Текст книги "Запрещенные слова. книга 2 (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 32 страниц)

Мы с тремя детьми – моими двумя ураганами и его серьезным, тихим Кириллом – занимаем стол возле окна. Это почти что ВИП, так что я мысленно посылаю Григорьеву лучи благодарности – если бы не он, мне пришлось бы брать еду на вынос, а это для детворы сразу примерно минус пятьдесят процентов к вкусу.

– Операция «Ы» и другие приключения Шуриков, – смеется Саша, ставя на стол огромный поднос, заставленный «Хэппи Милами», бургерами и стаканами с колой.

– Не говори, – улыбаюсь я, раздавая мальчишкам и Ксении их коробки. – Чувствую себя коммандос на задании.

Дети мгновенно погружаются в свой мир – распаковывают игрушки, спорят, макают картошку в соус. А мы с Сашей остаемся сидеть напротив друг друга в эпицентре этого хаоса, как на островке.

– Как ты? – спрашивает он, отпивая кофе и разглядывая меня как обычно слегка меланхоличными карими глазами.

– В норме, – отмахиваюсь с самым беззаботным видом. – В режиме няньки, как видишь.

– Тебе идет быть окруженной детьми. – Во взгляде, которым на меня смотрит, не просто дружеское участие. В нем все еще тлеет нежность, теперь уже заметно приправленная тоской.

Он не отпустил. Я чувствую это кожей.

Возможно, никогда и не отпустит.

От этого немного неловко, грустно, но уже не больно.

Он – хороший. Он – правильный. С ним, я уверена, мне было бы спокойно и тихо, и я бы никогда, ни на секунду не почувствовал себя не любимой.

Но… я уже и так чувствую себя бесконечно любимой своим офигенным великаном с гениальными мозгами, растущими из правильного места руками и темпераментом… ох…

Я незаметно встряхиваюсь, чтобы разбавить накатившее некстати пошлое воспоминание – здесь, в окружении детей и рядом с лучшим другом, оно кажется слишком… откровенным даже если материализуется исключительно в моих мыслях. Но я даю себе обещание при первой же возможности написать Дубровскому, чтобы прекратил заниматься со мной сексом в моей же голове.

Мы с Григорьевым просто болтам. Легко, как всегда. О работе (в общих чертах), о новостях, о погоде. Он рассказывает, что Кирилл уже успел отличиться в школе разбитым окном, я в ответ напоминаю ему, что он сам как-то признался, что регулярно разбивал что-то в школе и даже в летке. Он смеется и прикладывает палец к губам, когда становится понятно, что дети, несмотря на увлечение новыми игрушками и едой, все равно улавливают суть нашей беседы.

Я тихонько радуюсь, что в нашей непринужденной болтовне больше мучительного напряжения, которое поселилось между строк ровно с тех пор, как я предложила ему не сильно миндальничать с Юлей. Сашка мне эту нетактичность великодушно простил, а я решали, что это было хорошим уроком на будущее.

– Пчелка, слушай, – говорит он, когда дети, покончив с едой, сбиваются в стайку у игрового автомата. – Может, сходим куда-нибудь, когда у тебя будет свободный вечер? Без… – обводит взглядом галдящий зал, – без цирка. Вдвоем.

Вижу в его глазах надежду.

Тлеющие, несмотря ни на что, угольки.

– Саш, прости, но нет.

– Так много работы, Май? – На его лице не остается ничего, кроме усталости.

– Я в отношениях, – решаю выстрелить сразу, без предупреждения.

– Не знал, – морщится Саша. Берет чашку, подносит ее к губам, но возвращает ее на блюдце даже не сделав глотка. – И… это серьезно?

Он, конечно, знает (не без помощи Юли), что после моей давней попытки сходить замуж, я уже много лет ни с кем не встречаюсь в правильном смысле этого слова, и что все мужчины, которые так или иначе появляются в моей жизни – это скорее мимолетное увлечение с грифом «для здоровья».

– Мы собираемся съехаться, – говорю то, что сама для себя считаю лучшим показателем серьезности. До Славы я точно ни с кем ничего такого не планировала.

– Ясно. – Его меланхоличный взгляд заметно гаснет. Не то, чтобы он сверкал до этой новости, но теперь я почти чувствую, как третьим участником нашего разговора становится грусть. – Надеюсь, он хороший человек, Пчелка.

Обсуждать с ним Дубровского и в принципе свою личную жизнь я точно не собираюсь, поэтому ограничиваюсь улыбкой и кивком, мол, не переживай.

Несколько долгих секунд Григорьев смотрит на меня как на предательницу. Возможно считает, что у меня это длится уже довольно долго, а я секретничала. Или потому, что в его картине мира, после всех наших перипетий, мы равно или поздно должны были прийти друг к другу.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать. Наверное, «я рад за тебя». Или «Надеюсь, ты будешь счастлива». Или еще какую-нибудь банальность, чтобы скрыть, как ему на самом деле больно.

Но не успевает.

Его оживший на столе телефон подбрасывает в наш разговор Юлю – ее имя и фото горит на экране телефона, как красный флаг.

Саша хмурится, но не сбрасывает. Смотрит на меня виновато и отвечает:

– Да, Юль. Привет.

Я отворачиваюсь, делая вид, что смотрю на детей. Но я слышу. Я не могу не слышать. Не вставать же мне из-за стола, чтобы не прислушиваться к его разговору – мы же вместе здесь сидит в конце концов. И если бы Григорьев не хотел, чтобы я была в курсе, что они обсуждают, он бы явно сделал это первым.

– Да, мы в «Маке». Все в порядке», —говорит спокойно. Почти… как будто даже мило? – Да, я купил ему бургер, Юль… Хорошо. Да, я понял. Будем в шесть. Тебе тоже.

На этот раз он не кладет телефон на стол, а убирает его в карман джинсов.

Какое-то время молча разглядывает свое отражение в чашке, так что первой нарушить тишину приходится все же мне.

– У вас… перемирие? – Мне даже произносить это неприятно, зная все «пикантные подробности» их отношений после того, как Сашка подал заявление о разводе. А в последние месяцы Юля просто как с цепи сорвалась.

– Что-то вроде того. – Он кивает. Смотрит на свои лежащие на столе руки.

– А… развод? – Хотя, судя по его тону, ответ лежит на поверхности, но мне почему-то хочется, чтобы Григорьев прямо это озвучил.

– Мы… – Он вздыхает. – Мы думаем забрать заявление. Кажется, что сейчас не время. Ради Кирилла – он очень тяжело переживает наш разрыв.

Говорит это, не глядя на меня. Наверное, мне бы тоже было стыдно сознаваться в том, что я решила вернуться к человеку, который буквально весь прошлый год кормил меня дерьмом.

Кто автор идеи «А давай подождем ради сына» – догадаться не сложно. Юля, видимо, окончательно потеряв надежду вернуть внимание Резника и вдруг осознав, что на рынке «невест» такое счастье тоже не сильно котируется, решила снова обработать Сашку. Почему нет? Один раз у нее очень даже получилось развернуть его решение на сто восемьдесят градусов.

Во мне поднимается волна протеста, которую я из последних сил подавляю. Хочется врезать ему пару отрезвляющих пощечин, заорать, что он ведет себя как кретин, что после всего случившегося, уже ничего невозможно склеить. Что в конечном счете, Юля просто сожрет его с потрохами – теперь, когда смотрю на нее не через призму дружбы, а как есть, это кажется наиболее вероятным сценарием их воссоединения.

Но… я продолжаю молча на него смотреть, даже когда Сашка, набравшись смелости, поднимает взгляд, в котором без труда угадывается «Ну давай, скажи правду, ты же этого хочешь».

Он всегда был слишком хорошим.

Во мне нет ни капли сомнения, что он делает это не из-за любви к Юле, а только ради блага сына – и именно это причиняет мне самую сильную боль. Не представляю, как можно жить под одной крышей с нелюбимым человеком и всем их «замечательным бэкграундом».

Но это его грабли – кто я такая, чтобы снова лезть со своим мнением? Один раз я попробовала и усвоила урок на всю жизнь.

Поэтому, вместо морали, собираюсь сказать что-то нейтральное, что-то вроде «Ну… удачи», но на этот раз в наш разговор вторгается уже мой телефон. И сообщение от Дубровского. У меня нет фото Славы на экране, но Сашке достаточно просто мельком глянуть на имя – после чего он, судорожно сцедив воздух сквозь зубы, откидывается на спинку стула.

Первое сообщение на экране: «Смотреть, когда детей нет рядом».

Я заранее ощущаю легкий жар в области висков, оглядываюсь – детвора уже в другом конце зала, увлечены попытками достать что-то из игрового автомата, поэтому смело открываю сообщение.

И… тоже слишком шумно выдыхаю, едва не роняя телефон.

Слава на фото явно только что из душа – стоит перед запотевшим зеркалом в ванной.

Абсолютно голый. Капли воды блестят на широких плечах и стальных мышцах пресса. Взгляд в отражении – хищный, слегка как будто нарочно самовлюбленный, потому что, конечно, он знает, что это фото произведет на меня эффект разорвавшейся бомбы. А мне хочется потянуться пальцем к стеклу, стереть запотевшие части, стратегически прикрывающие самое «взрослое». И именно это делает фото максимально горячим.

Хочется заорать на весь свет, что вообще-то дикпики нужно делать именно ВОТ ТАК!

Но вместо ора я просто всхлипываю, давлюсь воздухом и пытаюсь откашляться.

Сашка с пониманием протягивает свой стаканчик с колой, из которого я делаю пару глотков. Смотрит на меня с выражением «Серьезно? У тебя теперь вот так?» Не осуждает, но как будто для него сам факт существования сообщений с интимными фотками, кажется чем-то очень противоестественным. Я не обижаюсь – до появления в моей жизни Дубровского, я думала о себе примерно то же самое.

Мне вообще кажется, что все самое важное мы сегодня говорим друг другу исключительно невербально.

Я быстро блокирую телефон, бросаю его в сумку и прикладываю к щекам прохладные ладони.

Сашка – мистер, блин, деликатность – от комментариев воздерживается.

Вместо этого бросает взгляд на часы и начинает преувеличенно быстро собираться.

Говорит, что обещал ему весь день играть в приставку. Я понимающе киваю и на ходу придумываю, что нам с племянниками вообще-то нужно в парк. Ксеня и Андрей немного ворчат, что отрываю их от игры, но мы все равно успеваем собраться раньше, чем Сашка.

– Пока, Саш, – я по-дружески приобнимаю его за плечи.

Такси вызываю уже на улице – на этот раз на удивление быстро нахожу нужную машину. Она приезжает ровно через пару минут, и я с наслаждением упаковываю племянников внутрь, сама забираясь на соседнее с водительским сиденье. Слава богу, машина успевает отъехать раньше, чем выйдет Сашка – я бы не хотела еще раз сегодня с ним пересечься. Понимаю, что эта неловкость временная, и что спустя какое-то время мы снова сможет разговаривать как раньше. Наверное. Хотя понятия не имею, как в разговорах с ним избегать темы Юли – меня уже сейчас подворачивает от мысли, что она будет и дальше портить ему жизнь. Возможно, из шкуры вон вылезет, лишь бы сделать наше общение максимально некомфортным или и вовсе свести его к минимум.

Я делаю глубокий вдох. Оглядываюсь на племянников, которые восторженно обсуждают свои игрушки, и достаю телефон. Стараюсь держать так, чтобы на экран не смог упасть ничей, даже случайный взгляд.

Несколько секунд разглядываю фотку, снова плавлюсь и чуть не прошу водителя открыть окно, потому что моментально загораюсь, как будто температура воздуха подскакивает до сорока градусов.

Пальцы летают по экрану, когда пишу ему: «Ты в курсе существования слова «совесть»?»

Слава отвечает через пару минут, пишет, что слово такое он, конечно, знает.

Я: Мог бы иногда ею и пользоваться для разнообразия.

Слава: Я обязательно прислушаюсь к твоим советам, Би (нет)))))

Я: Собираешься меня так весь день мариновать?

Слава: Ага 😉

Я старательно прикусываю нижнюю губу, чтобы не издать рвущийся из груди стон предвкушения.

Слава: Жду не дождусь, когда твои племянники уедут домой. У меня на тебя очень серьезные планы..)

Я: Штаны, надеюсь, не треснут?))

И только через несколько секунд, когда он присылает ржущий до слез смайлик, понимаю, что написала эту пошлятину всерьез, а не просто в своем воображении.

Слава: Штаны, конечно, уже треснули)) есть риск, что к тому времени, как я до тебя доберусь, у меня ни одних целых не останется)

Я отправляю ему тающий в лужицу смайлик, блокирую телефон и переключаюсь на детей.

Это будут самые сложные выходные, определенно.

Глава двадцать шестая

Это последняя коробка. Самая маленькая. И самая интимная.

Я приношу ее из своей квартиры, пока Слава в душе – смывает с себя рабочий день.

В ней нет ни одежды, ни книг, а только мои маленькие утренние и вечерние помощники – уходовые средства, мази, кремы, косметика. Духи – само собой. Большую часть всего этого нужно «поселить» в ванну, так что пока она занята, я быстро завариваю в маленький прозрачный заварник чай – бросаю туда немного черного листового чая, горсть ягод облепихи и пару слайсов имбиря. Именно в такой вариации мы со Славой любим больше всего. В ванну к нему не вторгаюсь не потому, что стеснясь – боже, после того, что Дубровский вчера сделал со мной в постели, слово «стыд» можно официально вычеркнуть из моего лексикона! Просто любой наш слишком тесный контакт с минимум одежды обязательно заканчивается сексом. Причем, кажется, уже в равной степени и по моей, и по его инициативе.

Почти всю неделю мы занимались переездом – на этот раз серьезно, так что теперь мне уже не нужно красться в трусах по площадке, потому что теперь все мои вещи живут в его гардеробной. Их примерно… раза в три больше, но я ни разу не слышала, чтобы он был этим недоволен. Наоборот – ему как будто даже нравится, что теперь все его ранее пустующие полки заняты мной.

Перетащили мои пледы и постельное белье, так что теперь на его кровати – мои хлопковые наволочки и простыня.

Затык – незначительный – случился только с книгами, потому что наши с ним коллекции оказались поразительно… похожи. Но, подумав, мы сошлись во мнении, что все равно не будем избавляться от дублей.

Когда Дубровский выходит из душа в одном полотенце на бедрах, я проскальзываю внутрь и ставлю коробку на тумбу возле раковины, разглядывая совершенно пустые хромированные полки. Там только бритва, шампунь, гель для душа и лосьон после бритья. Идеальный, брутальный, мужской мир.

Я деловито открываю коробку и начинаю «вторжение».

На стеклянную полку выстраиваются в ряд мои сыворотки, кремы, тоники. Яркие, цветные, пахнущие миндалем, розой и сандалом. Это и правда выглядит как захват территории, и я весело хихикаю себе под нос, раз за разом все дальше сдвигая в сторону его скромные три флакона.

– Это что, химическая атака? – Дубровский смотрит на мою батарею флаконов с театрально подчеркнутым ужасом.

– Это называется «уход», Дубровский, – фыркаю, продолжая расставлять свои сокровища. – Некоторым из нас недостаточно одного куска хозяйственного мыла на все случаи жизни.

– Хозяйственного? – Он картинно обижается, подходит ближе. Его тело излучает жар и запах геля для душа – свежего, без навязчивой отдушки. – Этот кусок, между прочим, с активированным углем.

Берет из коробки одну из моих баночек. Маленькую, розовую. Читает этикетку.

– «Сыворотка-флюид с улиточной слизью»? – Смотрит на меня так, как будто я принесла в дом живого единорога. Уголок его рта дергается от сдерживаемого смеха. – Это не шутка?

– Абсолютно, – отбираю у него флакон и торжественно ставлю рядом с флакончиком лосьона после бритья. Подвигая бедолагу еще немного к краю. – Хочешь, чтобы я и в пятьдесят выглядела так, будто мне тридцать?

– Тридцать? Я думал тебе восемнадцать, малышка. – И тут же обнимает меня со спины, утыкается носом в шею, вдыхая аромат с кожи, едва ощутимо, до мурашек нежно, прикусывая ее зубами. – Ты пахнешь, как кондитерская…

– Надеюсь, ты не против трахать макарун? – Отклоняю голову, подсказывая, что целовать меня можно и нужно смелее, грубее.

– Би, я бы трахал тебя даже если бы ты пахла как Тет-де-муан[1] , – его губы перебираются на мое плечо, пока пальцы тащат вниз накинутую поверх топа его толстовку.

Коробка моих сокровищ заполнена еще на половину, но я уже поплыла в его руках.

Эта неделя превратила нас в двух наркоманов. Мы не можем насытиться друг другом: занимаемся сексом по утрам, доводя друг друга до судорог и опозданий на работу, переписываемся пошлыми, откровенными сообщениями в течение дня, ужинаем наспех – и снова занимаемся любовью, яростно и голодно.

Можно абсолютно смело констатировать, что столько секса за эти несколько недель у меня не было даже за всю жизнь.

– Слаааав… – выдыхаю, откидывая голову ему на плечо, – мне нужно закончить…

Хотя если он сейчас остановится – то обязательно услышит от меня парочку ласковых.

– Ты уже закончила, – бормочет Дубровский. Его ладонь скользит под мой топ, находит грудь. – Захватила мою ванную, кухню, постель и голову. Тебе мало, Би?

Разворачивает меня к себе. Целует. Глубоко, атакуя языком так по-собственнически, что как-то сопротивляться у меня нет ни единого шанса, а самое главное – желания. Я отвечаю, царапая широкие, еще немного влажные плечи, прижимаюсь всем телом к горячей, голой коже.

Я была готова капитулировать примерно в ту же секунду, когда увидела его в этом крохотном полотенце. Готова тащить его в спальню уже сейчас, к черту баночки, вообще плевать на них, пусть горят синим пламенем…

Но из недр глубоких карманов его толстовки, которая задержалась на мне исключительно чудом, раздается настойчивая телефонная трель. Я полна решимости игнорировать даже если это предупреждение о надвигающемся Армагеддоне, тянусь за телефоном, чтобы сбросить вызов и поставить на беззвучный, но имя «Форвард» вносит коррективы даже в этот отчаянный план.

Я не то, чтобы мгновенно, но трезвею. Атмосфера в ванной потихоньку остывает.

Слава тоже видит имя абонента, разворачивается, чтобы уйти, но я придерживаю его за локоть. Одними губами говорю: «Не уходи». Он секунду медлит, а потом прислоняется к дверному косяку спиной, скрещивает руки на груди и наблюдает. Без какого-либо негатива, просто смотрит.

– Да, Павел Дмитриевич, – как всегда при разговорах с ним, стараюсь, чтобы голос звучал официально и без намека на мою личную вовлеченность.

– Майя, добрый вечер. Не отвлекаю?

– Вообще-то… – Бросаю быстрый взгляд на полуголого Славу и придерживаю большим пальцем ползущий вверх уголок рта, – я была немного занята. Но я слушаю.

– Ну и задачку вы мне подкинули, Майя. – Его голос в динамике – тихий и почти безразличный, но я знаю, что он всегда переходит именно на этот тон, когда на кону что-то значительное. Догадываюсь, что речь идет о флешке и документах, которые передала Людмила.

– Нашли что-то значительное? – Боюсь заранее радоваться, но все равно мысленно воображаю красную рожу Резника.

– Я бы не назвал это только «значительным» … – Еще одна его любимая уловка, поэтому не спешу расстраиваться. – Скажем так, у вас есть все шансы поквитаться с этим подонком. Но это определенно не телефонный разговор. Давайте обсудим лично?

Мое сердце пропускает удар. Неужели?..

– Конечно, когда вам удобно?

– Завтра. За обедом. В «Атмосфере». В час.

– Я буду.

Прячу телефон в карман и поглядываю на Славу, отмечая, что тишина в ванной вдруг стала немного более напряженной, чем мне бы того хотелось. Хотя Дубровский смотрит на меня без намека на злость или раздражение. Я бы сказала, что его беспокоит не факт моего общения с его отцом, а причина, по которой Форвард звонит мне в десятом часу вечера.

– Это по поводу той флешки, – объясняю.

Он кивает. Ждет продолжения.

– Я… я не знала, к кому еще обратиться, Слав. Я не могла отнести это Орлову, потому что если бы там не было ничего существенного, это выглядело бы как… ну, скажем, как моя попытка на прощанье хоть как-то испортить Резнику жизнь. А сама я в этом ничего не понимаю. – Слежу за его реакцией, но он по-прежнему спокоен. – Поэтому я обратилась к твоему отцу – у него достаточно ресурсов, чтобы разобраться с этим ребусов. Кроме того…

– … его особенное отношение к тебе, – заканчивает за меня Дубровский, когда пауза затягивается.

– Это просто работа, Слав. Была, – добавляю с легким нажимом.

Мысленно готовлюсь отбивать упрек и пережить нашу первую ссору, но Слава, подумав еще немного, дергает плечом, подходит и берет мое лицо в ладони.

– Ты сделала то, что считала нужным, Би, – говорит он серьезно, но в серебряных глазах – полное, безоговорочное принятие. – Я тебе доверяю. Мне просто не по себе, что ты собираешься воевать с этим пидаром. Я про Резника. Может, я лучше ему рожу начищу?

Моя безрассудная часть охотно на это соглашается, но голос разума берет верх.

Мордобой, даже если Резник его на двести процентов заслужил, ничего не изменит. А я хочу сделать так, чтобы у этого мудака был пожизненный волчий билет. Поэтому я целую своего брутального красавчика в подбородок и говорю, что его руки слишком хороши, чтобы пачкать их об кусок дерьма. По недовольному выражению лица вижу, что ему очень неохота отказываться от этой идеи, но он, как обычно, прислушивается.

– А это для чего? – Слава заводит руку мне за спину, достает из коробки прозрачную тубу с темно-зеленым наполнением. Понимаю, что таким образом ставит точку на этом (по крайней мере на сегодня).

– Это маска для лица.

– Выглядит как то, что может вытечь из зомби, – морщится он.

И не успевает ничего предпринять, когда я, быстро свинтив крышку, выдавливаю немного на палец и мажу ему нос. Просто стоит и смотрит на меня с многозначительным взглядом а ля «Ты же сейчас это сотрешь, да?» Я не стираю, я выдавливаю еще немного и старательно мажу ему лицо.

Примерно через тридцать секунд откровенных издевательств, Слава сгребает меня в охапку, крепко держит и начинает звонко расцеловывать, так, что я тоже покрываюсь «трупными пятнами». А потом тащит обратно под душ.

Утром я открываю глаза минут за десять до будильника, уже по привычке.

Мы с Дубровским спим, запутавшись друг в друге. Моя нога – на его бедре, его рука – у меня на талии. Обожаю эти первые сонные минуты, когда ничто не мешает разглядывать мне его спящего – расслабленного и правда посапывающего, как медведь.

И в эту тишину, как выстрел, врывается резкая, металлическая трель.

Я вздрагиваю, окончательно просыпаясь, потому что на этот раз звонит его телефон.

Слава кого-то глухо материт во сне, шарит рукой по тумбочке.

– Да, – отвечает обрывистым, хриплым и раздраженным голосом.

Слушает, пока пальцы блуждают по моему плечу. А потом замирают.

– А теперь еще раз, медленнее. – Сон слетает с него за миг.

Резко садится. Включает лампу на тумбочке, и свет больно бьет по глазам.

– Кто? – спрашивает ледяным тихим голосом. – Когда подали заявку?

Что-то случилось – Дубровский вскакивает с кровати совершенно голый, прижимает телефон плечом, натягивает боксеры, идет до гардеробной.

Я подтягиваю покрывало к груди, не рискуя приставать с вопросами. Но по тому, как напряглись его плечи, и как Слава сосредоточено потирает затылок, и так понятно – это явно не те новости, которые ждешь услышать в шесть утра.

– Да, я понял, – бросает в трубку, замирает посреди комнате. Слышу короткое отрывистое «Пиздец» и чуть громче, уже явно своему собеседнику: – Хорошо.

Слушает еще секунду, заканчивает разговор, какое-то время смотрит на аккуратно развешенные ряды моих вещей – и только потом поворачивается. Лицо в эту минуту у него такое… Мне сразу хочется выбраться, обнять и сделать все, чтобы он больше никогда не смотрел вот так, даже если этот взгляд предназначен не мне, а, скорее всего, тому, кого в этой комнате в принципе быть не может.

– Что случилось? – подбираюсь к краю кровати, перебирая в голове вообще все на свете сценарии, включая падание метеорита.

– Кажется… – Слава хмурится, перед тем как произнести это вслух, явно еще раз гоняет инфу в голове. – У меня хотят спиздить двигатель…

Пока я пытаюсь осознать, что значат эти слова – у меня ступор – Дубровский начинает двигаться. Без паники, не делая никаких резких движений, но от него настолько фонит концентрированной яростью, что я невольно подтягиваю одеяло еще выше, укрываясь уже почти с головой.

Не кричит и не размахивает руками. Просто одевается – методично, резко, как поднятый по тревоге солдат. Натягивает первые попавшиеся джинсы и свитер.

Мне кажется, что именно так ведет себя хищник, на чью территорию зашли чужаки и все там изгадили.

– Слава? – осторожно шепчу я.

Он не оборачивается, поправляет воротник и садится на край кровати рядом, спиной ко мне. Вижу, как напряглись его плечи. Мягко кладу на них ладони – Дубровский делает рваный вдох, не глядя кладут руку сверху и переплетает наши пальцы.

– Я могу хоть чем-то помочь?

– Боюсь, что нет. – Чмокает костяшки моих пальцев.

Поднимается, через плечо бросает, чтобы поспала еще сколько получится, сует ноги в ботинки и выходит.

Я, конечно, не сплю. Просто сижу в кровати и гоняю туда-сюда его слова о том, что кто-то пытается украсть его детище. Все эти технический тонкости про патенты для меня – дремучий лес. Знаю только, что потерять патент на свой эксклюзив – страшный сон любого разработчика.

На всякий случай проверяю свою корпоративную и личную почту, но там, конечно, только рабочие документы. Попытаться все равно стоило.

В офис приезжаю чуть раньше, потому что сидеть дома в неведении уже просто не могу.

Офис живет своей обычной жизнью. Я иду через проходную и даже пропуск пищит ровно так же, как и всегда. Никакой паники и суеты.

На моем этаже сотрудники столпились у кофейного автомата, когда прохожу мимо и прислушиваюсь, то не улавливаю ничего интересного – типичная болтовня о прошедших выходных.

Господи, впору задуматься, все ли в порядке с моей головой – может, вся эта история с двигателем мне просто приснилась? На ходу набираю Славе короткое «Дай знать, как что-то прояснится» и он почти тут же отвечает коротким «Ок». Значит, не приснилось.

– Доброе утро, Майя Валентиновна, – улыбается в приемной Маша. – Кофе как обычно?

– Доброе, Маш. Да, пожалуйста. И… что у нас нового?

– Кирилл Семенович уже на месте, просил вас зайти.

Орлов уже вернулся?

Я всю неделю его ждала, а теперь, когда самое время бодро бежать «сдаваться» с заявлением, сердце почему-то предательски дергается.

– А еще тут какой-то… кипеш с утра, – добавляет уже едва ли не шепотом, хотя дверь в приемную закрыта и кроме нас здесь больше никого нет.

Подаюсь вперед, более чем явно показывая заинтересованность, но Маша молчит.

Боже, если бы на ее месте была Амина, у меня на столе уже лежала бы стенограмма каждого сказанного в нашей «башне» слова.

– Маш, я жду, – приходится поторопить.

– Орлов вызвал на экстренное совещание весь юридический отдел. Вообще весь. Уже час о чем-то ругаются. – И добавляет, как будто вскрывает гостайну. – Громко.

Киваю, как будто просто принимаю к сведению.

– Понятно. Спасибо, Маша.

Примерно полчаса пью кофе, ожидая, пока из приёмной Орлова придет ответ его секретарши – отправила ей письмо с просьбой застолбить для меня хотя бы пятнадцать минут. Потом переключаюсь на работу, но мысли рассеиваются.

Слава молчит. Я пару раз порываюсь еще раз предложить ему своему помощь, но в итоге совсем отказываюсь от этой мысли. Чем я могу ему помочь? Перетягивать внимание и время на болтовню, когда у него там каждая минута на счету?

В итоге ни через час, ни через два, в приемную Орлова меня так и не вызывают.

Но когда выхожу в туалет, то там уже никто о погоде и похмелье не болтает. Или мне так только кажется?

В когда до полудня остается примерно полчаса, раздается резкий, требовательный звонок по внутренней связи. Это секретарша Орлова и я сразу понимаю, что что-то не так, потому что вместо того, чтобы маякнуть мне, когда к нему можно будет зайти, в трубке раздается ее довольно резкий голос:

– Майя Валентиновна, Кирилл Семенович ждет вас у себя. Немедленно.

– Уже иду.

– Кирилл Семенович просил, чтобы вы зашли за Резником. Вас ждут вместе.

От этого небольшого уточнения у меня холодеют ладони. Орлов, конечно, как никто в курсе наших с Резником «теплых отношений» и обычно старается не сводить нас вместе, а тем более не инициирует наше взаимодействие больше необходимого.

Бросаю взгляд на часы – до назначенного обеда с Форвардом я уже точно не успею, ну разве что Орлов собирается нас просто чтобы поздороваться, а это явно не так. У меня нет ни единой зацепки, но я ни капли не сомневаюсь, что разговор так или иначе пойдет о двигателе Славы.

Пока иду по коридору, подношу телефон к уху и мысленно заклинаю Форварда ответить так как он обычно отвечает – молниеносно. Но на этот раз он как нарочно медлит – приходится топтаться у лифта, дожидаясь ответа.

– Павел Дмитриевич, добрый день. Боюсь, наш с вами обед придется перенести на… я сейчас даже не могу сказать, какое время.

– Ничего переносить не нужно, Майя, – спокойно, как удав отвечает он. И добавляет: – Я буду у вас через пятнадцать минут.

– Что-то случилось? – решаю на всякий случай уточнить. Обычно, все вопросы, связанные с коммуникацией NEXOR Motors и «Синергии» он решает через меня, ездить сюда самому – не царское дело.

– Что-то случилось, – отзеркаливает мои слова Форвард, но уже без вопросительной интонации. Увидимся на месте, а потом обсудим наш обед.

Эти интонация мне хорошо знакома – обычно он врубает приказной тон, когда ситуация не предполагает реверансов и пространства для маневра. Когда мне нужно просто строго следовать выданной им инструкции.

Поэтому просто киваю – он не может этого видеть, делаю рефлекторно – и захожу в лифт.

Резник у себя в кабинете – его секретарша, которую мы за глаза зовем «Бабой Ягой», потому что она против всех – смотрит на меня испепеляющим взглядом. Как обычно оценивая вид с ног до головы. Хочется на минутку забыть о корпоративной этике и субординации, и рассказать ей историю о тех женщинах, которым «повезло» быть в фокусе его внимания. В том, что этот мудак трахает и ее тоже, даже не сомневаюсь.

«Баба Яга» пытается загородить мне вход в его кабинет – сквозь полуприкрытую дверь слышу, как он с кем-то разговаривает по телефону и смеется – но я пускаю в ход одно из тех выражений лиц, которые подсмотрела у Форварда. Смотрю на нее так, чтобы ноги сами увели ее в сторону, еще до того, как к такому же решению придет голова.

Увидев меня, Резник хмурится, бросает в трубку «перезвоню» и отключается.

– Чем обязан, Франковская? – В его голосе – неприкрытое раздражение.

– Нас ждет Орлов, – на него смотрю ровно так же, как секунду назад – на его грымзу в приемной. И на него тоже действует, хоть и менее очевидно. Все-таки за эти месяцы Форвард хорошо меня натаскал, и если честно, скучать за его «уроками» я буду не меньше, чем за своей работой в «NEXOR».

– У меня сейчас важный разговор, – бросает Резник.

– Немедленно. – Простреливаю его холодным взглядом. – Обоих.

На его лице на мгновение мелькает тень беспокойства, но он тут же ее гасит.

Натягивает маску озабоченного, но уверенного в себе руководителя.