Текст книги "Запрещенные слова. книга 2 (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 32 страниц)

Не дожидаясь приглашения, сажусь на плед, подтягиваю колени к груди, и беру виноградину. Она сладкая, прохладная, идеально вкусная как раз для этого момента.

– Ты всегда такой… предусмотрительный, – пытаюсь расслабиться, поймать момент и бросаю на него взгляд.

Слава садится рядом, слишком близко, и его колено слегка касается моего. Я делаю вид, что не замечаю, но мое тело реагирует быстрее, чем разум – кожа словно электризуется, начинает покалывать под одеждой, и даже мой мешковатый свитер вдруг становится слишком… тесным.

– Только когда хочу произвести впечатление. – Слава слегка жмурится, откидываясь на локти. Его свитер чуть задирается, обнажая полоску кожи над ремнем джинсов, и я тут же отвожу взгляд, злясь на себя за эту слабость. – Ну, и как тебе мой сервис? Пятизвездочный?

– Три с половиной, – фыркаю, но мой голос звучит мягче, чем я планировала. Снова – слишком игриво, как бы я не пыталась этого избежать. – За креативность плюс, за самодовольство минус.

Он смеется – низко, гортанно, и этот звук отдается где-то внизу моего живота. Превращает спазмы в сладкую щекотку, которую я безуспешно пытаюсь заесть виноградом. Слава тянется к корзинке, берет персик и не сводя с меня глаз, жадно откусывает.

Его губы блестят от сока.

Я ловлю себя на том, что слишком долго на них залипаю. А он, заметив это, намеренно медленно облизывает губы, прежде чем ухмыльнуться.

– Что, Би, уже повышаешь оценку? – Его голос становится еще ниже, хрипотца в нем настолько эротичная, что я чувствую, как жар заливает шею.

– Мечтай, – огрызаюсь, но, по-моему, только еще сильнее выдаю свои мысли.

Чтобы занять руки, беру стаканчик, наливаю сок и делаю жадный глоток. Кисло-сладкий вкус помогает отвлечься, но ненадолго, потому что Слава наклоняется чуть ближе, и я чувствую тепло крепкого плеча, даже почти его не касаясь.

– Ты такая напряженная. – В его голосе больше нет насмешки. Только любопытство и что-то ещё, что я пока никак не могу расшифровать. Забота? Нежность? – Все жду, когда же ты, наконец, расслабишься. Хоть на минуту.

– Я расслаблена, – лгу, и он тут же фыркает, будто поймал меня на чем-то очевидном.

– Ага, конечно. У тебя на совещаниях именно такое лицо. Ты, конечно, очень секси, когда так хмуришься и поправляешь волосы, но… – Дубровский наклоняется еще ближе, и теперь его лицо всего в паре сантиметров от моего. – Расслабься, Би. Никто не увидит.

Я замираю, потому что его дыхание касается моей щеки.

Серебряный взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на губах, и я точно знаю, что он делает это нарочно. Слава играет, провоцирует, и – черт! – это работает.

Я надеюсь, что успеваю отвернуться до того, как он услышит мой слишком однозначный резкий вдох, и беру еще одну виноградину.

– Ты невыносим, – бормочу я, как будто ставя этот не_дружеский флирт на паузу, но уголки губ все равно предательски поднимаются, выдавая улыбку.

– А ты до сих пор не задала свой вопрос, – парирует Слава, возвращаясь к своей расслабленной позе. – Ты бы просто ради «поболтать» точно не решилась на эту авантюру. Давай, Би, выкладывай. Что такое важное ты хотела спросить? Про мои девятнадцать я не врал, если что.

– Господи, Слава! – Я закатываю глаза, но смех все равно рвется из груди слишком очевидными толчками. – Никто и не ставит под сомнение твою «соломинку для коктейля».

– Что? – Он вопросительно выгибает бровь. Ту, что с пирсингом.

Я машу рукой, типа, «не обращай внимания».

Делаю еще глоток сока.

Момент слишком идеальный – море, звезды, плед, его близость. Хочется растянуть его на дольше, насладиться всем этим, но жгущий изнутри вопрос, все равно не дает покоя. Мне почему-то хочется узнать именно его мнение. Как друга? Да ну какой к черту «как друга». Мне кажется, если я еще раз озвучу что-то на тему нашей «фрэндзоны», Дубровский просто рассмеется мне в лицу. И будет прав.

Я делаю глубокий вдох, смотрю на темную воду, и наконец решаюсь.

– Слав, – голос звучит тише и напряженнее, чем мне бы хотелось. Я же ничего жизненно важного не спрашиваю – можно не быть такой серьезной. – Что ты думаешь… о женщинах, которые ставят работу на первое место? Ну, знаешь, тех, кого называют карьеристками.

Он молчит несколько секунд, и мои плечи начинают невольно напрягаться.

Я знаю, что он не станет шутить с вопросами, которые, очевидно, для меня важны, но все равно почему-то жду подвоха и насмешки. Ничего такого не происходит, место этого Слава смотрит перед собой сосредоточенно и серьезно. В серебряных глаза нет ничего и близко похожего на иронию.

– Ты имеешь в виду женщин, которые знают, чего хотят, и идут к этому, не оглядываясь на то, что там болтает общество? – Бросает короткий взгляд и снова отворачивается.

А я давлю в себе острый порыв уже за одно только это броситься ему на шею и расцеловать. Но сижу, кажется, почти как отличница, держа одну ладонь на колене, а второй сжимая стаканчик.

– Я думаю, что это круто, – продолжает Дубровский. – Идти за своей мечтой – это не про пол не про «мальчики могут, девочки – не должны». Это про характер. Если кто-то хочет взобраться на свой Эверест, карьера это или искусство, или что угодно еще, это их право. И никто не должен заставлять их сворачивать только потому, что «так принято».

Я все равно пытаюсь найти в его словах подвох, но нахожу там только честность и твердость. Почему-то точно знаю, что это не просто красивые правильные слова, чтобы влить их мне в уши ради расположения. Да и зачем это ему? И так понятно, что я поддамся на любую горячую провокацию. Вчера ему для это было достаточно просто оккупировать языком и «штангой» мой рот.

Слава откидывает прядь волос со лба, и продолжает, уже чуть иронично:

– Ты же про то общество, которое сначала говорит: «Иди, работай, добивайся», а потом, когда женщина делает именно это, ей заявляют: «Э, нет, ты же должна рожать, готовить борщ и быть тихой»? А если она выбирает семью, то потом то же общество скажет: «Ну и чего ты добилась? Сидишь дома, ничего не сделала». Это, блять, лицемерное общество. И если твоя мечта – карьера, иди за ней. Дети, семья – это будет, когда они тоже станут твоей мечтой. Неважно, на взлете или на пике. Главное – быть честной с собой.

Я молчу, переваривая его слова. Они звучат так… чертовски правильно. Как будто Слава озвучил то, что я всегда чувствовала, но уже отчаялась найти человека, который бы разделял мои взгляды на жизнь. Потому что, ну ведь так принято, что женщина должна хотеть размножаться и служить, хотя я уже устала доказывать, что не против детей и семьи, но – когда буду готова я, именно я, а не то самое «общество».

Пока пальцами нервно тереблю край пледа, Слава перекатывается на бок, подпирает кулаком голову и смотрит на меня – серьезно, но… все равно с нежностью? Это ведь нежность? Или я себе снова что-то фантазирую?

– Ты правда так думаешь? – Ставлю стаканчик на землю и обхватываю руками колени. Мне совсем не холодно, но если не буду за что-то держаться – точно дам волю рукам, уберу упавшую ему на глаза челку, хотя именно вот так – он просто идеальный. Ходячий, господи ты боже мой, секс.

– Я именно так и думаю, – Губы Славы растягиваются в мягкой улыбке. – Я живу один с восемнадцати лет, Би. Я умею готовить, стирать, убирать. Если мне нужна помощь, я нанимаю клининг. Если хочу поесть, но лень готовить самому – заказываю доставку или иду в ресторан. Жизнь слишком короткая, чтобы тратить ее на ритуалы, которые на хрен никому не нужны. И если моя женщина хочет строить карьеру, я буду рядом – не для того, чтобы тянуть ее назад, а чтобы подставить плечо. Или, знаешь, подвезти на байке, когда она устанет от всего этого дерьма.

Он подмигивает, с нотками той самой почти мальчишеская искренности в голосе, которая заставляет меня отпустить внутренние тормоза и, наконец, улыбнуться во весь рот. Я смотрю на его растрепанные волосы, на татуировки, выглядывающие из-под рукава и на ключице, на сильные руки, крепкие длинные ноги, загоревшую кожу в прорезях джинсов – и чувствую, что могу дышать свободно.

Что сейчас не нужно притворяться, защищаться, а тем более – доказывать.

Он видит меня насквозь. И, кажется, ему нравится то, что он видит.

– А ты не боишься, что я… – Спотыкаюсь, мысленно бью себя по губам. – Что такая женщина будет слишком… независимой? Ну, знаешь, не как у всех.

Слава смеется, и его теплый заразительный смех смахивает на ответ на этот вопрос и на все остальные – тоже.

– Би, я не хочу «как у всех». Я хочу так, как будет у меня. – Он наклоняется ближе, перекатывается на живот, и его хрипловатый голос становится невыносимо соблазнительным. Точно так же он мог бы начитывать горячие сцены из женских романов – и озолотился бы на этом. – Мне нужна женщина, которая знает, чего хочет. И если она хочет карьеру, достигаторство и меня – отлично, я сделаю все, чтобы она об этом не пожалела.

Его слова повисают в воздухе, и я чувствую, как моё сердце замирает. Я смотрю на него, и в голове мелькают картинки – мы вдвоем, смеемся над чем-то глупым, катаемся на его байке или гоняем на моей «Медузе», и иногда за рулем я, даже несмотря на то, что машина несется на сумасшедшей скорости, спорим о какой-нибудь ерунде, обсуждаем книги – но уже не через экран, а…

Я успеваю отвернуться до того, как все это будет написано крупным шрифтом у меня на лбу. Надеюсь, что успеваю. Мне отчаянно не хочется, чтобы Слава решил, что я завела этот разговор, чтобы навязать себя на своих же правилах. Звучит странно, но вдруг? Мы можем часами разговаривать о книгах и обсуждать старые фильмы, но когда речь заходит о чем-то личном – мой язык моментально теряет гибкость. Уверена, что и сегодняшний разговор я буду гонять в голове все завтрашнее утро и ругать себя за то, что говорила слишком прямо или, наоборот, слишком завуалировано, и выглядела очень смешной.

Я давным-давно так не тушевалась перед мужчинами.

И тем более мне даже в голову не могло прийти, что начну вести себя как нецелованная старшеклассница с тем из них, который даже младше меня. Хотя, боже… Я могу сходу назвать десяток своих более зрелых ухажеров, которые на фоне Славы с его поступками и рассуждениями, выглядели бы просто выпускниками детсада.

Я пытаюсь переключить свои мысли – на шумящее внизу море, на вкус воздуха, который здесь особенный – пропитанный… свободой как будто. Но голова все равно накрепко забита Славой, несмотря на то, что он совсем рядом. Я пытаюсь удобнее устроиться на пледе. Обхватываю колени, и не старюсь не пялиться на Дубровского слишком долго. Но его присутствие – как магнит. Его плечо рядом, его дыхание, его запах лайма и соли – все это заполняет пространство, как будто нарочно не оставляя мне шанса спрятаться. Я тереблю край стаканчика с соком, пытаясь собрать мысли, но они разбегаются, как звёзды над головой.

Слава укладывается на спину, закладывает руки за голову. Пока я тут сижу словно на сковородке, он выглядит максимально расслабленным, как будто мое присутствие для него абсолютно естественная вещь. Как будто наша близость только мне так сильно играет на нервах.

Я отвожу взгляд, но делаю это слишком поздно – Слава поворачивает голову, замечает. Его губы растягиваются в знакомой дразнящей улыбке.

– Слушай, Би, – начинает он, и его голос звучит ниже, чем до этого. – Хочу извиниться за вчера. В ресторане. Это не был пьяный подкат.

– Ну, не настолько ты был пьян, чтобы это смахивало на подкат, – слегка поддергиваю. Хотя на самом деле он не выглядел пьяным. Я после двух бокалов вина явно творила бы большую дичь.

– В любом случае – прости, Би.

– Только за это? – спрашиваю – и добавляю в голос легкую насмешку. – А за все остальное – трогал, намекал на всякое, грязные словечки – не извиняешься?

Он смеется – низко, гортанно, и этот звук пробирает меня до костей.

Немного щурится, когда смотрит на меня снизу вверх, проводит языком по нижней губе. Как будто нарочно – хотя, конечно, нарочно, – прихватывает зубами колечко. Кажется, я на минуту забываю о своем обещании не смотреть на него слишком долго, потому что взгляд прилипает к этим выразительным губам как намагниченный.

– За это я извиняться не буду, – почти шепотом говорит Дубровский. – Потому что, Би, тебе это нравится. Не ври.

Мое лицо вспыхивает, и я отворачиваюсь, пряча улыбку. Он невыносим, но абсолютно прав. Беру ломтик сыра, чтобы просто занять руки, и бросаю на Дубровского строгий, как мне кажется, взгляд. Не исключено, что смотрю на него как кошка на сметанку.

– Надеюсь, ты в таком виде за руль не садился, – стараюсь замаскировать очевидное «надеюсь, ты не пристегивал Алину в машине и не остался у нее ночевать, после того, как подвез». – Это было бы уже не смешно.

Слава моментально становится серьезным.

Его улыбка гаснет, и он смотрит на меня так, будто я затронула что-то святое.

Поднимаю ладони в капитулирующем жесте и одними губами говорю: «Прости, не убивай, пожалуйста».

– Нет, конечно. – Голос у Дубровского очень серьезный. – Я никогда не вожу сам, если выпил. Даже глоток. Это… – Он замолкает, отводя взгляд к морю, и я вижу, как напрягаются его скулы. – Серьезно, Би.

Я понимаю, к чему он.

Я не сильно копалась в подробностях той аварии, картинки которой даже сейчас, даже зная, что все в прошлом и его жизни точно ничего не угрожает, все равно вызывают у меня приступ легкой паники. Но пару раз натыкалась на обрывки, в которых сквозил прямо намек на то, что водитель байка был пьян и по его вине чуть не пострадали невинные люди.

Между наим снова повисает затяжное молчание, но оно не тяжелое, а, скорее, меланхоличное. Достаточно уютное. Несмотря на напряженную ноту на которой случается новая пауза. Я отправляю ломтик сыра в рот, сосредоточенно жую и собираюсь с духом. Вопрос, который жжет изнутри, уже все равно не оставит в покое. Знаю, что он рискует, делясь со мной чем-то личным, но я тоже хочу быть честной. Хочу знать его. Настоящего.

– Слава, – начинаю потихоньку, на мягких лапах. – Я… читала про ту аварию.

Замолкаю, ожидая его реакции.

Он не двигается, не предпринимает попытки закрыть мне рот или любым другим способом дать понять, что мне лучше не совать свой длинный нос в его прошлое. Один раз ему это точно не понравилось, и если он снова хотя бы намекнет, что это не моего ума дело – я просто разом похороню все вопросы и больше никогда ни о чем не спрошу.

Воздух между нами становится гуще.

Мы смотрим друг на друга: я – с немым ожиданием, Слава – с немым одобрением.

– Расскажешь, что тогда случилось? – спрашиваю – и мысленно скрещиваю пальцы.

Он молчит несколько секунд, и я уже думаю, что все-таки перегнула, что его молчаливое разрешение мне просто почудилось. Но потом Слава выдыхает, откидывает голову назад и смотрит на звезды. Его профиль – резкий, почти скульптурный, с красивой идеальной линией носа – кажется еще красивее в свете фонаря.

– Я тогда ехал примерно в такое же время, как сегодня. – Его голос спокойный, без тени раздражения на меня или жалости к себе. – Дорога была мокрая, после дождя. Какой-то придурок на внедорожнике решил, что правила – не для него. Подрезал меня на повороте, я не успел среагировать. Байк ушел в занос, я вылетел на обочину. Асфальт, знаешь, не самый мягкий матрас.

Он усмехается, но в голосе нет ни капли веселья.

Я пытаюсь представить это – и сглатываю.

Скорость, тьма, скрежет металла.

Перед глазами – залитая кровью рука на асфальте.

Пальцами неровно сжимаю плед. Слава смотрит на меня, будто проверяя, готова ли я слушать дальше. Киваю.

– Не люблю оправдываться, Би, но в той хуйне реально виноват не я, – продолжает он, и на этот раз в простуженном голосе появляется легкая горечь. – Но как только прозвучала фамилия «Форвард» – журналисты набросились как стервятники. Мой отец…

Слава делает паузу, и я замираю, потому что это впервые, когда он называет Форварда старшего – отцом. К гадалке не ходи, что по какой-то причине ему это реально трудно.

– У него тогда был сложный период. Он сильно кому-то мешал, была дана отмашка «подвинуть». Пресса докопалась, что у важного правительственного чиновника, оказывается, есть незадекларированный доход и дивиденды, и… В общем, ты понимаешь. А тут еще и сынок влетает в аварию. Они раздули это до небес – мол, папаша покрывает своего оболтуса, который гоняет пьяным. Полная чушь, но ты же знаешь, как это работает – сначала появляется какой-то «неназванный источник» или «инсайд», вбрасывается «не потвержденная информация». А потом уже никто особо не вспоминает, что никакого официального заявления не было и что вся эта мудотня – просто говно не вентилятор. Правда никому не нужна, главное – заголовки.

Боль за него нарастает внутри снежным комом. Слава говорит спокойно, без надрыва, но я вижу, как напрягаются его плечи, как он пару раз сжимает в кулак лежащую на пледе ладонь. Он не жалуется, не просит сочувствия. Он просто делится.

– А шрамы… на животе… – Спрашиваю уже почти шепотом. – Они оттуда?

Слава секунду медлит, а потом, когда молча задирает свитер, обнажая живот, в его взгляде мелькает что-то похожее на уязвимость. Его татуировки сверху я примерно видела – там змея, путина, руны, черти, колючки. Это целое многогранное сложное полотно. И шрамы – мельком – тоже видела. Но сейчас он дает возможность рассмотреть без спешки, ближе – тонкие, белёсые линии пересекают кожу, некоторые скрыты под чернилами, но другие – глубже, неровные, тянутся к бокам. Там, где татуировок нет, видны следы ожогов – шершавые, чуть розоватые пятна. Мой взгляд замирает, и я чувствую, как горло сжимается.

Хочется потрогать, но я даже не знаю, больно ли ему, когда… чужими руками.

Почему-то кажется, что с моей стороны это будет вершиной наглости, поэтому не рискую и просто смотрю.

– Это еще не все, – на этот раз в его голосе появляется тень улыбки, но и она горчит. – Если б ты видела спину, вообще бы в обморок упала.

Если бы ты услышал, как я сейчас мыслено пускаю слюни на твой идеальный пресс, ты бы, наверное, потащил меня на костер…

Дубровский шутит, но я слышу, как тяжело ему это дается. Хочу ответить чем-то легким, подхватить его тон и сбавить градус наверняка не самой приятной для него беседы, но не нахожу подходящих слов. Вместо этого вздыхаю, набираюсь смелости и прошу:

– Покажи.

На секунду мне кажется, что он откажет. Но Слава медленно кивает, будто принимает решение. Садится спиной ко мне, вытягивает свои длиннющие ноги, и медленно стягивает свитер через голову.

Я задерживаю дыхание.

Его спина…

Она просто изуродована. Ожоги, неровные и темные, покрывают почти всю кожу от лопаток до поясницы. Два глубоких шрама пересекают позвоночник, как молнии. Это не просто следы – это похоже на карту боли, которую он носит.

Наверное, сейчас уже слишком глупо говорить какие-то слова сожаления, спрашивать, как ему было, через что он прошел. Я прикусываю губу на всякий случай, чтобы не нести чушь – рядом с ним у меня тормоза работают с ужасными перебоями. Но пальцы все равно дрожат.

– Слав… – И все, дальше не могу. Просто не знаю, что сказать.

– Ну скажи уже, что это пиздец, Би. Все ок.

Он достает сигареты и зажигалку из заднего кармана джинсов – она у него красивая, бронзовая «Zippo» стилизованная под голову индейца – закуривает. Мне нравится смотреть на длинные пальцы, держащие сигарету слегка небрежно. Нравятся его перевитые венами крепкие руки. Почему-то раньше не придавала значения, что он реально… качок. А сейчас, получив возможность рассмотреть практически под носом – кайфую, втягиваю каждую мелочь, каждую чернильную историю на коже, широкие плечи, и даже то, что волоски у него на предплечьях, хоть и довольно светлые, но жесткие и мужественные, и мне адски хочется потереться об них щекой.

Но, наверное, все это для другого раза.

Если он будет, конечно…

Сейчас я просто подаюсь вперед, повинуясь порыву, и обнимаю его сзади. Мои руки ложатся на его живот, где шрамы и татуировки сплетаются в странный узор, а лоб прижимается к лопаткам. Он теплый, несмотря на прохладу ночи, и я чувствую, как в ответ на мое прикосновение его дыхание сбивается.

Срывающаяся с идеальных губ змейка дыма – предательски неровная.

Я закрываю глаза и без стеснения вдыхаю его запах ртом прямо с кожи – лайм, соль, чернила и боль.

Начинаю становиться зависима от этого. Хотя, разве только сейчас?

Слава молчит, но его рука находит мою, лежащую на его животе. Длинные пальцы переплетаются с моими, крепко, но не больно, и он слегка их сжимает. Я вздрагиваю от невероятно сексуальной шершавости ладоней. И кажется, что именно этого – его ладони, именно такого прикосновения – не хватало, чтобы момент был идеальным.

Мы сидим так – я, прижавшись лбом к его спине, он, держа мою руку, – и молчим.

Море шумит, звёзды сияют, но весь мир сужается до этого момента.

До его тепла и его шрамов.

Нашего доверия друг другу.

– Хочешь? – Слава протягивает свою сигарету.

Искушение затянуться слишком велико – на фильтре отчетливо виден след его губ, и кажется, что если сожму его своими – это будет как поцелуй. Но я отказываюсь, еще и фыркаю впридачу, говоря, что вообще-то не курю и он мог бы это запомнить.

– Я знаю, Би, – усмехается, затягиваясь чуть глубже, выпуская дым нарочно всем ртом, чтобы получилось рваное сизое облачко. – Но очень хочется тебя испортить – ты такая хорошая.

– А что – залезть мне в трусы уже не вариант? – не знаю зачем я это говорю. Просто подаюсь импульсу. Наверное, как бы сильно меня не будоражила мысль о его пальцах у меня между ног, сегодня я бы этого не хотела.

– Если залезу, Би, то уже не заторможу вовремя. Но если скинешь нюдсы – буду благодарен: заебался дрочить исключительно на свое воображение.

– Господи… – Я несильно бодаю его лбом в плечо, смеюсь. Несмотря на пикантное обсуждение – чувствую себя расслабленной, свободной.

Если так пойдет и дальше, Майка, он тебя приручит.

И Слава наверняка чувствует мое настроение: откидывается немного назад, чтобы я обняла его еще крепче, и в этот раз он не шутит и не дразнит. Просто сидит, курит и позволяет нам обоим быть в этом моменте.

И сейчас этого достаточно.