Текст книги "Запрещенные слова. книга 2 (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 32 страниц)
Глава одиннадцатая
Понедельник. Обычно я не люблю понедельники. Они пахнут несбывшимися надеждами на выходные, обжигающим язык кофе и неизбежностью нового витка корпоративной войны.
Но сегодня все по-другому. Я просыпаюсь в своей кровати, но комната до краев наполнена им. Его запах, кажется, впитался в подушки, в одеяло, в сам воздух, хотя Славы здесь не было почти неделю. Но зато он был во мне – буквально, вчера. Все выходные. Пропитал меня собой насквозь. Как будто… боже, его член пометил изнутри и запустил мне под кожу невидимые «дубровские» кровяные тельца, и они живут во мне, щекоча и напоминая о том, кому я теперь принадлежу.
Улыбаюсь, еще не открыв глаз, и чувствую, что даже эта улыбка какая-то обновленная, непривычная. Легкая и беззаботная, кажется, как у девчонки, которая впервые в жизни по-настоящему счастлива.
Дорога на работу, которая еще на прошлой неделе казалась ежедневной пыткой, сегодня – как приятная прогулка. Я еду, опустив крышу «Медузы», и подставляю лицо утреннему солнцу. Музыка из динамиков льется легко и ненавязчиво. Подпеваю, не попадая в ноты, и мне все равно. Впервые за долгое время абсолютно все равно, что подумают другие.
В офисе ловлю на себе удивленные взгляды. И даже не удивляюсь, потому что примерно догадываюсь, как я выгляжу с этим легким румянцем на щеках и блеском в глазах, который даже не стала пытаться скрыть косметикой. Сегодня на мне только немного туши и блеска для губ, но я чувствую себя красоткой на все двести процентов.
Амина встречает с чашкой моего любимого латте и хитрой, всезнающей улыбкой.
– Хорошо выглядишь, Майя, – загадочно улыбается. – Выходные удались?
– Мммм… – Делаю глоток кофе, прокручивая в голове, что именно можно сказать, чтобы не бежать впереди паровоза насчет моего «нового романа». – Просто вдруг оказалось, что загородный воздух очень полезен моим несчастным нервным клеткам.
– Я хочу знать подробности, – говорит моя верная помощница. И уже немного более сдержанным тоном, добавляет: – Кстати, там тебя снова ждет… флористический шедевр.
– Какая неожиданность.
Я уже даже не раздражаюсь. Просто смирилась. Цветочная осада Павла Форварда стала такой же неотъемлемой частью моего рабочего утра, как проверка почты и чашка кофе.
Захожу в кабинет, и мой взгляд равнодушно скользит по новому произведению искусства. На этот раз – огромная корзина с герберами цветами, которая выглядит так, будто ее только что принесли с элитной теплицы. Это красиво. Изысканно. И совершенно бессмысленно.
Особенно потому что подаренный славой букет полевых цветов, стоит у меня на кухне и я молюсь, чтобы произошло чудо и эти цветы жили вечно.
– Амина, ты знаешь, что делать, – говорю, садясь в кресло.
Она кивает, забирает корзину, чтобы, как обычно, разобрать ее на букеты для всех девушек в нашем крыле. Но через несколько минут возвращается – с виноватой улыбкой на губах и тонкой папкой в руке.
– Майя, я… принесла несколько резюме. На мое место.
Я моментально скисаю, издавая самый что ни на есть грустный стон. Знала, что день, когда она уйдет в декрет, вот вот настанет. Но одно дело – знать, и совсем другое – увидеть это вот так, в виде стопки бумаг с чужими именами и фотографиями.
– Уже? – вырывается у меня само собой.
– Угу. Осталось две недели. – Аккуратно кладет папку мне на стол. – Я отобрала лучших. Три кандидатки. Все с опытом, с рекомендациями. Когда выберешь – скажи, я устрою собеседование. А потом все-все сама лично расскажу и всему научу. Ты почти не заметишь разницы.
Смотрю на свою верную умницу Амину – на ее сияющее, счастливое лицо, на округлившийся животик, который она так трогательно поглаживает. Я искренне за нее рада. Но одновременно с этой радостью, меня накрывает волна острой, почти панической тоски. Она же не просто помощница. Она – мой единственный настоящий союзник в этом серпентарии. Мой верный оловянный солдатик, мои глаза и уши, и даже мой щит. И сейчас, когда Резник с тройным упоением будут ставить мне подножки и ждать, когда, наконец, споткнусь, ее уход – это не просто потеря ценного сотрудника, а моя личная трагедия.
Это как остаться одной в окопе посреди вражеской территории.
– Спасибо, – заставляю себя улыбнуться. – Я посмотрю, выберу и дам тебе знать.
Она уходит, а я еще долго смотрю на закрытую дверь, чувствуя, как мое утреннее, хрупкое счастье трещит по швам.
В середине дня, пока я занята составлением программы переподготовки по заданию Орлова, приходит сообщение от Славы. Я вижу его имя на экране, прикусываю губу и тяну время, пытаясь угадать, что он там написал. Растягиваю сладкую неопределенность, но терпения на долго не хватает.
Разворачиваю, впиваюсь взглядом с электронные чернила, которые все равно кажутся теплыми, как будто написаны от руки.
Шершень: Думаю о том, как ты отсасывала мне в душе. Член стоит. Работа тоже.
Я читаю, и по телу разливается волна сладкой щекотки. Чувствую себя влюбленной школьницей, которая нашла в рюкзаке любовную записку от мальчика, в которого давно втайне сама была влюблена. И это абсолютно пьянит. Заставляет давление подпрыгнуть, а колени – плотно сжаться, как будто он там, у меня между ног.
Я отвечаю: «Будешь хорошо себя вести – и я, может быть, повторю…»
Ответ приходит почти мгновенно – смайлик ангелочка.
Смеюсь, прикрывая рот ладонью. Мне хорошо. Абсолютно. Без всяких «а может…?»
Дубровский просто сделал все, чтобы в моей голове не осталось места для таких мыслей.
А потом… начинается непонятная возня.
Первые тревожные нотки появляются после обеда, как далекий, едва уловимый гул, который предвещает землетрясение.
Амина возвращается из столовой, и ее лицо – барометр офисных настроений – выглядит обеспокоенным.
– Боже, что опять случилось? – спрашиваю, едва она переступает порог. Мысленно на всякий случай проклинаю Резника, потому что кроме как от него, мне, после увольнения Юли, ждать очередной камень в спину больше не от кого.
– Что-то странное, Майя, – Амина присаживаясь в кресло, хмурится. -
– Резник?
– Нет, – мотает головой. – Короче, я просто слышала, как ребята из отдела закупок ругались по телефону. Что-то про срыв поставок, про какую-то бракованную партию из Азии. И несколько раз упоминали… ммм… Дубровского. Говорят, у него там все горит.
Сердце делает нервный скачок. Отдел разработок, испытательный полигон – все это находится далеко отсюда, в отдельном, закрытом мире, откуда в нашу «теплицу» долетают лишь обрывки слухов.
– Наверное, просто рабочие моменты, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более спокойно. Но внутри уже поселяется противный кусающий червячок тревоги. – Но ты держи меня в курсе, ладно?
Строго говоря, мой фронт работы никакого отношения к этому всему не имеет и иметь не может, и Амина это знает как никто. Но я за это ее и люблю – она никогда не задает лишних вопросов, и всегда держит ушки на макушке, зная буквально обо всем, что происходит в офисе.
Оставшись одна, пишу Славе: «У вас там все в порядке? Амина говорит, вы тут всех на уши поставили».
Отправляю. Смотрю на экран. Две галочки. Прочитано.
И – тишина.
Проходит пять минут. Десять. Двадцать. Ответа нет.
Это совсем на него не похоже. Даже если занят, он всегда находит секунду, чтобы бросить короткое «занят, перезвоню».
Пытаюсь снова вернуться к проекту.
Делаю еще два пункта, но все равно то и дело хватаюсь за телефон.
Наконец, не выдерживаю, и набираю его номер. Вслушиваюсь в долгие, мучительные гудки. Слава не берет трубку.
Тревога усиливается, превращаясь в глухое, ноющее беспокойство. Пытаюсь вернуться к работе, но не могу сосредоточиться. Каждую минуту смотрю на телефон, жду.
Умом понимаю, что если правда что-то случилось, то Дубровскому не до меня. Я сама такая – когда на голову падает откуда не ждала, то все силы сразу бросаю на то, чтобы вылечить «шишку», хотя бы сначала перебинтовать и намазать зеленкой (метафорически, само собой), а не рассылать письма всем неравнодушным. Но чем больше я об этом думаю, тем сильнее растет беспокойство – значит, это не рядовой форс-мажор, а какая-то реальна жопа.
В течение дня офис наполняется слухами – я каким-то образом это чувствую, даже когда выхожу на обед, просто еду в лифте и подкрашиваю губы в туалете. Но ближе к вечеру, Амина, как верный разведчик, все-таки приносит мне обрывки информации.
Кто-то видел, как взбешенный Резник несся на этаж собственников.
Кто-то слышал, как в отделе логистики кричали в трубку слово «Сингапур».
По коридорам шепотом произносят название проекта – «Фалькон».
Я пытаюсь сложить этот пазл из чужих слов и домыслов, сидя в своем кабинете, отрезанная от эпицентра событий, потому что все это – даже в теории – абсолютно не моя зона ответственности. Даже если бы попыталась что-то узнать – понятия не имею как это сделать, не привлекая внимания. И что ответить на закономерный вопрос: «А вы тут причем, Майя Валентиновна?»
Чувствую себя абсолютно беспомощной, потому что ничего не знаю и ничего не могу сделать. Только ждать.
К концу рабочего дня напряжение в офисе становится почти осязаемым. Слухи, которые еще днем были еще на уровне невнятного шепота, превращаются в гул, просачивающийся из каждой щели. Я сижу в кабинете, как в стеклянной клетке, и чувствую себя отрезанной от эпицентра событий, вынужденной собирать пазл из чужих слов и домыслов.
Пытаюсь работать, просматриваю резюме кандидаток на место моей помощницы, но их лица на фото расплываются и строчки биографий сливаются в бессмысленную кашу.
Мой телефон молчит, но это молчание оглушает.
Понимаю, что Слава занят. Ноль сомнений в том, что у него серьезные проблемы.
Я закрываю папку с резюме – очевидно, сейчас я точно не в состоянии на этом сосредоточиться. Встаю, собираясь пойти к Амине, чтобы вытянуть из нее еще хоть что-нибудь, но дверь в кабинет открывается сама. Амина стоит на пороге с все тем же обеспокоенным выражением лица, только теперь в ее руке – тонкий белый лист. Она протягивает его мне.
– Это… это только что пришло в отдел кадров, – говорит почему-то шепотом. – Служебная записка от Орлова.
Даже не пытаюсь задавать вопросы, где и как она это раздобыла.
Бумага почему-то кажется ледяной наощупь. Пробегаю взглядом по сухим, казенным строчкам: «Служебная записка. О формировании экстренной рабочей группы для разрешения кризисной ситуации на производственной линии в Сингапуре». Я чувствую легкий укол в груди – еще не знаю, что там дальше, но Сингапур – это же очень… далеко?
Взгляд скользит ниже, цепляясь за ключевые слова: Сингапур, четырнадцать дней, цель – устранение критических сбоев в производственном цикле нейронных процессоров для проекта «Фалькон». Дохожу до раздел «Состав рабочей группы». Он разделен на две части: от NEXOR Motors – Дубровский В. П. (ключевой технический специалист, руководитель RD), от стороны партнера/инвестора (фонд “Veridian Horizons”) – Вольская А. И. (глава фонда, куратор проекта со стороны поставщика).
Мир вокруг меня слегка, но очень тошнотворно покачивается. Звуки тонут в оглушительном шуме пульса в барабанных перепонках. Я смотрю на их имена – и мне противно от того, что они просто стоят рядом, буквально в соседних строчках.
– Май, может… водички? – с трудом слышу голос Амины. Она слишком хорошо меня знает, читает по лицу, что что-то в этой формальной бумажке буквально перевернуло мой мир.
Я киваю и продолжаю перечитывать уже бог знает по какому кругу, как будто от этого вдруг может измениться смысл.
Это не просто командировка.
Это – официальная рабочая группа.
Совместная миссия. Они не просто летят в одном направлении.
Их связали вместе, документально, обязали работать в одной команде, чтобы решить критически важу проблему.
И решать они ее будут вдвоем, целых две недели.
В моей голове – хаос. Белый и слепящий, как вспышка.
Вспоминаю слова Дубровского о том, что Алина для – просто работа, что она уже прошлое, что если бы он мог с ней никак не контактировать – он бы именно так и делал. Нет повода для паники. Но… мой мозг отказывается верить, и воображение – жестокий палач – тут же начинает рисовать картинки идиллии»: их перелет, где они будут сидеть буквально плечом друг к другу, соседние номера в отеле с панорамным видом на ночной город. Конечно же совместные ужины после тяжелых дней.
Романтика. Ностальгия. И, конечно, обязательно всплывший рано или поздно вопрос: «А что будет, если мы снова попробуем вместе?»
На фоне всего этого наши с ним идеальное выходные кажутся такими… незначительными.
– Вот, – голос Амины доносится как сквозь вату, когда она протягивает мне стакан с парой кубиков льда. – Майя, это что-то серьезное?
Да нет, фигня, просто мой любовник улетает со своей бывшей на целых две недели.
Поднимаю взгляд на Амину, но, кажется, почти не вижу. Перед глазами вместо лица Амины и интерьера моего кабинета – Слава и Вольская, какими я их видела вместе тогда в ресторане: улыбчивые, красивые, идеально подходящие друг другу во всем.
– Я… не очень во всем этом разбираюсь, – говорю чужим скрипучим голосом. Потому что изо всех сил пытаюсь держать эмоции под контролем. – Кажется, какие-то проблемы с компонентами для «Фалькона». Наверное, очень серьезные, раз командируют… Дубровского.
Она секунду медлит, потом – кивает. Ничего нового я не сказала – она же и сама все это прочла, пока несла мне «находку». Но Амина умница – она никогда ни о чем не расспрашивает, если видит, что я не в настроении болтать.
Она выходит из кабинета, оставляя дверь полу прикрытой, а я возвращаюсь за стол и опускаюсь в кресло через боль в совершенно, абсолютно не гнущихся ногах.
Весь остаток дня вытаскиваю из себя резервные неприкосновенные силы, чтобы все-таки закончить черновик проекта по наставничеству для Орлова. Перечитываю, удаляю лишние пункты. Добавляю новые. Сосредоточиться на работе, пока голова забита пульсирующими картинками счастливого воссоединения Славы и Алины, крайне сложно. Но я пытаюсь. Тащу себя за волосы из этого панического дерьма.
Но когда приезжаю домой – становится еще хуже.
Потому что на смену картинкам «сладкой парочки» приходят другие – неожиданно, картинки из моего собственного прошлого. Меня и Григорьева, когда он уже начал много летать, а я начала с остервенением штурмовать карьерную вершину. И мы просто… отдалились друг от друга на такое расстояние, в которое без труда влезла другая женщина.
Между мной и Славой… произойдет тоже самое? Возможно, не в этот раз, но…?
Дубровский звонит поздно вечером, около десяти, когда я битый час бесцельно перелистываю каналы и ковыряю ужин. Смотрю на его имя на экране и несколько секунд не могу заставить себя ответить.
– Би, – его голос в динамике уставший, вымотанный, кажется, впервые в жизни лишенный почти всех его обычных эмоций – ни веселья, ни иронии. Что, конечно же, полностью объяснимо – мне тоже не до кривляний, когда мои офисные войнушки выходят в горячую фазу. А у Дубровского проблемы явно куда серьезнее. – Прости, что не отвечал. У нас тут… просто пиздец.
– Я примерно в курсе, – говорю максимально спокойно. Внутри как мантру повторяю – «Ни слова про Вольскую, ни слова про то, что я знаю про его командировку».
Хотя как с ним непринужденно болтать – тоже не представляю.
Но слава не начинает издалека, не пытается подстелить соломку.
Говорит прямо, рубит с плеча. Рассказывает про сбой с процессорами, про то, что это его личная разработка, его детище, и никто, кроме него, не может это исправить. Упоминает детали, большую часть которых я просто не понимаю, поэтому слушаю молча, иногда добавляя «угу» просто рефлекторно. Потом так же прямо объясняет, что завод в Сингапуре – актив фонда Алины, и ее присутствие там – неизбежно.
Он как будто знает, что я уже в курсе – не пытается как-то загладить эту информацию.
– Она – представитель главного акционера завода, Майя, – слышу в его голосе неприкрытое раздражение. – Летит туда защищать их деньги. Я – спасать наш проект. Би… блядь, это просто единственный способ решить проблему быстро, без юридической хуеверти.
Слушаю его, со всем соглашаюсь и даже абсолютно все понимаю, но меня все равно рвет на части. Мозг понимает, что это просто его работа, что у него нет выбора, что он – заложник обстоятельств. А сердце – адски болит от ревности, и не хочет ничего понимать.
Наши с ним выходные, кажется, стали черно-белыми, потому что на них наползла угрожающая тень Алины Вольской.
– Я понимаю, Слав, – говорю спокойно. Наверное, даже слишком сухо. – Это работа.
На том конце связи повисает тишина, которую нарушает только выразительный щелчок зажигалки.
– Би, послушай меня, – его голос становится тверже, резче, хриплые нотки почему-то режут слух как будто острый песок. – Это, блядь, вообще ни хуя не значит. Абсолютно ни-ху-я. Это просто две недели ада, которые нужно пережить. Я постараюсь справиться быстрее, Би. Буду звонить каждый день. Каждую свободную минуту. Обещаю.
Я молчу.
В голове крутится: «Это же на другом конце света, у нас разница в часовых поясах наверное… огромная, да?»
– Это просто работа, Би… – Затягивается и продолжает, еще тверже, как будто хочет заколотить в меня слова как гвозди. – Просто… хуйня случается. Это абсолютно ничего не изменит между нами.
Я говорила Сашке тоже самое, когда выбегала на работу в выходные и в праздники, когда моталась по курсам повышения квалификации. И чем больше я это говорила – тем больше все менялось.
– Слав, я правда все понимаю, – повторяю, выдавливая из себя буквально по словечку. – Тебе нужно сосредоточиться на работе. Все в порядке. Это же всего две недели.
Целых две недели с ней…
Но я лучше откушу себе язык, чем произнесу это вслух.
– Мне пора в аэропорт, Би. – Слышу сдавленный вздох сквозь зубы.
– Хорошо, – шепчу я.
– Я позвоню, как только прилечу.
– Хорошо.
– Би… я…
Он не договаривает.
– Удачи, Дубровский, – тараторю скороговоркой, не дав ему договорить, и быстро заканчиваю разговор.
Я знаю, что это просто две недели. Четырнадцать дней, в наше время видео-звонков и телефонных разговоров, доступности мессенджеров и мобильной связи – это совсе не страшно. Что есть пары которые даже строят отношения на расстоянии и оно не становится для них преградой. Что нет ни единого повода себя накручивать.
Но где-то в глубине души уже поселился холодный, липкий страх.
Страх, что через две недели он вернется ко мне совсем другим.
Или… не вернется вовсе.
Глава двенадцатая
Я смотрю на календарь и не могу поверить, что уже – пятница.
Прошло три дня с тех пор, как он улетел. Три дня, которые растянулись в мучительную, бесконечную вечность. Наш мир, который еще в воскресенье казался таким реальным и осязаемым, теперь сжался до размеров экрана телефона и пятичасовой разницы во времени, которая легла между нами, как пропасть.
Казалось бы – это же всего пять часов. У нас даже есть общий для нас обоих отрезов времени, когда мы бодрствуем. Но в это время – мы оба на работе, оба пытаемся делать то, ради чего взбирались так высоко. А потом – то я уже сплю, а он только возвращается в номер, то я проснулась, а он еще спит.
Наша связь держится в основном на переписках. На обмене рваными, короткими сообщениями, которые прилетают в самое неподходящее время – когда у меня глубокая ночь, а у него разгар рабочего дня, или наоборот. Он пишет, что у них там полный пиздец. Что он почти не спит, что проблема с процессорами оказалась гораздо серьезнее, чем они думали. Его сообщения – сухие, деловые, полные технических терминов, которые я даже не пытаюсь понять. В них нет ни прежней иронии, ни флирта. Только свинцовая усталость.
Мы созванивались всего один раз, во вторник. Я проснулась среди ночи от его звонка, схватила телефон, как утопающий хватается за спасательный круг. И даже не сразу узнала его голос – таким сухим он был, а еще – глухим от усталости. Слава говорил что-то о калибровке, о сбоях в системе, а я слышала только, как он зевает и едва ворочает языком.
Он буквально засыпал на ходу.
– Спи, – сказала я, и мой голос прозвучал на удивление ровно. – Не нужно звонить, если у тебя нет сил. Я все понимаю.
– Прости, Би, – пробормотал он. – Я… завтра…
И не договорил – я услышала ровное, глубокое дыхание на том конце связи.
Я еще несколько минут лежала вот так, прижимая телефон к уху крепко-крепко, слушая его сон, а потом тихо сбросила вызов. Я знаю, как ему так сложно. Правда. Я говорю ему, что он не обязан быть на связи двадцать четыре на семь, что работа – это важно, тем более, когда на кону, без преувеличения, проект, в который вложено слишком много, чтобы пережить его потеряю безболезненно. Но когда кладу телефон на тумбочку, меня накрывает волна такой острой, детской обиды, что становится трудно дышать. Я все понимаю. Кроме одного. Она ведь тоже где-то там, рядом – видит его уставшим, взъерошенным, настоящим. Возможно, пользуется возможностью и носит ему кофе? Кладет руку на плечо, чтобы поддержать? Ужинает с ним в отеле после долгого, изматывающего дня?
Эти мысли – как яд, разъедают изнутри.
И единственное противоядие, которое я знаю – это работа.
Ныряю в нее с новой силой, как в омут.
В среду иду к Орлову. Без страха и сомнений выкладываю на его стол свой план – тот самый, о наставничестве, о возвращении незаслуженно сокращенных сотрудников. Отстаиваю каждый пункт, хотя Орлов не щадит – задает много уточняющих вопросов, как будто хочет убедиться, что я действительно отлично в этом всем плаваю.
– Хорошо, – говорит, когда я заканчиваю, и слегка хлопает ладонью по краю стола. – Я утверждаю. Бюджет, ресурсы, полномочия – все ваше, Майя Валентиновна. Даю вам полный карт-бланш. Удивите меня еще раз, Франковская.
И я удивляю. В первую очередь, саму себя. Последние два дня буквально живу в офисе. Мой кабинет превратился в штаб-квартиру нового проекта. Я провожу совещания, составляю списки, звоню людям, которых еще месяц назад моя же компания вышвырнула на улицу. Сначала я слышу в их голосах недоверие, потом – удивление, а потом – робкую, но настоящую надежду. И это чувство – что я могу исправить несправедливость, – дает силы двигаться дальше. А еще – помогает не думать, не ждать и не сходить с ума.
В моей приемной теперь тихо. Слишком тихо. На месте Амины, моей вечно смеющейся, острой на язык помощницы, теперь сидит Маша. Девочка с огромными, испуганными глазами и дипломом с отличием. Она – идеальная помощница. Исполнительная, ответственная, предугадывающая мои желания на полшага вперед. Она варит идеальный кофе, ее отчеты – образец безупречности. Но она – не Амина.
Амина тоже пока рядом – передает дела, вводит в курс дела, но это все равно уже не то. Через неделю она уйдет окончательно. И каждый раз, когда я смотрю на них – на свою расцветшую в материнстве, счастливую помощницу, почти подругу, и на эту тихую, испуганную мышку, меня накрывает волна паники. Я теряю не просто помощницу. Я теряю верного союзника, свои глаза и уши. Человека, который понимал меня без слов. И когда она уйдет, я останусь здесь совсем одна.
Я гоню от себя эти мысли и погружаюсь в работу, как в ледяную воду – отрезвляющую и не дающую утонуть в жалости к себе.
И повторяю как мантру: «Я сильная, я справлюсь».
День катится по накатанной колее, и единственное, что немного вытягивает меня из рутины – сообщение от Славы: «Допиливаем. Весь день буду без связи. Не скучай, Би».
Но я уже очень-очень скучаю.
Настолько сильно, что не решаюсь ничего ему ответить, потому что боюсь сорваться и накатать ему «Собор Парижской богоматери» в СМСках.
Когда возвращаюсь с обеда (на десять минут раньше времени), в приемной меня уже ждет Светлана – личная, чопорная, похожая на восковую фигуру, помощница Резника. В ее руках – папка. Я сдержано ей киваю, жестом предлагаю зайти за мной в кабинет.
Остается только догадываться, что за очередную бомбу замедленного действия передал мне генеральный. Я надеялась, что хотя бы после очевидного поглаживания против шерсти на последнем совещании, Резник ненадолго оставит меня в покое, но, по всей видимости, нет.
– Майя Валентиновна, – голос у Светланы шелестящий и сухой, неприятный. Хорошо, что стою вполоборота и она не может видеть, как я морщу нос. – Вам. Из Аппарата Правительства.
Она кладет несколько листов мне на стол и удаляется, оставив за собой шлейф слишком сладких духов и дурных предчувствий.
Я разглядываю страницы, и сердце начинает биться в тревожном, рваном ритме. Аппарат Правительства. Это – уровень, на котором играют по-крупному.
Территория Павла Форварда.
Усаживаюсь в кресло, беру листы, пробегаю взглядом по строчкам.
Это строго официальное письмо, адресованное совету директоров NEXOR Motors. И чем больше я вчитываюсь, тем сильнее дрожат мои пальцы.
Речь идет о запуске новой, флагманской государственной программы – «Синергия-2030». Стратегическое партнерство между правительством и ведущими технологическими компаниями. Инновационный кластер. Многомиллиардные госконтракты. Налоговые льготы. Для NEXOR Motors это – главный приз года, джекпот, который может определить наше будущее на десятилетия вперед. Очень-очень сытое будущее, полное перспектив, без преувеличения, международного уровня.
Взгляд доходит до последнего абзаца.
Я сглатываю. На секунду жмурюсь – и читаю снова.
В письме, черным по белому, прописано условие. Межведомственная комиссия по реализации проекта «Синергия-2030», впечатленная уровнем подготовки и стратегическим видением, продемонстрированным на последней конференции, настаивает, чтобы куратором и главным представителем от NEXOR Motors в рабочей группе была назначена… Майя Валентиновна Франковская.
А в самом низу, под списком членов комиссии от правительства, стоит размашистая подпись и должность: «Председатель комиссии П. Д. Форвард».
Я даже переварить это не успеваю, когда начинает оглушительно выть телефон.
Рингтон на Резника я так и не сменила – со временем начало казаться, что ничего лучше я уже все равно не придумаю.
– Франковская, зайдите ко мне. Срочно.
В переговорной уже все в сборе. Резник во главе стола, с черны как туча лицом. По видеосвязи на огромном экране – Орлов. Его лицо, наоборот, светится от удовольствия.
– Майя Валентиновна, – начинает он, не дожидаясь, пока сяду. – Поздравляю. Это, без преувеличения, огромный рывок. Не только ваш, но и всей компании. Это невероятный кредит доверия, выданный всем нам и…
Он замолкает, но я чувствую не произнесенное, но повисшее в воздухе: «Главное теперь ничего не просрать». Внутри зреет гадкий мерзкий синдром самозванца. Проклятый Форвард. Меня выбрали потому что я заслуживаю, или потому что он решил попытаться добраться до меня другим способом? Как мне теперь это узнать?
– Я… не уверена, что справлюсь, – говорю, откашлявшись, предпринимая отчаянную попытку вырваться из капкана. – Это слишком высокий уровень ответственности. Возможно, есть более удачная кандидатура на…
– Не обсуждается, – отрезает Орлов. – Я уже связался с Павлом Дмитриевичем, и он был предельно ясен, когда настаивал именно на вашей кандидатуре. И более че подробно описал все ваши профессиональные качества, Майя Валентиновна, на которые делает ставку. И в этом я с ним полностью солидарен. Владимир Эдуардович, – он переводит взгляд на Резника, – в течение часа жду от приказ о назначении Франковской.
Резник молчит. Его челюсти так плотно сжаты, что на скулах ходят желваки. Он даже не особо старается прикрыть кипящую ненависть направленную в меня буквально всем его нутром.
Его обошли. Его, генерального директора, унизили, предпочтя его подчиненную.
Если бы я не была настолько выбита из колеи, то записала бы это на свой счет в нашей с ним необъявленой войне. Возможно, позже, когда мой мозг перестанет сбоить, я рассмотрю картину под други узлом и увижу, что это просто… работа, а совсе не лазейка Форварда-старшего, через которую он меня достал.
– Приказ будет у вас, Кирилл Семенович, – цедит Резник, все еще не глядя в мою сторону.
Короткое совещание заканчивается: экран гаснет, Резник вылетает со скоростью пули. Я остаюсь в переговорной одна. Смотрю на свое отражение в темном экране и пытаюсь разобраться хотя бы с тем, что чувствую. Амбиции ликуют – это невероятный карьерный взлет, о котором я не могла и мечтать. Но интуиция кричит о том, что цветы и конфеты закончились, и теперь с Форвардом нужно быть максимально осторожной.
Я возвращаюсь в кабинет. Через пятнадцать минут Маша кладет мне на стол подписанный Резником приказ о моем назначении. Я пытаюсь представить, с какими выражением лица он его подписывал, пытаюсь нащупать триумф, за который смогу ухватиться как за спасательную соломинку, чтобы не думать, что будет дальше. Но все равно не понимаю – это моя победа или мой приговор?
Как я скажу об этом Славе? Как объясню, что теперь я вынуждена работать в одной команде с его отцом? Что пока он за тысячи километров отсюда (с Алиной Вольской), я – здесь, буду вынуждена работать с его отцом?
Дверь в кабинет тихо открывается, и в проеме появляется Маша. В ее руках – увесистая стопка распечаток, толстая, как том «Властелина колец».
– Майя Валентиновна, – ее голос – тихий, почти испуганный шепот. – Это… первые материалы по новому проекту. Из приемной Орлова прислали. Сказали, будет еще.
Она кладет стопку мне на стол и тут же исчезает, чтобы через минуту вернуться с новой. И еще. И еще. Она носит эти бумаги, как муравей, таскающий в свой муравейник неподъемные травинки. Одна за другой, они ложатся на мой стол, вырастая в бумажную глыбу, которая, кажется, вот-вот похоронит меня под собой.
Я смотрю на эту гору, и у меня начинает кружиться голова. Я никогда не пасовала перед работой, всегда с удовольствием хваталась за любой вызов, потому что всегда росла, пока решала очередную непосильную задачу. А сейчас чувствую неприятную волну паники.
Мне срочно нужен кофе. Крепкий, черный, без сахара.
Мне нужно что-то, что вернет меня в реальность, что заставит мозг работать.
– Маша, – смотрю в спину семенящей из моего кабинета новенькой, и слова звучат резче, чем хотелось бы. – Сделай кофе, пожалуйста.
– Да, конечно, Майя Валентиновна, – она испуганно вздрагивает, и тут же скрывается за дверью.
Я закрываю глаза и тру виски. Амине я о таком даже не напоминала – она всегда сама чувствовала, что мне нужно и в какой пропорции. Она бы вошла в кабинет с двумя чашками дымящегося эспрессо и молча поставила одну передо мной. Она бы точно знала, что сейчас мне нужны не слова, а кофеин и минута тишины. Но Амины нет. И от этого осознания становится еще более одиноко.
Я мысленно отсчитываю до трех… и заставляю себя взять верхний лист из стопки. «Концепция стратегического партнерства «Синергия-2030». Я начинаю читать, и чем глубже погружаюсь в этот сухой, казенный текст, тем яснее понимаю масштаб. И тот «маленький факт», что соскочить со всего этого быстро и безболезненно, точно не получится.
