Текст книги "Запрещенные слова. книга 2 (СИ)"
Автор книги: Айя Субботина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 32 страниц)
Я сглатываю, слушаю. Кусаю губу.
Говори мне свои пошлости, Дубровский, я от них тоже почти… кончаю…
– Не хочу терпеть до дома, Би. – Мягко «бодает» лбом мой лоб. – Или ты опять начнешь задвигать про фрэндзону, а?
– Неа, – мотаю головой и хрипло смеюсь, как чокнутая, потому что его слова – как бензин на мой внутренний огонь. – Не дождешься, Дубровский…
Мои руки тянутся к его лицу, кончики пальцев трогают щетину.
– Скажи это, – требует Слава, пока его большой палец медленно, мучительно медленно, очерчивает контур моих губ. – Скажи, что ты хочешь, чтобы я тебя выебал. Зафиксируем. Чтобы не сбежала.
Я вспыхиваю.
Ловлю его палец губами, прикусываю, ощущая на языке вкус его кожи, от которого моментально безоговорочно дурею. Это придает отчаянной смелости. И окончательно выключает тормоза.
– Хочу, чтобы ты меня выебал… Дубровский, – повторяю его приказ, и от этих грязных, запретных слов по телу прокатывается волна жара.
Он усмехается. Хищно, абсолютно довольно.
– Моя хорошая девочка, – шепчет. – На хуй тебя испорчу…
И снова целует, но на этот раз – медленнее, глубже, пробуя на вкус мое согласие.
Его руки начинают действовать. Легко, одним движением, спускает с моих плеч бретельки мокрого сарафана. Ткань соскальзывает вниз, обнажая грудь. Я задерживаю дыхание. Серебряный взгляд вспыхивает, Слава отстраняется на мгновение, чтобы посмотреть, а потом ладони накрывают мою грудь. Грубые, шершавые, но в то же время – невероятно нежные. Он сжимает, ласкает, большие пальцы очерчивают затвердевшие от холода и возбуждения соски.
Я запрокидываю голову, и из груди вырывается тихий, сдавленный стон.
– Нравится? – шепчет мне в шею, оставляя на кожа влажные, горячие поцелуи. – Нравится, когда не спрашиваю?
– Да, – выдыхаю. – Очень.
– Супер, – хмыкает с нотками триумфа. – Не люблю спрашивать.
Его ухмылка – как обещание ада и рая одновременно, и я хочу в оба, и можно – транзитом, и по замкнутому кругу.
Он наклоняется, проводит языком по моей груди, штанга в языке – теплый металлический шарик – задевает сосок, посылая разряды прямо между ног.
Я хнычу, ерзая на нем, чувствуя, как каменный член упирается в меня через шорты.
Машина скрипит, мои колени болезненно трутся об подлокотник, но это только подстегивает, добавляет остроты и запретности.
Мне все равно. Я просто хочу своего татуированного парня. Хочу быть такой же бракованной, как он, без стыда, только с ним.
Он снова целует, одновременно приподнимая бедра и стягивая с себя мокрые шорты и боксеры. Я слышу шорох ткани, и как отстраняется. Открываю глаза. В его пальцах – маленький фольгированный квадратик, и я не могу сдержать смешок, хотя дыхание сбивается.
– Подготовился, Дубровский?
– Нет, Би, – он криво улыбается, и в его глазах пляшут черти. – Но молился, чтобы эта маленькая хуйня сегодня пригодилась.
Он рвет упаковку зубами, и я завороженно смотрю, как он раскатывает латекс по члену. Твердому, напряженному и готовому. Делает это как нарочно медленно, не отрывая от меня взгляда, как будто это – часть прелюдии. А я буквально дурею от того, как он готовит себя – для меня.
– Смотри на меня, Би, – берет за подбородок, прожигает взглядом.
Второй рукой отодвигает в сторону мокрую ткань моих трусиков, пальцы находят мои складки. Вздрагиваю, когда дотрагивается до меня там. Слава как будто знает, где и как нужно прикоснуться, чтобы я потеряла голову. Медленно, мучительно медленно, вводит в меня один палец, потом второй. Я уже настолько мокрая, что это слышно. Размазывает мою смазку по складкам, кружит вокруг клитора, заставляя извиваться на нем, как будто я танцовщица экзотики.
– Такая сладкая, – серебряные глаза наполняются пороком. – Так течешь… Хочу тебя попробовать… в следующий раз. Дашь полизать, ммм?
– Да. Да… – краснею и всхлипываю, и от того, как всхлипываю – краснею еще больше.
Он снова жалит мои губы безапелляционным поцелуем, пальцы начинают двигаться внутри. Быстро, умело, доводя до исступления. Я выгибаюсь, цепляюсь в его плечи, мое тело – натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть.
– Уже, Би? – дразнит Слава. Его губы находят мое ухо, прикусывают. – Такая нетерпеливая.
– Слава… пожалуйста…
– Можешь кончить дважды, Би. – Он не останавливается. – Давай, кайфанешь же, а я – сдурею.
– Я хочу тебя, Дубровский. – Сжимаю пальцы в его волосах, оттягиваю голову, немножко, но все же нависая над ним всей своей голодной яростью. – Тебя.
Он усмехается, очевидно, полностью удовлетворенный моей реакцией.
Вынимает пальцы и, не давая опомниться, приподнимает мои бедра.
Чувствую, как головка члена упирается между складками. Горячая, твердая и влажная от моей смазки.
Он входит тут же. Без долгих прелюдий.
Резко, глубоко, одним мощным толчком, выбивая из меня воздух и сдавленный крик.
Член такой большой, что заполняет полностью, до отказа.
Мы оба замираем на несколько секунд, привыкая к этому ощущению.
Теснота, жар, пульсация. Я чувствую его внутри так сильно, что от натяжения покалывает кожа.
– Блять… – выдыхает мне в губы. – Блять… Би…
И начинает двигаться.
Грубо, быстро, яростно. Он не занимается со мной любовью – он меня трахает.
Так, как я хотела. Так, как мне было нужно.
Каждый толчок – как пронзающий все тело удар тока. Я шире – насколько позволяет машина и сиденье – расставляю ноги, отвечаю на его движения своими – жадными, нетерпеливыми. Навстречу.
Окна машины запотевают, мир за ними исчезает, полностью растворяется в потоках дождя.
Есть только мы, наши тела, стоны и скрип кожаных сидений.
– Моя блядская испорченная Би… – рычит, и его бедра с силой вколачиваются в мои. – Пиздец, ты охуенная…
Ускоряется, его движения становятся рваными, отчаянными.
Член растягивает меня, заполняет до предела, и это так остро, что я прикусываю губу до крови. Машина тесная, мои колени цепляются за сиденье, но Слава крепко держит меня за бедра, насаживая на себя, как игрушечную.
Я всхлипываю на первой сладкой судороге, в ответ на этот звук Слава вгоняет глубже, до синяков сжимая бедра в ладонях. Шепчет мне на ухо грязные, пошлые слова, описывая, что он чувствует, что еще хочет со мной сделать. И я отвечаю ему тем же, сбрасывая с себя последние оковы стыда и приличий.
– Мой Дубровский… мой… мой… – стону, утопая в его напоре.
Он смеется, низко, по-звериному, и ускоряется.
Моя грудь подпрыгивает, сарафан сполз до талии – вижу по его взгляду, как ему это заходит. Голодно целую, впиваясь в его губы, и «штанга» снова сводит с ума, катаясь по моему языку. Слава хватает меня за волосы, оттягивает голову назад, его зубы впиваются в мою шею, оставляя обжигающие следы. В ответ мои ногти вонзаются ему в плечи.
Он качает сильнее, рвущим напором.
Я чувствую, как волна подбирается к самому краю, как все тело начинает дрожать в предвкушении. Слава приподнимает мои бедра ладонями, держа на весу – и толкается снизу, сам, в таком решенном ритме, что мой оргазм взрывается за считанные секунды.
Меня рвет на части.
Я кончаю, выгибаясь в сладких судорогах, мой крик тонет в гудящем за окнами ливне.
Дубровский вздрагивает, следуя за мной – каменеет внутри, вбивает в меня свой собственный оргазм глубокими короткими толчками.
Мы замираем, тяжело дыша, и дождь барабанит по крыше, как аплодисменты.
– Би, – Слава целует меня в висок, и его голос наполняется мягкостью, – ты, блять, нереальная.
Я тихо смеюсь, прижимаюсь к его груди, и знаю, что этот момент, мокрый, грубый и нежный одновременно – целиком и полностью наш.
И он абсолютно идеальный.
Глава десятая
Я просыпаюсь от… непривычной тишины.
Не от той, городской, которая на самом деле – просто замаскированный шум, пропитанный гулом машин и далекими сиренами. А от глубокой, обволакивающей, как теплая вода.
Открываю глаза и несколько секунд просто лежу, не понимая, где я. Вместо привычного потолка моей спальни – высокая темная деревянная балка. Вместо стены с картинами – огромное, от пола до потолка, панорамное окно, за которым – серая стена дождя.
Капли монотонно стучат по крыше и по деревянной террасе, глухо стучат по темной глади озера. Жара, слава богу, спала, и даже воздух на кончике языка ощущается сладким.
Идеально. Все просто идеально.
Я поворачиваю голову. Место рядом со мной пусто, но подушка все еще хранит вмятину от его головы. Жмурюсь, секунду не очень активно борюсь с чувствами, а потом зарываюсь в нее носом, вдыхаю аромат ртом и по телу разливается волна ленивой, тягучей нежности.
Сейчас я одна, но я не чувствую себя одинокой. Впервые за много-много лет.
Потягиваюсь – и все тело отзывается тихой, ноющей болью. Мышцы на бедрах, на животе, в плечах… гудят, как после изнурительной тренировки.
Боже.
Подтягиваю Славину подушку под себя, укладываюсь на нее грудью и мысленно посмеиваюсь. Кажется, вот это и называется «затраханая под завязку».
Вчерашний вечер и ночь вспыхивают в памяти не отдельными картинками, а сплошным, пульсирующим потоком ощущений.
Мы врываемся в дом, мокрые, смеющиеся, жадные друг до друга. Его поцелуй у стены, от которого подкашиваются колени. Душ, где горячая вода смешивается с паром, нашими стонами и его грязными, сводящими с ума словами. Потом – кухня. Мы, голые, хохочущие, моем под краном черешню, и он, прижав меня сзади к столешнице, снова берет меня, медленно, глубоко, так, что ягоды сыплются из моих ослабевших пальцев на пол.
Потом Дубровский готовил ужин, просто и незамысловато – омлет с травами и поджаренный хлеб. А я сидела на высоком барном стуле, завернувшись в его футболку, и смотрела, как он двигается по своей идеальной, стальной кухне – уверенно, по-хозяйски. Как сильные, покрытые татуировками руки, которые еще полчаса назад терзали мое тело, сейчас ловко разбивают яйца, как напрягаются мышцы на широкой треугольной спине, когда тянется за специями. Впервые в жизни смотрела, как для меня готовит мужчина. И в этом простом, обыденном действии было столько интимности и заботы, что даже сейчас от одного воспоминания об этом приятно перехватывает дыхание.
А потом Слава забросил меня на плечо и потащил в кровать. И мы снова утонули друг в друге, не в силах насытиться, а тем более – отлепиться: говорили, смеялись, занимались любовью, снова говорили… Я даже не помню момент, когда уснула.
Я лежу, укутавшись в тонкую льняную простыню, и трогаю кончиками пальцев собственные губы. Улыбаюсь так, как не улыбалась, наверное, с детства. Свободно, как будто улыбается мое сердце.
Мне хорошо.
Не просто хорошо – мне правильно.
Так, как никогда не было.
Рядом с ним я – другая. Слава вытащил на свет божий обыкновенную маленькую женщину, которая не боится своих желаний и которой не стыдно стонать от удовольствия и просить больше, не стыдно быть слабой и уязвимой. Снял с меня все доспехи, увидел то, что внутри и, кажется, ему это понравилось.
Но где-то на самом донышке этого океана блаженства шевелится маленький, холодный червячок страха. А что, если это все – просто сон? Если я сейчас закрою глаза – что я увижу. Когда открою их снова? Этот же потолок или свою пустую квартиру?
Я отгоняю эти мысли. Сегодня я не буду бояться. Сегодня я просто буду счастливой.
Из ленивой попытки снова уснуть, выдергивают звуки шагов.
Поворачиваю голову – и замечаю вернувшегося Славу, от двери прямым ходом идущего в мою сторону.
Жмурюсь на секунду, чтобы «схватить» сорванное в галоп сердце.
На нем – только низко сидящие на бедрах джинсы, влажные от дождя. Босой, со спутанными мокрыми волосами, с которых стекает на плечи. В одной руке держит две дымящиеся чашки, в другой – букет. Нелепый, трогательный букет из мокрых полевых цветов: ромашек, васильков и каких-то сиреневых колокольчиков, которые Слава, видимо, только что нарвал под дождем.
Дубровский подходит ближе, распространяя вокруг себя запах озона и влажной земли, от которого у меня внутри все плавится. Смотрит на меня сверху вниз, и в серебряных глазах – нежность и посыпанная перцем обволакивающая ласка.
– Проснулась, соня? – Пока смотрит на меня – прикусывает и тянет колечко в нижней губе. – А я тебе кофе принес. И веник.
Я смеюсь, садясь в кровати на колени и плотнее запахиваясь в простыню, которая кажется сейчас единственной преградой между мной и этим ураганом в человеческом обличье.
– Ты где их взял? – киваю на цветы.
– Спиздил у местных нимф, – усмехается, подходя так близко, что упирается коленями в кровать. – Прокляли меня вечной эрекцией. Даже не знаю, что ты теперь будешь с этим делать.
Ставит чашки на прикроватный столик и окидывает еще одним взглядом – долгим, жадным, так, будто пытается запомнить каждую деталь и каждый изгиб моего тела под тонкой тканью. Под его бесстыжим взглядом кожа начинает гореть.
Я переворачиваюсь на живот, подминая под себя подушку. Простыня сползает вниз, к самым бедрам, оставляя мою спину и ягодицы абсолютно голыми. Делаю это намеренно. Провоцирую. И мне нравится это новое, пьянящее чувство свободы. Нравится смелость, которую он во мне разбудил.
– Блять, Майя… – выдыхает сквозь зубы Слава, и его голос становится на октаву ниже.
Бросает мокрый букет на кровать рядом со мной. Цветы пахнут дождем, травой и летом. Одним резким движением стягивает с себя мокрые джинсы, отбрасывая их в сторону. Стоит передо мной, абсолютно голый, и я не могу оторвать от него взгляда. Его тело – идеальное. Сильное, мускулистое, мощное, покрытое хитросплетениями татуировок и шрамов. Слава замечает мой взгляд, и на его губах появляется порочная дразнящая усмешка.
Я сглатываю, когда начинает медленно, нарочито медленно, водить рукой по члену. Твердому, напряженному, уже влажному на кончике. Он не просто себя касается, он показывает, как сильно меня хочет.
– Нравится, Би? – шепчет. – Мало потрахал вчера?
Я киваю, облизывая пересохшие губы. Рука рефлекторно тянется к нему, но Слава перехватывает ее в воздухе.
– Придется исправлять, – прищелкивает языком.
И в следующую секунду – наваливается на кровать, нависая надо мной. Тяжелый, хотя часть веса держит на предплечьях, и мне нравится эта тяжесть. Нравится чувствовать его вес, силу и раскаленную похотью кожу. Слава без пауз раздвигает мои ноги своим коленом, устраивается между. Подушку из-под моей груди тянет к животу, так, что мои бедра приподнимаются, а задница оказывается выставленной вверх, как приглашение.
– Вот так, – мягко рычит мне на ухо, и его рука скользит по моей спине, по пояснице, сжимает одну ягодицу, потом другую. Длинные пальцы ощущаются нежными и грубыми одновременно. Он не просто сжимает, он мнет мою плоть, исследует, как будто пытается запомнить каждый изгиб. – Реально как у дурного на тебя стоит, Би…
Я чувствую, как в меня упирается головка члена. Влажная, горячая. Он не торопится. Дразнит, кружа по моим складкам, заставляя извиваться под ним и умолять стонами, которые с каждой секундой становятся все громче. Его пальцы скользят между ягодицами – вверх-вниз, абсолютно без стыда, без необходимости спрашивать, даже когда задевать тугой маленький вход, от прикосновения к которому я моментально краснею и роняю голову в подушку.
– Пожалуйста, Слав… – выстанывает какая-то совершенно поехавшая часть меня, пока я толкаю попу ему навстречу, недвусмысленно выпрашивая.
– Что, пожалуйста, моя хорошая девочка? – Он вообще никуда не торопится – целует меня в шею, в плечо. Щетина остро, но приятно царапает кожу. Ладонь фиксирует мои ягодицы в приподнятом положении, не давая мне снова упасть на подушку. Второй рукой ныряет между ног – длинные пальцы находят клитор, потирают, иногда ныряют внутрь, собирают влагу и растирают ее между ягодиц.
Я прикусываю подушку, чтобы не закричать: «Трахни меня, просто… боже… просто трахни!» Никогда не была настолько голодной до секса. Всегда относилась к нему просто как к приятному процессу, после которого хорошо и расслабленно. Примерно как к теплой ванной после очень напряженного дня. Но секс со Славой – это то, что мне необходимо просто потому что… необходимо. И лучше не думать, что я буду делать сегодня вечером, когда он привезет меня домой, и ночью в моей уютной кровати его не будет.
– Я тебя сейчас загрызу, Дубровский, – зыркаю на него через плечо, когда терпение рвется окончательно.
И бодаю его – насколько получается – бедрами.
Слава смеется и… звонко, от души, отвешивает мне шлепок.
Пищу, не готовая к таким играм, но через секунду тепло растекается по ягодице, превращая мое и без того окончательно оторванное желание с ним трахаться – в жизненную необходимость.
Он наваливается сверху, ладони находят мои запястья, фиксируют плотно прижатыми к матрасу.
И я чувствую, как член уверенно растягивает складки, влажные и адски чувствительные после вчерашнего секса. Мягко, но глубоко, одним плавным, уверенным движением. Стону, утыкаясь лицом в подушку, которая пахнет им. Он заполняет меня полностью, и я чувствую, как внутренности сжимаются вокруг него, принимая и обволакивая.
Слава начинает двигаться. Медленно, тягуче, почти лениво. Это не вчерашний яростный, животный секс. Это – другое. Это – наслаждение. Он не просто трахает меня, он – изучает. Каждый толчок – выверенный, глубокий, как будто находит внутри меня какие-то новые, потаенные точки удовольствия. Член заполняет полностью, гладкий, горячий, и от нашего плотного контакта я чувствую буквально каждую вену под бархатной тонкой кожей.
– Охуенная, Би, – шепот и горячее дыхание Славы обжигают мне ухо. – Кайфуешь, ммм?
– Да… – Принимаю еще один толчок с каким-то животным стоном. – Еще… Еще, пожалуйста…
– Мало…? – Усмехается, пока его рука скользит по моей спине, зарывается в волосы, слегка оттягивая их, заставляя меня прогнуться еще сильнее. – Так сжимаешь – просто пиздец…
Он ускоряется, движения становятся более резкими, более глубокими.
Я подхватываю ритм, двигаюсь ему навстречу, мои стоны становятся громче, бесстыднее.
Бедра с силой вбиваются в мои. Влажные, бесконечно пошлые шлепки наших тел смешиваются с шумом дождя за окном.
Я чувствую, как волна подбирается к самому краю. Тело дрожит как под напряжением. Мышцы внутри начинают судорожно сжиматься.
– Кончай для меня, Би, – приказывает, опуская мою голову до упора вниз, так, что мне приходится выгнуть спину почти под прямым углом. Член влетает уже на запредельной скорости. Накачивает похотью. – Давай, покажи мне…
И я, как будто ждала именно этих слов, кончаю.
С криком, который тонет в подушке. Накрывает волной такого острого, всепоглощающего удовольствия, что я на несколько секунд теряю связь с реальностью и просто лихорадочно вибрирую, пока Слава продолжает двигаться внутри, подхватывая волны моего оргазма, усиливая их, доводя меня до того, что уже мой рот начинает выкрикивать что-то грязное, животное: «Блядь… да да…, да, Дубровский…!»
Он загоняет член до самого основания, пробивает только что налетевший оргазм с новой силой, сладкими спазмами куда-то в живот, а потом – частыми волнами по телу.
Движения члена становятся тяжелыми, короткими, беспорядочными.
Слава выходит из меня в последний момент, и я чувствую, как его горячее, густое семя ложится на бедра, на поясницу.
Он падает рядом, тяжело дыша, и притягивает меня к себе. Я лежу, уткнувшись носом в его грудь, слушая, как бешено колотится сердце.
– А ты, оказывается, и так умеешь, – наконец, нарушаю тишину. Голос у меня снова сонный, тягучий, как мед.
– Как «так»? – Дубровский целует меня в макушку. Нежно поглаживает по боку, так осторожно, как будто не он минуту назад чуть не вытрахал из меня душу.
– Почти…. – усмехаюсь и ерзаю животом по кровати, – … романтично.
Он смеется. Низко, хрипло. Шершавая ладонь находит мою задницу и еще разок ощутимо ей отвешивает. Я снова взвизгиваю, но мне до чертиков нравится этот собственнический жест.
– Не привыкай, Би, – посмеивается, встает и забрасывает меня на плечо. Тащит в душ, пока я болтаюсь вниз головой и пялюсь на его мускулистую задницу. – Это было в виде исключения. Отсосешь мне, а? Пиздец надо.
– Дубровский! – вспыхиваю, но тут же прыскаю от смеха – смущеннного и счастливого.
– Клянусь, Би, без минета – сдохну!
Мы проводим вместе еще один день, и этот день не похож ни на один другой в моей жизни. Он – как отдельная, маленькая вселенная, существующая по своим собственным законам, где нет места для работы, для проблем и прошлого. Есть только мы и пьянящее, почти нереальное «сейчас».
Сначала Слава везет меня на маленькую, почти игрушечную сыроварню, спрятанную в каком-то тупике дороги, как будто ее нарочно стерли с карты ластиком. Здесь пахнет молоком, травами и дымом. Хозяин, бородатый, похожий на гнома пожилой мужчина, встречает Славу, как родного, хлопает по плечу и тут же выставляет на деревянный стол целую батарею тарелок с сырами. Мы пробуем все: нежную, сливочную страчателлу, которая тает на языке, соленую, упругую качоту, пикантный панир. Я смеюсь, когда Слава, морщась, пробует самый острый сыр и тут же запивает его молоком, как ребенок. Он смотрит на меня, на мои измазанные в сыре пальцы, и в его глазах столько тепла, столько неприкрытого, почти мальчишеского обожания, что у меня перехватывает дыхание. Он покупает мне два огромных куска и маленькое ведерко со страчателлой, абсолютно не обращая внимания на мои протесты. Серебряный взгляд непрозрачно намекает, что если я еще хотя бы раз в его присутствии попытаюсь что-то оплатить сама – сидеть я потом точно не смогу.
Хотя мне нравится, что следы от его ладоней на моих ягодицах приятно горят на коже и ощущаются через одежду сладким трением. Я надеюсь, что они останутся со мной надолго. Гораздо, гораздо дольше, чем закончится сегодняшний день и мы вернемся домой.
Потом мы возвращаемся домой, и Слава разжигает гриль на террасе. Я сижу в плетеном кресле, укутавшись в его огромный, пахнущий им свитер, и смотрю, как Дубровский готовит. Он двигается уверенно, красиво, сильные руки ловко переворачивают стейки, нарезают овощи. Он рассказывает о своей учебе в Швейцарии, о том, как скучал по дому, по нормальной, человеческой еде, о своих сумасшедших студенческих приключениях. Я слушаю, и мне кажется, что я знаю его всю жизнь.
– По твоим рассказам и не скажешь, что ты такой… – Я делаю паузу, не в состоянии подобрать правильное слово, и просто жду, пока Слава ставит передо мной тарелку с дымящимся, ароматным мясом.
– Какой? – Он садится напротив, подперев подбородок рукой, и смотрит на меня с любопытством.
– Раскрепощенный, – выпаливаю, и тут же краснею, потому что доказательство его «раскрепощенности» буквально побаливает у меня между ног.
Слава смеется. Низко, хрипло, так, что у меня мурашки россыпью по рукам и плечам.
– А ты думаешь, я шутил про проклятие? – Качает головой, как будто огорчен от всей души. Но потом улыбается и уже игриво подмигивает: – Я тебя уже сейчас хочу, Би. Жду, пока поешь.
– Чувствуется богатый опыт, – пытаюсь перевести разговор в шутку, но голос становится предательски тихим. Я совсем не против, чтобы он взял меня еще разок прямо сейчас. Даже если мясо безнадежно остынет.
– Богатый опыт? – Запрокидывает голову и хохочет – громко, от души. – Би, тут такое дело… Как там шутят на эту тему? До двадцати лет меня ласкал только ветер.
Я так и застываю с ножом и вилкой в руках.
Поднимаю взгляд, ожидая, конечно же, комментарий про то, что это шутка. Как такое может быть не_шуткой?
– Ты шутишь, да?
– Почему тебя это удивляет? – Снова посмеивается.
Ни намека на смущение. Хотя я почти уверена, что девяносто девять процентов моих знакомых мужчин (или вообще все) не стали бы о таком распространятся. Скорее уж приврали бы про активные любовные похождения начиная лет с шестнадцати.
– Ну… просто… – У меня язык не поворачивается произнести вслух, что он буквально лучший любовник в моей жизни. И что все это как-то не стыкуется с его признанием.
Но Дубровский, кажется, и так понимает причину моей оторопи, потому что качает головой, меняет наши тарелки, отдавая мне свой уже порезанный на удобные ломтики стейк, и говорит:
– Чтобы секс был хорошим, нужна чертовски правильная женщина, Би. В этом вся магия, а не в зарубках на члене.
Странно, но примеряя эти слова на себя, я ни на секунду не думаю о Вольской.
Я вообще ни разу о ней даже не вспомнила за все наши выходные.
Вечером, когда дождь, наконец, прекращается, и над озером повисает сиреневая, туманная дымка, Слава тащит меня к пирсу, чтобы покатать, наконец, на лодке по озеру. Помогает мне сесть, отталкивается от пирса, и мы бесшумно скользим по темной, зеркальной глади. Электрический двигатель работает почти беззвучно, и слышно только, как плещется вода о борта и возня в камышах.
Мы плывем на середину озера. Дубровский глушит мотор, и мы остаемся одни, посреди этой огромной, тихой воды, под бездонным, усыпанным звездами небом.
Это настолько нереально, что я поддаюсь импульсу и поднимаю руку – кажется, что ничего не стоит стащить с неба звезду на память.
– Хочешь искупаться? – спрашивает с чертями во взгляде, уже стаскивая футболку и ероша растрепанные волосы.
– Вода, наверное, ледяная…
– Я тебя согрею.
Следом за футболкой на дно лодки летят шорты. Прежде чем успеваю что-то сказать, Дубровский вытягивается с края и плавно ныряет в воду. Через секунду его мокрая, смеющаяся голова появляется над поверхностью.
– Ну же, Би, не будь трусихой!
Поддаюсь, потому что не поддаться – нереально.
Сбрасываю с себя одежду, оставаясь в одном белье, и прыгаю в эту холодную, обжигающую, манящую темноту. Вода обволакивает так резко, что я на мгновение теряю связь с реальностью. А потом меня находят и притягивают сильные, надежные мужские руки – и я уже абсолютно ничего не боюсь.
Я доверяю. Безоговорочно. Хотя думала, что больше никогда не буду на это способна.
Мы занимаемся любовью прямо здесь, в этой тихой, темной воде, под миллиардами равнодушных звезд. Его тело – горячее, сильное, крепкое, мое – податливое, отзывчивое, жаждущее. И все снова максимально идеально.
Дорога обратно в город – как медленное, мучительное возвращение из рая в ад. Каждый километр, приближающий нас к цивилизации, отзывается во мне тупой, ноющей болью.
Не хочу, господи. Как капризный ребенок – просто не хочу.
Не хочу возвращаться в свою пустую квартиру, в свою войну с Резником, в свою жизнь, где нет его.
Когда до моего дома остаются считанные кварталы, я уже просто плюю на все и просто таращусь на профиль Дубровского, на его сильные руки на руле, и отчаянно пытаюсь запомнить каждую деталь, каждую пору на коже. Ловлю себя на мысли, что мне невыносимо тяжело с ним прощаться. Даже на одну ночь. Даже на час.
Он паркуется у моего подъезда. Глушит мотор. Тишина, которая еще вчера была моим союзником, теперь становится врагом. Она как будто кричит о неизбежности расставания.
А мне правда – так больно, что приходится сцепить пальцы и зубы.
– Ну вот, – с облегчением слышу в его голосе нотки грусти. Значит, я не одна в этом. – Приехали.
Не могу заставить себя пошевелиться. Просто сижу и смотрю.
Остро, внезапно и отчаянно, осознаю обрушившуюся на меня любовь.
Хочу сказать ему об этом, но Слава наклоняется, берет мое лицо в ладони и большими пальцами нежно – удивительно, фантастически нежно – поглаживает мои щеки. Снова читает меня как открытую книгу. Или я просто сделала все, чтобы он увидел, что после этой поездки все – совсем иначе. Я как будто вернулась другой из его Бугаево – без половинки сердца.
– Эй, Би, – шепчет, улыбается и смотрит мне в глаза. – Мы вместе, да? Мы. Теперь. Вместе. Я не оставляю тебя, даже не мечтай.
Я пытаюсь улыбнуться, но получается криво.
Понятия не имею, откуда эта паника.
– В среду освобожусь пораньше, – говорит Слава, пока я кусаю губы и мысленно пускаю сопли. – Часов в пять. Можем погулять. Или покататься. Или заберу тебя к себе и заставлю слушать всю мою коллекцию старого рока. Все, что ты захочешь. Договорились? И я все время на связи, Би. Наберу тебя, как только зайду в дом.
– Хорошо, – соглашаюсь, не раздумывая ни секунды.
– Договорились, – он улыбается. Той самой, своей особенной улыбкой, от которой у меня внутри все переворачивается.
Целует – на этот раз осторожно, как будто я кусок сахарной ваты. И нехотя отпускает.
Я выхожу из машины, как во сне. Иду к подъезду, не оглядываясь. Знаю, что он будет стоять там, пока не скроюсь за дверью.
Захожу в свою пустую, холодную квартиру. И только здесь, в оглушительной тишине, я позволяю себе, наконец, признаться.
Я влюблена.
Безнадежно, окончательно, до дрожи в коленях.
И я понятия не имею, что мне теперь с этим делать.
