Текст книги "Запрещенные слова. книга 2 (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 32 страниц)

Остаток дороги мы едем в полном, гнетущем молчании. Я смотрю на проплывающие за окном огни, но вижу только отражение его напряженного профиля. И не понимаю, почему… ничего не чувствую. Даже нет особого желания попытаться что-то объяснить, несмотря на нашу дружбу.

Гриагорьев паркуется у моего подъезда, глушит мотор.

Я не тороплюсь выходить. Не знаю, что сказать на прощание, чтобы как-то сгладить острые углы неприятного окончание вечера.

– Спасибо, что подвез. Вечер был чудесным, – наконец, выдавливаю из себя. Жалкое и неубедительное.

– Я тебя провожу. – Он отстегивает ремень безопасности.

Мы выходим из машины. Прохладный воздух немного отрезвляет, но не приносит облегчения. Саша идет рядом, не касаясь меня, но я чувствую его присутствие кожей даже через одежду. Мы подходим к подъезду, и я намеренно останавливаюсь в нескольких шагах от двери, давая понять, что на чай я его не приглашу.

Он не настаивает. Просто стоит, засунув руки в карманы брюк, и смотрит на меня. Долго, пристально, так, будто пытается заглянуть в душу.

– Работать с бывшими любовниками – так себе затея, Пчелка, – говорит тихо. В его голосе нет осуждения. Только усталая, горькая констатация факта.

– Я знаю, Саш, – киваю, не видя смысла отрицать очевидное. – Но это моя работа. Буквально, вся моя жизнь. И я не собираюсь губить карьеру из-за одного мудака и одной своей глупости.

– Ты совсем не изменилась, – он грустно усмехается, и в этой усмешке слишком очевидный намек на прошлое. – Десять лет прошло, а ты все та же. Работа, карьера, достижения… Всегда на первом месте.

Сейчас его слова просто как удар под дых. Они чертовски несправедливы. И жестоки.

Но доля правды в них тоже есть. И эта правда так сильно обжигает, что вынуждает защищаться, а потом – нападать.

– Да, – мой голос внезапно переполняет напряжение. – Да, я все та же, Саш. А какой ты хотел меня видеть? Домохозяйкой в переднике, которая ждет мужа с блинами и пирогами? Женщиной, чья единственная амбиция – удачно выйти замуж и родить детей? Прости, но это не моя история. Это история какой-то другой женщины. И однажды ты уже выбрал ее.

Хотя, учитывая последние фокусы Юли – я уже не уверена, что быть Императрицей кухни – предел ее мечтаний.

Я понимаю, что сейчас, возможно, совсем не подходящий момент, чтобы, наконец, расставить все точки над «i». Сашка чертовски уязвим на фоне мозгодробительного развода, и я, возможно, его единственная поддержка. Но я не хочу давать ему никаких идиотских надежд. Не хочу затягивать эту агонию…

– Саш, послушай… Мне нужна моя карьера. – Я стараюсь, чтобы голос не звучал слишком резко и категорично, но почему-то получается именно так. – Мне нужны мои достижения. Мне нужен мой личный Эверест, на который я буду карабкаться сама, даже если это кровь и боль. И я не готова променять его на тихое семейное счастье у камина. Я не создана для этого, понимаешь? Я не умею быть просто… женой. И… просто матерью, наверное, тож быть не смогу. Я всегда буду хотеть большего. Я всегда буду стремиться вверх. И мой мужчина должен либо принимать меня вот такой… Либо, это просто не мой мужчина. Я такая, Саш. И я не изменюсь – даже если пройдет еще десять лет. И знаешь… я не хочу опять все это начинать, чтобы однажды ты снова… ушел туда, где тебя будут чуточку чаще заглядывать в рот.

Я замолкаю. Дышать становится невероятно тяжело.

Я высказала все.

Всю свою правду – не только Сашке, но и самой себе. Жестокую и немного эгоистичную, но честную. Впервые после того дня, когда он пришел и честно признался, что между ним и Юлей что-то происходит, я позволила себе тронуть эту грязь. Сколько времени прошло – а мне до сих пор неприятно вспоминать. Хотя я простила. Думала, что простила?

Почему-то очень некстати всплывает упрек Дубровского: «Зачем сказала, что простила, если на самом деле – нет?»

Может, я просто не умею прощать?

Может, именно поэтому я держу между нами эту проклятую дистанцию, потому что боюсь однажды, во время какой-то пустяковой ссоры, снова упрекнуть его прошлым?

Саша ничего не говорит – просто смотрит. Смотрит с таким щенячьим понимаем, что мне становится стыдно – не за слова, а за грубость. Он даже не пытается спорить. Тем более – ни в чем не обвиняет.

– Я такой придурок, Пчелка, – говорит очень тихо, почти шепотом. – Я не хочу… снова тебя потерять.

Сашка подходит, берет мое лицо в ладони. У него теплые, нежные пальцы – совсем как я помню даже десять лет назад. На секунду кажется, что вот сейчас точно плюнет на все – и поцелует. Но нет – просто на секунду прижимается лбом к моему лбу. А потом отстраняется, садится в машину и уезжает, не сказав больше вообще ни слова.

Я быстро поднимаюсь к себе, потому что кажется, только за закрытой дверью смогу нормально выдохнуть. Что-то для одного вечера слишком много впечатлений. Или это уже просто старость и я «не вывожу»?

Щелчок замка в пустой квартире звучит впервые не звучит как выстрел, а как будто даже успокаивает. Я прохожу вглубь квартиры, на ходу сбрасывая с себя этот вечер, как надоевшую, колючую одежду. Пальто летит на кресло. Туфли – в угол прихожей. Иду на кухню, механически открываю холодильник, достаю бутылку ледяной минералки. Пью прямо из горла, жадно, большими глотками, пытаясь залить водой пожар, который бушует где-то внутри.

«Ты совсем не изменилась».

Слова Саши – не упрек, а констатация факта. Горькая, беспощадная, как диагноз. Десять лет. Целая вечность, за которую мир успел перевернуться с ног на голову, а я… я осталась прежней. Все та же Майя, для которой карьера – это предел всего, а любовь – лишь приятный, но необязательный привал у его подножия.

Я смотрю на свое отражение в темном окне, и вижу там сильную, независимую, чертовски успешную женщину. До одури, до тошноты одинокую. И, в то же время, не желающую размениваться на что-то… другое. Я выбрала этот путь – он мне, блин, нравится. Почему обязательно нужно отменять одно – ради другого? Почему нельзя хотеть какой-то разумный компромисс, боже?!

«И мой мужчина должен либо принимать меня вот такой… Либо, это просто не мой мужчина…».

Зафиксировать. Выбить на камне.

Я сказала это. Сама. Вслух. Как будто вынесла приговор, заодно разом отрезав от себя добрую половину мужчин в моем поле. Потому что… кому нужна карьеристка, верно?

Я хожу по квартире, как лунатик, из угла в угол. Включаю телевизор, но не слышу звуков. Беру с полки книгу, но не вижу букв. Пытаюсь приготовить ужин – достаю из холодильника стейк из лосося, свежий шпинат. Но аппетита нет, и чтобы продукты не пропали, заталкиваю все это обратно. Боже, мне даже не ради кого учиться готовить. С другой стороны – хорошо, что я не очень в восторге от мыси торчать на кухне по несколько часов в день.

Телефон, лежащий на столике, кажется единственным живым существом в этой квартире. Рука тянется сама. Пальцы находят в списке контактов номер Славы. Почему-то, хоть у нас с ним вроде бы все… стабильно (какое странное слово для непонятно какого формата нашей «фрэндзоны») набирать его становится все тяжелее. А сейчас – тем более.

Его признания до сих пор в моих ушах.

Его слова о том, что он хотел бы…

Я все-таки поддаюсь импульсу, отчаянному, как прыжок с обрыва.

Обычно просто пишу ему СМСки, но сегодня хочется чего-то большего.

Мой палец нажимает на кнопку вызова.

Возможно, мне просто нужно услышать гудки и тишину – и прийти в себя?

Он долго не отвечает, но когда я уже готова сбросить и проклясть себя за эту минутную слабость, на том конце, наконец, раздается его голос.

– Привет, Би.

Хриплый, низкий, с едва уловимыми нотками спрятанной где-то там иронии. Я же знаю, что это не персонально для меня – он почти всегда и со всеми вот так разговаривает .

– Привет, – сама я почему-то перехожу на шепот. – Извини, что позвонила без предупреждения. Если ты занят, я…

Бросаю взгляд на руку, непроизвольно скрестившую пальцы на удачу. Если он сейчас скажет, что не один и попросит перезвонить позже… Или просто даст мне услышать женский голос…

– Я не занят, – отвечает Слава, и я слышу, как он усмехается. – Что-то случилось?

– Да. То есть, нет. Я… Просто… знаешь… еще одна пара дурацких вопросов.

– Ммм, – тянет он. – Вопросы, ради которых ты настолько осмелела, что, наконец, решила не прятаться за сообщениями и даже позвонила? Звучит интригующе.

– Это очень важные вопросы. – Я потихоньку улыбаюсь и мысленно благодарю его за это «наконец». Звучит так, будто он правда ждал, что однажды я позвоню.

– Ты дочитала книгу? – предполагает Слава. На том конце связи раздается легкий шорох, но что именно он может означать – догадаться сложно. Ясно одно – разговаривает со мной Дубровский явно не с дивана.

– Нет, я как раз уперлась в очередную горячую сцену и мне кажется, я близка к тому, чтобы бросить это замаскированное под книгу порно.

– По-моему, ты преувеличиваешь, – поддразнивает Слава. – С технической точки зрения, куни он делает на десять баллов.

Я сглатываю, чувствуя как под коже расползается покалывающее напряжение.

Мы что – правда будем это обсуждать?

– Нет, пошляк, это не про… секс. Это про некоторые жизненные установки. И мне нужно, чтобы ты ответил честно, – продолжаю я, намеренно съезжая с пикантной темы. – Как друг.

На том конце связи повисает непродолжительная пауза.

– Честность – дорогой товар, Би, – наконец, отвечает он, и в его голосе появляются знакомые, дразнящие нотки. – За нее нужно платить. Я как раз собирался проветрить голову. Побудешь моей «двойкой» – отвечу хоть на сто твоих вопросов. Даже на самые неудобные. И даже не как друг.

Я снова смотрю на свои пальцы – теперь они мелко подрагивают, потому что картинки в голове слишком… живые. Мне придется сидеть сзади на черном, ревущем монстре Дубровского, обнимать его слишком крепко, чтобы не свалиться, чувствуя его спину, тепло, силу…

– Я не уверена, что это – хорошая идея, – лепечу я. – Я никогда раньше так не ездила и, боюсь, это может быть небезопасно для тебя. И малоприятно.

– Мало…что? Что за фигню ты сейчас сказала, трусиха Би? – Его голос, несмотря на нотки раздражения, моментально просачивается под кожу. Кажется, нужно было разговаривать о технике демонического кунилингуса – это было бы безопаснее. – Боишься что придется слишком сильно меня лапать, Би?

Он бросает мне вызов. Тонкий, почти невесомый, но адски соблазнительный.

– Не льсти себе, Дубровский, ничего я не боюсь. – «Только, что если трону тебя – на этот раз тормоза у меня уже точно не сработают…».

– Тогда в чем проблема? – Слава посмеивается. Тихо, хрипло, так, что мурашки у мня под кожей превращаются в огненные искры. Еще ничего не произошло – а я уже знаю, что эта прогулка будет самым адски сложным испытанием на прочность моего здравомыслия. – Обещаю не ехать быстрее ста. Почти. Просто покатаемся по ночному городу. А потом я отвечу на все твои вопросы. Честно.

Я автоматически фиксирую, что он намеренно упустил мое «как друг».

Как будто заранее готовит почву, чтобы в случае чего сказать: «Ну это ты такую херню придумала, а я ничего такого не обещал…»

Я прикрываю глаза. Ищу логический убийственный аргумент, почему должна отказаться. Но вместо этого вспоминаю его черный байк, и как уверенно Слава на нем сидит, и то короткое виде. Когда мы еще общались как случайные знакомые по переписке, и…

– Хорошо, – выдыхаю я, и сама не верю, что произношу его вслух, практически капитулируя.

– Умница, – его голос теплеет. – Одевайся потеплее. Узкие джинсы или лосины, теплая кофта. Кеды. Не хочу, чтобы ты замерзла. И чтобы ты случайно поцарапала свои охуенные ноги. Я наберу, когда подъеду. Минут через тридцать.

Я кладу трубку, и меня начинает трясти. Мелкая, нервная дрожь.

Отлично, Би, а ты ведь просто собиралась спросить его, как он относится к карьеристкам и их праву на существование в дикой природе…

Иду в гардеробную, как во сне. Прохожу мимо деловых костюмов, шелковых платьев, кашемировых свитеров. Мои руки сами находят то, что нужно. Черные плотные леггинсы, обтягивающие ноги, как вторая кожа. Длинный, объемный свитер крупной вязки, который скроет дрожь в плечах. Высокие кеды на толстой подошве – конечно же, «Конверсы».

Собираю маленький рюкзак – купила его на какой-то модной распродаже, так и не поняла, зачем, если он не подходит даже к моим повседневным не рабочим образам. Но сейчас он как раз кстати – бросаю туда влажные салфетки, маленькую бутылку с водой, крем для рук, расческу (наверное, у меня же растреплются волосы?), кошелек.

Смотрю на себя в зеркало, и обнаруживаю в своем взгляде смесь любопытства и азарта, хотя нотки страха где-то там тоже есть. На щеках – лихорадочный румянец. Женщина в отражении не похожа на холодную, рассудительную Майю Франковскую. Она похожа на девчонку, которая сбегает из дома на первое в своей жизни свидание. Свидание с главным хулиганом школы.

Я собираю волосы в высокий, тугой хвост. Добиваюсь практически математической гладкости, чтобы ни одна прядь не лезла в глаза. По мере того как истекают озвученные Славой тридцать минут, начинаю нервничать. Но где-то глубоко внутри, под слоями легкой паники и сомнений, пробивается робкий, но настойчивый росток… предвкушения.

Когда телефон на консоли «оживает» входящим вызовом, я уже почти пританцовываю на месте от нетерпения.

– Спускайся, трусиха, – слышу в динамике знакомый насмешливый голос.

– Я не успела побрить голову под шлем – ничего? – пытаюсь отшучиваться, пока выхожу и только с третьей попытки вставляю ключ в замочную трясущимися пальцами. Если срочно не возьму себя в руки, то Дубровский будет в курсе моих нервов, как только я до него дотронусь.

– Ничего, Би, я всегда таскаю с собой «машинку» – могу совершить этот акт вандализма своими руками.

– Ноль сочувствия в голосе, – делаю вид, что ворчу, хотя наша непринужденная беседа все-таки расслабляет.

Уже перед дверью выхода из подъезда, притормаживаю.

Мысленно считаю до десяти, успокаиваю дыхание, но, конечно, ни черта не получается.

Когда выхожу, то первое, на что обращаю внимание – длиннющие ноги Дубровского, перекрещенные и вытянутые вперед, пока он бедрами «подпирает» байк. Он стоит примерно так же, как на тех фото, которые впервые прислал мне как «Hornet».

Поза, в которой он мог бы легко украсить обложку любого журнала – хоть о спорте, хоть о стиле. И даже – или, скорее, особенно? – мужскую версию какого-нибудь «Плейбоя».

На нем уже знакомые мне черные рваные джинсы и объемный темно-серый свитер без резинок и с широким горлом, из которого выглядывают крепкие, разукрашенные татуировками ключицы. И, конечно же, «Конверсы», на этот раз почему-то белые, как будто нарочно для контраста.

Если не вдаваться в детали, то наши образы выглядят… парными.

Возможно, Слава думает о том же, когда замечает меня и в первые мгновение ничего не говорит, а просто скользит взглядом вверх-вниз. Ему даже в голову не приходит, что это может ощущаться слишком… интимно и неуютно. Хотя какое к черту «слишком интимно», если… господи боже… вчера он чуть не трахнул меня снова, на этот раз – в женском туалете.

Мы виделись вчера.

Видимся сегодня.

«И тебе уже сейчас хочется увидеться с ним и завтра тоже», – «услужливо» подсказывает лишенный фильтров внутренний голос.

– Все в порядке? – первой нарушаю затянувшееся молчание. – Или мне переодеться?

– Ммм… – многозначительно тянет Слава, отрывается от мотоцикла, отстегивает от заднего сиденья белый шлем с ярко-оранжевым визором, и идет ко мне. – Нет, Би, все отлично, я просто пускаю на тебя слюни как голодная псина.

Я чувствую дрожь в коленях просто от одних этих слов. Еще даже не дотрагиваясь.

Не трудно представить, что эта поездка будет просто… катастрофической с точки зрения сохранности всех моих внутренних систем безопасности.

– Сначала – маленький инструктаж, Би. – Слава перебрасывает шлем на сгиб локтя, потом, до того, как я успеваю понять, что он задумал, берет за талию одной рукой и легко, с тем же ровным дыханием, несет меня до байка. Сажает на место водителя, а сам становится так близко, что мне приходится молиться, чтобы сила гравитации не утащила меня в него, как в черную дыру.

– Я первый раз буду ездить… – пытаюсь вставить свои пять копеек.

– Я помню, трусиха, – усмехается. – Самое главное правило: села – дала.

Мы смотрим друг на друга.

В серебряных глазах – не то, что черти – там рогатый демон преисподней просто заливается адским смехом. А уголки губ Славы слишком очевидно подергиваются с ним за компанию.

– Уронил – женился, – парирую я, непонятно где взявшейся смелостью.

– Кто-то изучал азы, я вижу, – одобрительно лыбится уже практически как Джокер – от уха до уха. Только очень адски красивый Джокер. – Давай я тебя просто уроню без последствий и у нас появится законный повод трахаться не только когда происходит какая-то хуйня?

– Я думала, молодые успешные холостяки с отличным финансовым бэкгранудом не торопятся «окольцовываться», – говорю я, стараясь не думать о том, что сейчас мы снова так близко, что запах присыпанного солью лайма, который теперь навеки-вечные будет ассоциироваться для меня с Дубровским, практически просачивается сквозь все гранитные стены моего самообладания.

– Не забудь сказать им об этом, когда встретишь, – легко отбивает мой слабенький пас Слава. Потом на секунду прикусывает нижнюю губу, так, что когда снова отпускает – серебряное колечко поблескивает от влаги. – Самое важное, Би. Постарайся сосредоточиться.

Пока я готовлюсь к тому, что сейчас будет очередная порция шуточек, поворачивается ко мне спиной, становится между моими коленями, выталкивая почти все свободное пространство между нами. Берет мои руки в свои – я вздрагиваю, от теплоты, шершавости и крепкости его ладоней. От того, что Слава на секунду как будто сжимает их чуть сильнее, чем нужно. Хотя я понятия не имею, в чем именно состоит это «нужно».

– Держаться, Би, нужно здесь, – кладет мои ладони себе на живот поверх свитера. Я инстинктивно одергиваюсь, потому что на секунду хочется вцепиться в него прямо сейчас. А еще потому что он подается назад, и мой нос буквально упирается в его спину.

– Поняла, – говорю предательски дрожащим голосом.

– И еще, – Слава, не отпуская моих рук, ведет ими вверх, по крепкому прессу, рельеф которого ощущается даже через плотную вязку свитера, до груди, которая абсолютно каменная под пальцами, – вот здесь.

Я втягиваю губы в рот.

Запрещаю себе даже думать о том, чтобы шевелить пальцами.

Покататься с ним на мотоцикле – это точно не про «прогулку для расслабления».

Он, как чувствует хаос в моей голове, поворачивается.

Смотрит на меня снизу вверх и даже не скрывает, что эффект от урока его полностью устраивает.

– За плечи не нужно, Би, ладно? – немного подается вперед, заставляя меня громко втянуть воздух через ноздри и задержать дыхание. – Плечи – для другого случая.

Другого? Когда я буду уже опытной «двойкой»?

Судя по прищуру Славы – он явно про что-то…

До меня, как до жирафа, доходит на «третьи сутки».

Чтобы не ляпнуть что-то невпопад, просто молча киваю.

Он прав, называя меня трусихой, потому что хочется сбежать.

– И не пытайся бороться с байком, Би. – Упирает ладони в руль и сидушку байка, как бы заключая меня в клетку. – Тебе придется доверять мне. Просто держись и наклоняйся вместе со мной. Я веду – ты следуешь.

– Мы точно будем кататься на байке, а не на драконе? – пытаюсь разрядить шуткой потрескивающее между нами напряжение.

– Главное, Би – ты должна мне довериться. Если начнешь сопротивляться, бояться, паниковать – ни черта не получится. Езда требует полного слияния.

– Ты сейчас определенно не про мотоцикл, – все-таки говорю я, хотя умом понимаю, что не стоит озвучивать эту мысль вслух. В конце концов, это ведь только мои ассоциации.

– Мне нравится ход твоих мыслей, – глаза Дубровского слегка прищуриваются. – Они такие… грязные…

Я фыркаю и делаю вид, что это была последняя инструкция по технике безопасности, которую я готова выслушать.

Слава хмыкает, потом достает из белого шлема подшлемник, мягко, едва касаясь, натягивает его мне на голову. Шутит, чтобы не двигалась, потому что нужно точно сделать смешное селфи, а потом быстро усаживает обратно, на корню пресекая мой порыв к бегству. Надевает на меня шлем. Я громко дышу, когда чувствую, как длинные татуированные пальцы затягивают ремешок.

Как костяшки, как бы невзначай поглаживают шею под подбородком.

Мы еще даже не сели на байк, а уровень адреналина в моей крови уже зашкаливает.

Надев шлем на себя – у Дубровского он черный, матовый, с зеркальным темным визором и росчерком «Hornet» под стилизованным графическим шершнем – Слава показывает, куда нужно поставить ногу, чтобы забраться на байк на пассажирское сиденье. Я мотаю головой – это же слишком высоко, господи, я просто завалюсь вместе с мотоциклом! Почему в кино девушки запрыгивают на байки словно ковбойши, а в реальности кажется, что даже Эверест штурмовать легче? Слава, не долго думая, присаживается передо мной, похлопывает себя по плечам.

Предлагает приподнять?

Я несмело хватаюсь за него как за опору.

Сердце лупит в ребра слишком сильно, когда он берет меня под бедра.

Держит пару секунд.

Выразительно, без намека на смущение или маскировку, вжимает пальцы в ягодицы.

Лосины, которые казались прилично плотными, сейчас как нарочно пропускают не только тепло его пальцев, но даже как будто отпечатки.

И только когда я начинаю выразительно ёрзать, Дубровский забрасывает ногу на байк, усаживается сам и ловко ссаживает меня на пассажирское сиденье.

Слава наклоняется вперед, его руки на руле – сильные, контролирующие, как будто они держат не только байк, но и половину мира заодно.

– Готова? – слышу его приглушенный шлемами голос.

– Готова. – Делаю глубокий вдох.

Байк взрывается низким гулом двигателя.

Я чувствую, как меня накрывает вибрацией, будто она проходит через руль, седло и даже воздух между нами.

Дубровский чуть подается назад, его спина почти касается моей груди.

– Держись, – говорит тихо.

Я, оглашенная ревом двигателя, теряюсь и не сразу понимаю, что он имеет в виду.

– Что?

– Держись, Би, – голос уже ближе, а затем он резко дергает газ.

Байк делает пробный рывок. Меня едва не срывает назад. Я рефлекторно хватаюсь за него – руками, ногами, всем телом. Мотоцикл гудит, удерживая баланс. Я чувствую вибрацию под собой, руки на его торсе, как он напряжен и полностью собран.

– Вот так, – слышу хриплый самодовольный смешок. – Блять, ты царапаешься, когда кончаешь, да?

Я крепче сжимаю его талию, когда мотоцикл плавно трогается с места. Сердце уже не просто колотится – оно грохочет где-то в горле, и я не знаю, от чего больше: от самой езды или от близости того, кто управляет этой двухколесной бешеной громадиной.

Первые несколько минут он ведет спокойно, размеренно. Позволяет мне привыкнуть. Я ощущаю, как напрягаются и расслабляются мышцы его спины, чувствую, как гул двигателя сотрясает мое тело. Держаться становится естественно. Ближе, теснее, крепче.

А потом Слава ускоряется.

Мотоцикл делает резкий рывок вперед, я невольно прижимаюсь к нему сильнее, утыкаюсь в его спину, почти теряюсь в ощущении скорости и плотной уверенной мускулатуры под пальцами. Ветер хлещет по коже там, где не прикрыто одеждой. Мне хочется кричать – то ли от адреналина, то ли от восторга, но вместо этого я просто вцепляюсь в него так, что ногти почти впиваются в кожу сквозь свитер.

Он чувствует это. Чувствует мою реакцию.

И ему она определенно нравится.

Дубровский сбрасывает скорость, давая мне несколько секунд передышки, а затем его рука скользит вниз – вдоль моего бедра. Медленно, уверенно. Словно он делает это не впервые. Длинные пальцы сжимают немного выше колена, и я чувствую тепло его ладони даже сквозь ткань лосин.

Стараюсь не думать, что он держит байк одной рукой, пока второй уверенно лапает меня.

Стараюсь не думать о том, почему испытываю от всего происходящего… такой острый прилив адреналина. Может, просто где-то внутри меня торчит маленькая червоточина, которой нужна щепотка безумия, чтобы как-то по другому ощущать жизнь.

Мотоцикл снова рванет вперед – резко, без предупреждения, и я вскрикиваю, ногтями царапаю его живот через одежду. Не понимаю как, но точно знаю, что он в ответ явно нагло улыбается. Почти слышу его короткий смешок в шлеме.

Рука на бедре не двигается.

Ладонь лениво сжимает, растирает. Скользит чуть выше.

Скорость – бешеная. Мы мчимся по трассе, дорога освещена ночными огнями, воздух густой и терпкий от бензина и холода майской ночи, но мой позвоночник будто простреливает жар. Мотор вибрирует, передавая эту дрожь мне в живот, в бедра, в каждый нерв.

Я снова почти прижимаюсь к нему. Дыхание рвется, учащается.

Между ног тянет… и проклятая вибрация мотора ни черта не помогает, а только делает еще хуже. В том, как в ответ на очередной рывок двигателя, мое тело прилипает к Дубровскому, столько интимности, запрета, что я, на секунду зажмурившись, открываю глаза, чтобы снова искать взглядом темноту дороги впереди, в тщетных попытках отвлечься.

Но ничего не выходит.

Потому что Слава не дает.

Он как будто контролирует ревущий и байк, но и меня. Не дает мне сорваться с крючка.

Его ладонь на мгновение отрывается от моего бедра, но только для того, чтобы скользнуть за спину. По ягодице. Короткий, бесстыдный жест, который он делает так легко, как будто это его естественное право.

Я рефлекторно «жалю» его ногтями по животу – после сегодняшней прогулки на нем точно останутся выразительные полосы.

– Держись крепче, Би, – его голос звучит приглушенно сквозь шум ветра и двигателей.

И, боже, как же горячо в этот момент звучит его проклятая простуженная хрипотца…

Мотоцикл наклоняется, ввинчиваясь в плавный поворот. Я чувствую, как Слава полностью контролирует машину, как уверен в каждом своем движении, и мне не остается ничего другого, кроме как довериться.

Наклониться вместе с ним.

Представить, что я – продолжение его тела.

Разрешить вести, подчиниться.

Я не знаю, в какой момент эта сумасшедшая езда превращается из попытки морально в ней выжить – в почти медитативный транс. Но тело расслабляется, в него, наконец, проникает ощущение полета, и хочется, чтобы дорога была бесконечной, потому что именно здесь из моей головы вылетают все тревоги. И даже слишком сильные, становятся как бы смазанными, не стоящими и половины тех нервов, которые я на них трачу.

Так что, когда Слава сбрасывает скорость и съезжает с трассы, я чувствую что-то вроде легкой грусти по скорости.

Мотоцикл замедляется, и рев двигателя стихает до низкого, бархатистого урчания, которое отдается где-то в груди. Я все еще прижимаюсь к спине Славы, мои пальцы вцепились в его свитер, а сердце колотится так, будто хочет пробить ребра. Ночной город отступает, сменяясь темной лентой дороги, ведущей к морю. Фонари мелькают реже, и скоро впереди остается только черная гладь воды, переливающаяся под светом луны, и редкие огоньки катеров и яхт.

Байк сворачивает на смотровую площадку, где асфальт обрывается у низких перил, а под ними – каменистый, уходящий к морю склон. Слава глушит двигатель, и тишина обрушивается на нас, как волна. Остаются только шум прибоя и мое сбивчивое дыхание. Я медленно разжимаю руки, отстраняюсь, но тепло его тела предательски сильно ощущается отпечатком на коже, невидимым ожогом. Снимаю шлем и пошлемник, чувствуя, как прохладный морской воздух касается разгоряченных щек. Мои пальцы дрожат, пока я пытаюсь пригладить растрепавшийся хвост и глотнуть прохладный воздух, в надежде, что он остудит мои щеки до того, как их увидит Дубровский. Но, кажется, это совершенно бессмысленная утопическая затея – один его запах заставляет меня чувствовать себя слишком взбудораженной.

Слава слезает с байка, поворачивается ко мне и протягивает руку. Серебряный, с дразнящим блеском взгляд, ловит приглушенный свет фонаря. Волосы, влажные от ночной сырости, падают на лоб, и он небрежно откидывает их назад.

– Ну что, Би, цела? – Его голос хриплый, с легкой насмешкой, но в нем есть что-то еще – теплое, почти интимное. Наклоняется чуть ближе, и я улавливаю запах лайма, соли и чего-то еще, его собственного, что заставляет мои нервы звенеть.

– Не уверена, – отвечаю, стараясь звучать так же легко, но голос дрожит. – Это было… слишком.

– Слишком круто или слишком страшно? – Он ухмыляется, но его рука, все еще протянутая ко мне, теплая и уверенная. Я вкладываю ладонь в его пальцы, и он помогает мне слезть с байка. Теперь я снова чувствую себя страшно мелкой рядом с ним. Невольно вспоминаю так подходящую ему по росту Алину…

Ладонь Славы крепкая, но не давящая, и я невольно задерживаю в ней пальцы чуть дольше, чем нужно. Мои ноги подкашиваются, когда хочу сделать шаг назад и выйти из этой интимности между нами, и я чуть не падаю, но Слава ловит меня за талию.

На мгновение мы замираем – слишком близко.

Его дыхание касается моего виска, и я чувствую, как пальцы слегка сжимают мою талию, прежде чем он отпускает.

– Осторожно, трусиха, – шепчет, как будто успокаивая, но его губы так близко, что я почти ощущаю их тепло.

Дубровский отстраняется первым, но его взгляд – тяжелый, почти осязаемый – скользит по моему лицу, задерживаясь на губах. А я пялюсь на колечко в его губе и вспоминаю, как приятно оно вдавливается в мои собственные губы, когда Слава целует слишком жадно, слишком… офигенно.

Я все-таки делаю шаг назад, пытаясь вернуть контроль. Мы минуту стоим у перил, смотрим на море, которое лениво плещется о камни внизу. Я обхватываю себя руками, будто это поможет удержать хаос внутри. И только тут замечаю кое-что необычное.

Под фонарем, в нескольких шагах от нас, расстелен темный плед, рядом с ним – плетеная корзинка. На пледе – пара стаканчиков, бутылка сока, картонная коробка с виноградом, нарезанными персиками и какими-то сырными закусками.

Все выглядит… продуманно. Мило. И совершенно неожиданно.

– Это еще что? – Я поворачиваюсь к Славе, приподняв бровь. Хочу придать своему голосу твердость – мы же вроде собирались просто покататься? – но но получается абсолютно игриво. Даже почти с детским восторгом. – Ты решил устроить пикник?

Слава ухмыляется, засовывая руки в карманы джинсов. Его поза расслабленная, но глаза выдают с головой – он доволен моим удивлением.

– Мотобратство – великая сила, Би, – подмигивает. – Друзья помогли. Подумал, что после такой гонки тебе захочется перевести дух. И.. ну… не на асфальте же сидеть.

Я качаю головой, не в силах сдержать улыбку.

Это очень на него похоже – устроить что-то спонтанное, но с продуманной до мелочей небрежностью.