что-то другое. Грязное, липкое. Неправильное. Я даже ковырять не хочу, что именно. Не хочу копаться в его грязном белье, потому что боюсь найти там что-то, что окончательно уничтожит остатки моей веры в людей.

– Кто он, Майя?

Голос Сашки разрезает тишину, как скальпель. Ровный, спокойный, но с едва уловимыми стальными нотками, от которых по спине пробегает холодок. Он не смотрит на меня – он смотрит на дорогу. Но я замечаю, как в ожидании ответа, побелели костяшки его пальцев на руле.

– Мой начальник, – отвечаю я, и голос звучит предательски… неестественно. – Генеральный директор NEXOR Motors. Резник.

– Тот самый Резник, – эхом повторяет он, и в этом слове – целая Вселенная разочарования и не заданных вопросов. – Понятно.

Саша снова замолкает. Но это «понятно» висит между нами, как приговор. Он, конечно, же, знает меня слишком хорошо, чтобы не понять моей трусливой попытки уйти от развернутого ответа.

– Он смотрел на тебя, как брошенный любовник, – говорит еще спустя несколько минут, которые кажутся целой вечностью. На меня все так же не смотрит, только сильнее, нервно, проворачивает ладони на оплетке руля.

Я вздрагиваю. Сердце делает болезненный кульбит и замирает.

Брошенный любовник. Лучше формулировки и придумать нельзя. И это Сашка еще не в курсе всех наших офисных баталий. Насколько я знаю – из некоторых обрывков его фраз – с Юлей они за «пределами» развода не разговаривают, так что вряд ли она что-то успела ему наплести. Хотя я бы не удивилась.

Я могу соврать про Резника. Сказать, что ему показалось. Что это просто сложные рабочие отношения. Что Резник – самодур, который терроризирует всех своих подчиненных. Но я не хочу врать. Да и зачем? Я просто пыталась жить, сделал ошибку – он не святой, чтобы я перед ним каялась.

– Да, – говорю слегка глухо, и это слово, как камень, падает между нами. – Мы… были вместе. Какое-то время.

Саша резко тормозит у светофора. Красный свет заливает салон тревожным, кровавым светом, окрашивая его лицо в зловещие тона. Поворачивает голову, смотрит на меня в упор. И в его глазах я вижу такую горечь, что хочется малодушно отвернуться. Ревность, которую он так старательно прятал за маской спокойствия, просачивается наружу.

– Понятно, – повторяет он. И в этом его «понятно» теперь не просто констатация факта. В нем просто целый спектр эмоций, от разочарования до глухой, бессильной ярости. – Тот, который великодушно дал машину с водителем.

Я даже не знала, что он запомнил.

Киваю – не вижу смысла юлить.

Сашка отворачивается, снова смотрит на дорогу. Загорается зеленый. Машина плавно трогается с места, но тишина в салоне становится еще более оглушительной и невыносимой.