Текст книги "Запрещенные слова. книга 2 (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)

Господи. Пол жизни бы отдала за один сеанс возвращения в прошлое на машине времени, чтобы изо вех сил треснуть себя по затылку в ту минуту, когда согласилась на предложение Резника.

Я потираю виски, разглядывая лежащий на моем перекрестке воображаемый камень моя жизнь против мечты Дубровского.

Я хожу по квартире из угла в угол, только теперь в достойной степени понимая значения выражения «найти пятый угол в четырех стенах». Пытаюсь нащупать хот я какую-то лазейку, найти разумный компромисс, но в конце концов бросаю эту затею, потому что она не приносит ничего кроме новой порции безысходности и головной боли.

Когда на экране всплывает входящее сообщение от Славы, я как раз откупориваю вино. Не отношу себя к женщинам, которые тихо, сама с собой, попивают алкогольные напитки, но в таком состоянии спать меня уложит только валерьянка на красном полусухом. На часах – почти десять. У него там, в Сингапуре, – за полночь. Я не ждала, была уверена, что он уже спит. И сейчас пару минут торможу свои попытки прочитать, что он написал.

Мне страшно.

У меня паника, подкрепленная зудящей в голове мыслью: «А может, именно вот эти сообщения – те самые, последние, после которых все закончится?»

Я делаю сразу несколько глотков вина, мысленно выдыхаю и читаю.

Шершень: Специально поставил будильник, чтобы услышать тебя. Не спишь, Би?

Сердце делает смертельный номер и падает на осколки, потому что страховочный трос ни черта не выдерживает. Он поставил будильник. Ради меня.

Несколько минут гипнотизирую экран взглядом. Что ему написать? Или может… уже не писать совсем, никогда?

Ненавижу себя за то, что впервые в жизни хочется, чтобы прилетел волшебник и решил все мои проблемы одним взмахом волшебной палочки.

Но пока я сражаюсь со своими тараканами, всплывает входящий вызов. Тоже от Славы. Наверное, увидел статус «прочитано» и решил позвонить, раз уж мы оба не спим. Я протягиваю палец к зеленому кружочку… и торможу. Ладонь так предательски дрожит, что приходится. Отложить телефон на кухонную стойку, чтобы не выскользнул из слабеющих пальцев.

Я… я не знаю, как с ним говорить. О чем? «Слава, прости, но из-за того, что я не умею выбирать себе любовников, у тебя теперь проблемы размером с Сатурн?» Или «Знаешь, я подумала, что не готова жертвовать своей жизнью ради тебя»? Меня подташнивает от любого из вариантов. А самое страшное, что у меня совершенно не осталось сил на притворство даже на пятиминутный разговор. Просто знаю, что как только открою рот даже чтобы поболтать о погоде, он сразу все поймет.

Гудок. Третий. Пятый. Я не выдерживаю сбрасываю вызов.

Сообщение приходит мгновенно.

Шершень: Что случилось?

Набивая ему сообщение в ответ, с трудом попадаю по буквам.

Я: Все в порядке. Просто немного простыла под кондиционером и еще ужасно болит голова. Уже почти сплю.

Ложь. Липкая, отвратительная, но в данный момент она – мое единственное спасение.

Шершень: Точно все в порядке? Может, тебе что-то нужно? Лекарства? Еда? Я могу заказать доставку. Все, что скажешь, Би.

Его забота – как нож в самое сердце.

Знаю, Слава, знаю, что ты все можешь, даже организовать мне фуршет в десять вечера, находясь на другом конце земного шара. Зачем ты такой, господи… ну зачем?!

Снова и снова перечитываю его сообщение, и слезы, которые я так старательно сдерживала весь вечер, рвутся наружу. Славы здесь нет и он не может этого услышать, но я все равно зажимаю рот рукой, чтобы не закричать от отчаяния.

Он пишет, что волнуется – это чувствуется в тоне его коротких рваных сообщений.

Пишу в ответ: «Нет, спасибо. У меня все есть. Спи. Спокойной ночи». Слова такие сухие, что, кажется, стоит дунуть на экран – и разлетятся как песок.

Отправляю сообщение и откладываю телефон, потому что он как будто обжигает кончики пальцев. Сползаю на пол, обхватываю колени руками. Пью вино, но на языке оно ощущается водой. Вдобавок к слезам меня пробирает нервная мелкая дрожь.

Я абсолютно разбита.

Разбита тем единственно правильным решением, которое должна принять. Мой натренированный годами корпоративных войн холодный и расчетливый мозг, уже все решил.

Но с ним отчаянно не согласно упрямое сердце.

[1] Цугцванг (нем. Zugzwang «принуждение к ходу») – положение в шашках и шахматах, в котором любой ход игрока ведёт к ухудшению его позиции (вики.)

Глава четырнадцатая

Ночью я почти не сплю.

Лежу в темноте с открытыми глазами, глядя в потолок, который почему-то похож на бездонное, черное небо, как бы я не пыталась вообразить вместо не деревянные балки, хитро спрятанные светильники и шум дождя по крыше. Все это тут же рушится, стоит вспомнить угрозы Резника и еще разок нырнуть в последствия их исполнения.

Его чертовы слова впечатались в мой мозг словно клеймо, и пульсировали в тишине, совсем не ложной тревогой. Эта угроза больше не была абстрактной. Она обрела плоть и вес, превратилась в старого утопленника, который всплыл там где не ждали.

Запах страха, который пропитал простыни, подушку, сам воздух в моей спальне.

Я встаю с первыми лучами солнца, сочащимися сквозь жалюзи тонкими, пыльными полосами, и первым делом перестилаю кровать – кажется, моя липкая паника пропитала все, даже наполнители подушек.

В теле нет ни капли бодрости, только свинцовая тяжесть, как после изнурительной болезни. Я хожу по своей тихой, идеальной квартире, сейчас максимально чужой и холодной, как склеп. Предметы и мелочи, которые еще вчера были символами моего успеха и независимости, сейчас смотрят на меня с полок с немым укором. Пока завариваю кофе, пытаюсь отвлечься – полистать ленту, почитать рабочую почту, но в итоге становится только хуже. Кофе остывает, нетронутый, потом что этим утром даже аромат, который обычно бодрит и возвращает к жизни, пахнет горечью и безысходностью.

Я снова и снова возвращаюсь к этому проклятому, невозможному выбору.

Моя карьера или его.

Моя жизнь, выстроенная по кирпичику, моя вершина, к которой я карабкалась, сбивая в кровь пальцы – или его мечта.

И каждый раз, пытаясь найти третий путь, любую, даже самую маленькую лазейку или компромисс, упираюсь в глухую, непробиваемую стену. Нет никакого третьего пути. В моей сказке не предусмотрен хэппи-энд.

Но одно я знаю точно – я не смогу – и не буду! – подрезать Славе крылья.

Никогда себе этого не прощу.

Решение, хоть оно и лежит на поверхности, все равно дается не сразу. «Рожаю» его в муках и болезненных схватках, в тихом, беззвучном отчаянии, выжигающем все изнутри, до самого пепла. К обеду я уже знаю, что буду делать. То есть – единственное, что я должна сделать.

Нахожу в телефоне номер Форвара. Пальцы дрожат, я несколько раз промахиваюсь по кнопке. Делаю глубокий вдох, задерживаю дыхание и нажимаю на вызов.

– Добрый день, Майя, – его голос в динамике – спокойный и ровный, как будто он ждал этого звонка.

– Мне нужно с вами поговорить, Павел Дмитриевич. – Смотрю на себя в зеркало, чтобы убедиться, что слова произносит мой рот. Звучат они так, будто принадлежат незнакомой женщине.

– Какие-то сложности с вашим блестящим планом?

– Нет, это… личное. И срочное.

– Умеете вы заинтриговать, – в ответ его голосе нет ни удивления, ни любопытства, ни намека на ту самую «интригу». Только деловая констатация факта. – Ресторан «Aethelred» в семь вас устроит?

– Нет, – получается слишком резко и категорично, но я правда не выдержу вечер с ним за одним столом. – Я бы предпочла что-то менее официальное. Кафе. Или просто прогулка в парке.

На том конце связи образуется пауза. Я почти физически чувствую, как он там – возможно, лежа на каком-то роскошном диване или обедая устрицами в «Рифе», удивленно вскидывает бровь.

– Хорошо, – все-таки соглашается, и я с облегчением выдыхаю. – Как скажете. Я пришлю за вами машину через час. Так будет проще, чем объяснять, куда ехать.

Он кладет трубку, не давая мне возразить. Теперь я в курсе, откуда в Дубровском эта легкая категоричность и желание держать контроль ели не железной хваткой, то точно хотя бы одной рукой.

Водитель Форварда-старшего максимально пунктуален – мы закончили наш разговор в 12:36, а машина ждет меня у дома уже в 13:35.

Черный, тонированный «Майбах» бесшумно скользит по улицам города. Я сижу на на мягкой, пахнущей дорогой кожей подушке заднего сиденья, пытаюсь разглядывать пейзаж, но не вижу ничего, кроме своего отражения. На мне простое бежевое платье, туго связанные в пучок волосы и полное отсутствие косметики. И, конечно, следы бессонницы под глазами. Не оставлю ему ни шанса подумать, что у нашего «свидания» может быть романтический подтекст.

Машина сворачивает с оживленной трассы, проезжает через высокие кованые ворота и останавливается на территории закрытого загородного клуба. Водитель открывает для меня дверь и протягивает руку, помогая выйти.

Идеально подстриженные газоны, вековые сосны, пронзительная, звенящая тишина. Вдалеке виднеются теннисные корты, на которых несколько человек в белоснежной форме лениво перебрасываются мячом. Воздух здесь пахнет хвоей, свежескошенной травой и, разумеется, большими деньгами.

Форвард ждет меня на открытой террасе клубного ресторана. На нем белое поло, светлые льняные брюки. Он выглядит расслабленным и минимум лет на пять младше своего возраста, а еще – слегка взмокшим, видимо потому, что только что закончил партию в теннис.

На столике, в тени огромного зонта, замечаю бокалы с соком и тарелку с фруктами.

– Присаживайтесь, Майя, – Форвард-старший указывает на плетеное кресло напротив. – Надеюсь, вы не против такой обстановки? Не слишком претенциозно для вас? Здесь нас точно никто не потревожит.

Я сажусь, делаю глоток приятно прохладного сока и сразу перехожу к делу. Задерживаться на светскую болтовню нет ни желания, ни необходимости.

– Вчера вечером у меня состоялся сложный и неприятный разговор с Владимиром Резником, – начинаю я, глядя ему прямо в глаза.

Форвард делает еще глоток, без тени удивления на лице.

– Он поставил ультиматум, – продолжаю я, и голос звучит ровно, почти безэмоционально. – Либо я добровольно ухожу из проекта «Синергия» и увольняюсь из компании, либо он инициирует скандал, который уничтожит не только мою карьеру.

– Он угрожал вам? – В мужском голосе появляются стальные нотки.

– Он угрожал вашему сыну.

Павел Форвард ставит бокал на стол. Его глаза, зеленые, как лед, смотрят на меня в упор.

– Подробнее, пожалуйста, Майя.

Я рассказываю. Все. Про угрозу Резника поднять вопрос о «конфликте интересов». Про то, как он собирается представить нашу со Славой связь, как кумовство и коррупцию. Про то, как это ударит по репутации Славы и по его репутации его самого в частности и по всему проекту в целом.

Форвард слушает, не перебивая, с непроницаемым, абсолютно не считываемым выражением лица. Факт наших со Славой отношений никак не комментирует. Он как будто вообще не обращает внимания на эту часть моего рассказа. Его интересуют только детали угрозы – конкретные формулировки, точные слова. Каждая деталь, которые мне приходится повторять по несколько раз. Это похоже на проверку – не вру ли я. Если бы хотя бы часть моей истории была выдуманной – я бы обязательно на чем-то прогорела. Чувствую себя подопытным кроликом, и если бы на кону не стояла судьба Славы – я бы уже давным-давно ушла. Впрочем, если бы на кону не стоял Слава – меня бы вообще здесь не было.

И мне кажется, что Форвард тоже отлично это понимает.

– Почему он так одержим вами, Майя? – задает вполне закономерный вопрос, когда я замолкаю. – Такая иррациональная ненависть… Должна быть причина.

Я молчу. Не хочу говорить об этом. Не хочу вскрывать перед этим человеком свою грязь и унижение. И стараюсь не думать о то, что признаваться в то, что выгляди как сексуальная неизбирательность отцу своего мужчины – это просто… Хотя, конечно, уже и так понятно, что лучше перестать называть Славу «своим мужчиной». Даже если во мне еще теплится капля надежды, что можно как-то решить эту тупиковую ситуацию, не принося ничего в жертву.

– У вас был роман, я прав? – Вывод Форварда – точный и четкий, болезненный, как удар скальпелем. – Мой опыт не подсказывает мне других вариантов, почему мужчина может настолько желать уничтожить женщину. Ну разве что это бывшая жена, обобравшая его до нитки, но, насколько мне известно, замужем вы были давно, и точно не за Резником.

Я вздрагиваю, сжимаю в кулаки лежащие на коленях руки. Этот пас тоже прекрасно понимаю – настолько он нарочито прозрачен. Конечно, Форвард навел справки, все обо мне узнал. И то, что у меня связь с его сыном, для него не было тайной задолго до того, как я пришла сюда с этим «откровением». Никогда в жизни не чувствовала себя настолько нелепой и смешной. Знает ли он про нашу связь с Резником и снова валяет дурака, проверяя, как далеко я готова зайти в своей откровенности, спасая его сына, или хотя бы это стало для него неожиданностью? Про наш роман с Резником он в принципе действительно мог бы и не знать – он был коротким и практически весь прошел за дверьми моей квартиры. И единственное, в чем мы генеральным достигли молчаливого взаимопонимания – так это в необходимости держать язык за зубами.

Поэтому, чтобы не загонять себя в глухой угол, выбираю, как мне кажется, единственно правильный ответ на вопрос Форварда:

– Это не имеет значения.

– Имеет, – его голос становится жестче. Моя слабая уловка не сработала. – Я должен понимать мотивы человека, который пытается давить на моего сына. Понимать, чтобы быть уверенным, что вы не лезете грудью на амбразуру, пытаясь закрыть собой ошибки Вячеслава.

– Да, господи, – выдаю слишком громко, чувствуя, как щеки заливает краска адского стыда. – Был. Короткий. Самая чудовищная ошибка в моей жизни.

На лице Форварда на мгновение появляется тень раздражения, которую быстро сменяет холодная, брезгливая ярость. Я делаю глоток сока, чтобы избавиться от противной сухости во рту. Стараюсь не думать о том, что именно из всех этих «чудесных» эмоций направленно на меня, а что – на Резника. Или вся форвардовская щедрость – только мне одной?

– Ясно, – наконец, говорит он, и это звучит примерно как констатация – теперь для него все встало на свои места. – Типичное поведение мелкого, уязвленного тирана. Не смог получить женщину – решил ее уничтожить.

Он замолкает, глядя куда-то поверх моего плеча. Молчит довольно долго, а я просто жду. Даже толком не знаю чего. Помощи? Совета? Точно не сочувствия.

– Майя, вы пришли ко мне, чтобы я помог защитить Вячеслава, – наконец. Нарушает тишину, выдавая еще одну сухую констатацию факта. – Ожидаете, что я найду какой-то способ заткнуть Резнику рот?

Без лишних слов просто киваю.

– А Вячеслав, я так понимаю, не в курсе ваших благородных порывов? И для него будет большим сюрпризом, когда он узнает – если узнает – что я вмешиваюсь в его личную жизнь?

– Я понимаю, что это сложно, – очень аккуратно подбираю слова. – Я догадываюсь, что у вас… натянутые отношения.

– Ваша деликатность просто выше всех похвал, – ирония Форварда сводит на нет мои попытки сгладить углы. – Мы, строго говоря, уже несколько нет даже не разговариваем, Майя. Называйте вещи своими именами – наши с ним отношения не «натянутые» – они просто в принципе отсутствуют.

Меня подмывает воспользоваться ситуацией и спросить, что произошло после той аварии. Или еще до нее…? Но я прикусываю язык. Эту историю я хотела бы узнать от Славы, но теперь, видимо, не судьба. Поэтому, пусть остается неведение. В конце концов, кто я такая, чтобы Форвард раскрывал передо мной душу? Просто женщина, чья чудовищная ошибка поставила на кон все мечты его сына.

– Павел Дмитриевич, я бы никогда не обратилась к вам за помощью, если бы был какой-то другой вариант. – Сглатываю, чувствуя на языке противное послевкусие казенных слов. – Не могу позволить, чтобы из-за меня…

– … чтобы из-за вас он разрушил свою жизнь, – заканчивает Форвард.

Я вот-вот скукожусь как лягушка, под его проницательным взглядом.

– Я не смогу потушить огонь, Майя, пока в него подливают бензин. – Несмотря на все тот же спокойный тон, не могу отделаться от мысли, что вот он – момент, когда вынесен приговор нашему с Дубровским будущему. – Резник – пидарас, но не дурак.

Я вскидываю голову, слегка удивленная таким неожиданным «лексиконом» в его обычно кристально книжной речи. От Славы слышать что-то подобное – привычно и даже как-то… интересно, а в некоторые моменты еще и очень приятно. Но его отец впервые позволяет себе мат, и звучит это… странно. Возможно, он на самом деле более зол, чем пытается показать?

– Он редко заходит на чужую территорию, без козырей в руках. И сейчас вы, Майя – его главный козырь против моего сына.

– Звучит как будто вы знаете его лучше, чем может показаться, – все-таки позволяю себе единственное за весь наш разговор замечание. Даже не жду ответа – не царское это дело, посвящать меня в такие тонкости.

– Я всегда знаю больше, чем людям хочется думать, я мог бы знать. – Это одновременно и ответ на мой вопрос – и завуалированный намек, что как бы я не старалась – больше, чем мне нужно знать, он все рано не скажет. – Хочу чтобы бы понимали, Майя. Описанная вами ситуация… намного более неприятна, чем вы можете себе представить. Поэтому я крайне ценю, что вы смогли справиться с чувствами, включили логику и здоровый прагматизм, и пришли ко мне. Говорю это совершенно искренне.

Как будто от этого мне может стать легче.

– Я знаю своего сына, – продолжает Форвард, на этот раз как будто позволяя себе слабость добавить в интонации толику горечи. – Вячеслав… склонен думать о людях лучше, чем они заслуживают. И это ни в коем случае не выпад в ваш адрес – просто констатация факта, что из двух вариантов, он всегда выберет менее логичный, руководствуясь сердцем, а не головой. Если он узнает, что вам угрожают из-за него, он не будет стоять в стороне, а обязательно бросится вас защищать. Пойдет напролом, не думая, что такая выходка будет стоить ему карьеры и блестящих перспектив. Просто чтобы доказать, что он – не такой, как я.

На моем языке вертится: «По-моему то, что он не такой как вы – очевидно даже случайным прохожим». Но я в который раз за наш тяжелый разговор, напоминаю себе, ради чего сюда пришла, и что дергать за усы единственного человека, который может защитить Славу от Резника – абсолютный эгоизм

– В жизни моего сына уже была женщина, которая чуть не стоила ему всего. – Он определенно имеет ввиду Алину, но смотрит почему-то на меня, как будто видит во мне ее логическое продолжение. – Я не позволю, чтобы это повторилось. Но, конечно, я выполню вашу просьбу, если вы, Майя, проявите… благоразумие.

Форвард как будто подводит черту под всеми вариантами, оставляя единственный – самый правильный, единственно верный. Я знала об этом еще ночью, или сразу после разговора с Резником. Или даже до того, как разрешила себе слабость провести со Славой те выходные. Как будто уже тогда подсознательно понимала, что это не продлится долго, что у нас все так хорошо потому что – не по-настоящему…

Мне нужно исчезнуть из жизни Дубровского, но не называя истинной причины.

Форвард не говорит этого вслух. Зачем, если и так все максимально очевидно?

Я должна сама убрать тот бензин, который подливают в огонь.

Я и есть тот бензин.

Поднимаюсь, держу голов вздернутой, словно в меня всадили спицу и согнуть шею – непосильная, смертельная задача. Внутри жжется. Сердце бьется медленно, каждым тяжелым ударом вколачивая в меня отчаяние.

– Я надеюсь, вы действительно это сделаете, – смотрю на него сверху вниз.

– Он был моим сыном до того, как вы стали его любовницей, – парирует Форвард, явно слегка взбешенный моим недоверием. Но мне плевать, даже если я задела его эго. Даже если, возможно, сделала это нарочно. – Какими бы ни были наши отношения, я сделаю все для его блага.

– Спасибо, Павел Дмитриевич, – я медленно выдыхаю, чувствуя себя котлом, в котором слишком много внутреннего давления, и приходится срочно стравливать пар, чтобы не взорваться к чертовой матери. – В понедельник я пришлю вам официальное письмо с просьбой отстранить меня от участия в «Синергии».

– Разве я просил вас об этом, Майя? – останавливает в спину его голос, же когда я успеваю сделать пару шагов по дорожке. – Да остановитесь вы, черт подери!

Продолжаю упрямо идти. Не знаю, откуда во мне берется этот юношеский максимализм, но даже несмотря на слова Форварда, звучащие почти в приказном тоне, продолжаю переставлять ноги. Возможно, даже быстрее, чем следует – не от маньяка же я бегу, в конце концов.

Но он догоняет, перегоняет, выходит наперерез и удерживает меня за руку которую я освобождаю парой нервных рывков. Отступаю на шаг или два, увеличивая расстояние между нами.

– Все, простите! – Мужчина поднимает ладони верх, давая понять, что руки на виду и больше он и пальцем меня не тронет.

Такой… знакомый жест. Он, конечно, не эксклюзивный, но что-то в нем абсолютно точно именно такое же, как и у Славы. И это становится очередной точкой боли. Чтоб сдержать ее, закусываю щеку изнутри – до крови.

Как же я буду жить без тебя, господи?! Как?!

–Майя, послушайте, – голос Форварда как будто доносится через толстое стекло, – чтобы вы там себе не придумывали – я выбрал вас за ваши профессиональные качества. За ваш стиль. За то, что в отличие от многих, вы не трепещете перед оранжевыми штанами, не склонны к панике и у вас почти всегда есть как минимум один рабочий вариант решения любой, даже многодневно возникшей идеи. Мне в этом проекте нужны именно такие люди.

– То есть дело совсем не в том, что… я просто оказалась слишком сложной добычей? – Меня несет. Знаю, что не должна произносить это вслух, но говорю все равно.

Форвард так долго молчит, что приходится задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Подсознательно жду, увижу там ядовитую насмешку или, может, презрение а ля «теперь, когда я в курсе всех ваших похождений, Франковская, ваша ценность упала ниже плинтуса». Но он просто смотрит – все с тем же непроницаемым выражением лица.

– Вы, безусловно, красивая женщина, Майя, – говорит Форвард, запихивая ладони в карманы брюк. – А еще умная, элегантная, утонченная. Мечта любого мужчины. Не удивительно, что Вячеслав так вами увлекся.

Увлекся…

Ты же не просто так выбрал именно это слово? Не «влюбился», а – «увлекся». Как будто я просто еще один грязный щенок, которого твой сын притащил домой из жалости.

– Но я не имею привычки смешивать личное и работу, – голос Форварда становится официальным, как будто мы вернулись на вчерашнее заседание и он раздает команды, точно так же не обращая внимания на ранги и финансовые возможности видящих за столом. – Уверяю вас. Хотите откровенно? У меня нет никого даже близко годящегося вам на замену. Ноль вариантов. И… разве это не то, о чем вы всегда мечтали, Майя? Блестящая карьера, фантастические перспективы.

Я не мечтала ни о чем таком только потому, что никогда даже не думала, что однажды буду сидеть за тем столом в окружении самых важных людей страны – не в роли чьей-то секретарши, а как полноценный участник с собственным правом голоса. Но было бы страшным лицемерием говорить, что я с радостью готова от всего этого отказаться.

Нет, не готова.

Потому что кроме моей карьеры, моей лестницы на свой собственный «Эверест», у меня больше ничего нет. Я ни о чем не сожалению. Даже если бы появилась возможность вернуться в прошлое и заново прожить десять лет – я бы все равно выбрала этот путь. Как будто он родился вместе со мной. Моя заводская установка – строить блестящую карьеру, быть на самой вершине, попасть в тот самый один «золотой» процент женщин, которые всего этого добиваются – и при этом еще достаточно молоды, чтобы наслаждаться плодами упорного труда.

Просто до появления Славы, я не до конца осознавала, какую цену мне придется за все это заплатить.

– Вы просто не имеете права выбросить такой шанс, – выносит вердикт Форвард. Если бы змей-искуситель был в мужском обличие, то его взгляд, с которым он протягивает Еве проклятое яблоко, был бы именно таким.

Я рассеянно киваю – даже не очень понимаю, чему именно.

Огибаю его широким полукругом, отхожу, но Форвард снова бросает реплику мне в спину. Только на этот раз я уже не останавливаюсь.

– Вы меня снова удивили, Майя. Я был уверен, что вы придете просить за себя.

Выхожу с территории элитного клуба, сажусь в машину и водитель Форварда, не спрашивая, везет меня домой. Но я даже не захожу в квартиру – нужно заехать к родителям, проведать Кирюху, потому что я обещала Саше. Сажусь за руль, и все-таки пару минут просто сижу в салоне, успокаивая рой мыслей в голове. За последнее время я научилась ездить увереннее, но с такой мешаниной в голове лучше выдохнуть.

Мотор завожу только через десять минут, устроив геноцид буквально каждой второй дурной мысли в голове. Но они все равно множатся со скоростью звука.

Я еду по вечернему городу, и его огни расплываются в мокром стекле, превращаясь в акварельные пятна. Мир за пределами «Медузы» кажется нереальным и тусклым, как будто я смотрю старое кино с плохой пленки. После разговора с Форвардом-старшим, на груди просто неподъемная свинцовая плита.

По дороге до родителей заезжаю в большой торговый центр. Не задумываясь, иду в отдел электроники. Я не знаю, что любят семилетние мальчики. Я вообще ничего не знаю о детях. Но я знаю, что такое одиночество. И мне почему-то кажется, что маленькая черная коробочка с джойстиками – это хороший способ построить мост через пропасть этого одиночества. С помощью консультанта, покупаю Кирюхе «Нинтендо» и пару самых популярных игр. Расплачиваюсь, не глядя на сумму. Деньги – самый простой способ откупиться от чувства вины. Самый простой способ сделать вид, что ты что-то делаешь, когда на самом деле находишься в полной растерянности.

Дом родителей встречает запахом яблочного пирога и старых книг. Здесь время течет по-другому, лениво на половине от обычной скорости, и это немного успокаивает. Когда-то я отчаянно пыталась отсюда вырваться, а теперь возвращаюсь, как раненый зверь в свою нору.

Кирилл сидит в гостиной на диване, поджав под себя ноги, и смотрит мультики. Он такой маленький и угловатый, что огромный диван кажется океаном, в котором он вот-вот утонет. Возможно, я сильно себя накручиваю, но до развода Юли и Саши (который едва двигается с мертвой точки), он выглядел более упитанным и довольным, как обычный мальчишка его возраста. Когда замечает меня – его здоровенные, очень похожие на Сашкины глаза, вспыхивают радостью.

– Привет, чемпион, – говорю я, присаживаясь рядом. – Это тебе.

Протягиваю пакет, и Кирилл берет его с осторожным недоверием. Разрывает упаковку, и когда видит коробку с приставкой, его лицо озаряется такой чистой, такой искренней радостью, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.

– Это же… Нинтендо! – шепчет он, проводя пальчиком по глянцевой поверхности. – Это мне, тетя Майя?

– Тебе, – киваю. – Будешь учить меня играть, ладно?

Юля крайне строго относилась к тому, сколько времени Кирилл может проводить с телефоном (в школу вообще купила ему простой, кнопочный), но сейчас ее здесь нет, а я не знаю, как еще отвлечь ребенка от одиночества, и чтобы он не чувствовал себя никому не нужным. Сашка вернется через пару дней – надеюсь, он уже придумал, как будет решать этот вопрос. Ясно, что оставлять дальше вот так уже просто небезопасно.

– А где мама? – Этот простой, детский вопрос бьет под дых сильнее любой угрозы Резника. – Когда она приедет?

Что я должна ему сказать? Что у меня нет ни одной адекватной идеи о том, где может быть его мать? А те, которые почему-то приходят на ум первыми – далеки от приятных? Что она, скорее всего променяла его на саморазрушение и надуманные обиды?

– Твоя мама сейчас… очень-очень занята, – стараюсь говорить уверенно, но ложь кажется липкой и горькой на языке. – У нее много важной работы. Но она тебя очень-очень любит. И она обязательно скоро приедет.

Кирюха смотрит на меня, и я не знаю, верит он мне или нет. Дети чувствуют ложь лучше любого детектора. Но он молча кивает и снова утыкается в новую игрушку. А я, посидев рядом еще немного, ухожу на кухню.

Мама стоит у плиты, помешивая что-то в кастрюле. Оборачивается на мое появление, вытирает руки передником и тянется за тарелками.

– Ужинать будешь? Я рассольник с грибами как раз довариваю.

– Нет, мам, спасибо, я ненадолго. – Достаю из кошелька несколько крупных купюр, кладу на стол, чуть-чуть отодвигая ближе к ней. – Это на Кирилла. Если вдруг что-то понадобится – одежда, игрушки, что угодно. Купи все, что нужно.

Мать смотрит на деньги, потом на меня, но на этот раз – с упреком.

– Майя, мы с отцом не бедствуем. Купим, если что. Ребенок же.

– Я знаю, – вздыхаю. – Просто… мне так спокойнее. Кажется, эта история так быстро не закончится.

– Бедный ребенок. – Мать качает головой. – И Сашенька так извелся. Хорошо, что у него есть ты.

Вот оно. Начинается снова. Впрочем, абсолютно ожидаемо. Не удивлюсь, если после новостей о разрыве Саши и Юли она уже мысленно снова нас свела и теперь просто ждет, когда ее мечта станет реальностью.

– Мам, пожалуйста, не надо, – начинаю жалеть, что вообще зашла в кухню. Нужно было просто оставить деньги на тумбе в прихожей, а потом прислать СМСку. До сих пор не привыкну, что в отличие от Лили, с которой у нас теперь полный контакт и взаимопонимание, с мамой все мало в чем сдвинулось с мертвой точки.

– А что «не надо»? – Она выключает плиту и поворачивается ко мне. – Я что, слепая? Я вижу, как он на тебя смотрит. Он тебя любит – тут и слепому видно. Всегда любил. Ну, бывает, ошибся, поторопился… Но ты, знаешь, тоже хороша – забыла, что мужики они такие, их дома нужно держать уютом и заботой, а не пропадать сутками…

Она делает неопределенный взмах рукой, намекая как будто на все вселенские пороки, хотя речь всего-лишь о моей работе.

– Мам, я не собираюсь становиться чьим-то генератором уюта, – отвечаю довольно сдержано. По хорошему, этот разговор вообще не следовало бы заводить, и обрубать на корню, но… возможно, мне просто нужно хотя бы как-то спустить пар. – Мы с Сашей просто друзья.

– Кирилл будет тебе прекрасным сыном, раз уж… – Она спотыкается на собственной невысказанной теории. Поджимает губы в тонкую нитку. – А Саша будет прекрасным мужем.

– Он пока еще чужой муж, – не могу не съязвить. Конечно, это формальность, но у меня хотя бы есть повод спустить фантазии моей матери на грешную землю. – И у Кирилла есть мать.

– Мать, как же… – Она в сердцах отодвигает, кажется, уже перекипевший рассольник, бросает прихватку на тумбу.