Текст книги "Запрещенные слова. книга 2 (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 32 страниц)

Мне предстоит быть не просто координатором.

Я – архитектор. Я должна разработать «дорожную карту» нашего партнерства с государством. Определить цели, этапы, ключевые показатели. Согласовать нашу кадровую, социальную, образовательную политику с целями этой программы. И это не просто тактика с плавающими границами, а целая стратегия. А еще – игра на самом высоком, почти запредельном уровне.

И каждая строчка, каждый пункт этой «дорожной карты» должен быть согласован и утвержден с председателем комиссии – Павлом Форвардом. А это означает бесконечные встречи, совещания и обсуждения. Заранее чувствую себя лягушкой под микроскопом. Каждый мой шаг, каждое слово, каждое решение Форвард имеет право анализировать, оценивать и препарировать с особой строгостью. Я перерываю почти всю стопку, но буквально каждый пункт так или иначе тянется от меня – к нему. Он будет моим экзаменатором, возможно, оппонентом. И, конечно партнером, который так же заинтересован в наилучшей реализации проекта настолько колоссального масштаба.

И как вишенка на торте – на экране моего телефона всплывает входящий вызов от Форварда.

Собственной персоной.

Секунду малодушно жду, когда ему надоест, но потом понимаю, что это абсолютно страусиная позиция. Что толку, если я не возьму трубку сейчас? Он перезвонит через пять минут.

– Майя Валентиновна? Павел Форвард. Не отвлекаю?

Его голос, как всегда, спокойный и уверенный, с легкими бархатными нотками. В нем нет и тени того напряжения, которое сейчас разрывает меня на части.

– Нет, – заставляя себя говорить ровно. – Как раз изучаю материалы по проекту.

– Вот как? – В его голосе слышится улыбка. – И какие первые впечатления? Не испугались масштаба?

– Масштаб меня не пугает, Павел Дмитриевич, – отвечаю, слегка удивляясь собственной смелости. – Меня пугает отсутствие четко прописанных критериев оценки эффективности. Пока что это слишком… концептуально.

– Браво, – готова поклясться, что он даже пару раз хлопнул в ладоши – наверное, разговаривает со мной по громкой связи. – Знал, что я в вас не ошибся. Вы видите суть, Майя, а не обертку. Большинство утонуло бы в этих формулировках, а вы сразу нащупали слабое место. Именно разработкой этих критериев мы с вами и займемся. В первую очередь.

Я молчу, не зная, что ответить на этот неожиданный комплимент, который ощущается максимально… странно. Хотя бы потому, что Форвард не делает ничего такого – он просто хвалит мои профессиональные качества. Точно так же, как недавно хвалил Орлов.

Только Орлов перед этим не заваливал тебя цветами, конфетами и попытками организовать свидание.

И, конечно, Орлов – не отец парня, с которым я трахаюсь.

– Я, собственно, звоню не только для этого, – продолжает Форвард, и его тон снова становится легким, почти небрежным. – Хочу пригласить вас завтра на первое, установочное заседание с представителями профильных министерств. В десять утра. У нас, в Доме с Колоннами.

Я замираю с чашкой кофе примерно на полпути ко рту. Завтра? Так быстро?

– Я не уверена, что готова. Я же вот буквально только что получила документы…

Это чистая правда. Чтобы вникнуть во все это – мне понадобится по меньшей мере сутки. Не говоря уже о том, чтобы составить хотя бы какие-то черновые наработки.

– Вам и не нужно быть готовой, – снова слышу легкую улыбку в его голове. – Ваша задача – слушать и вникать. Знакомиться с игроками. Понимать расстановку сил. А говорить буду я. Но мне нужно, чтобы вы были рядом. Чтобы они видели, кто представляет NEXOR Motors. И привыкали к вашему лицу.

Форвард говорит так, будто это – само собой разумеющееся. Будто у меня нет выбора.

Но его действительно нет.

– И еще, – добавляет с легкими дразнящими нотками. Или… мне просто кажется? – Советую хорошо позавтракать. Это будет долго. И невыносимо скучно. Но такова цена больших игр, Майя.

Я благодарю его за совет.

Он говорит, что пришлет мне время и номер зала сообщением, и закажет для меня пропуск, желает приятного вечера и кладет трубку.

Сегодня из офиса я выхожу, когда город уже начинает погружаться в горячую южную ночь. На часах – почти девять. Я так основательно утонула в бесконечных бумагах по «Синергии», пытаясь нащупать в них интересные для себя ниточки, что в итоге забыла, что должна была отпустить Машу. И моя новая помощница, как верный Санчо Панса, так и торчала в приемной, ожидая отмашки, не рискнув даже пикнуть о том, что ее рабочий день вообще-то закончился еще несколько часов назад

Моя голова гудит от информации и сложных, многоуровневых формулировок. Но эта усталость почти приятная, как после изнурительной тренировки. Несмотря на крайне странный и все еще слегка пугающий меня бэкграунд, я чувствую, как заново «расцветает» мой мозг. Чувствую профессиональный азарт, который в последнее время начал атрофироваться под гнетом офисных интриг.

Пока иду к «Медузе» под аккомпанемент стука собственных каблуков, достаю телефон. Нахожу нашу со Славой переписку. Перечитываю наши последние сообщения – и мое сердце сжимается в тугой, болезненный комок. Они… односложные. Суховатые. Носят сугубо информативный характер. Я понимаю, что он там очень занят, потому что привык выкладываться на все сто, и в этом мы с ним полностью похожи. Но мне все равно не хватает тех наших переписок… о книгах, фильмах и обо всем на свете.

Сажусь в салон, включаю музыку. Отсчитываю время вперед, на плюс пять. Господи, у него там уже третий час ночи. Слава, наверное, десятый сон видит. Уставший и вымотанный. Представляю, как он лежит в огромной, холодной гостиничной кровати – со скомканным у талии покрывалом, с заброшенной за голову рукой, дышит ровно и уверенно. Я провела с ним всего одну ночь в одной постели, но уверена, что вот так он спит почти всегда.

Один… или нет?

Трясу головой, отгоняя эту ядовитую мысль. Я не должна так думать. Я должна ему верить. Теперь, когда я точно знаю, где он проводил все те вечера, когда не отвечал на мои сообщения, нет ни единого повода для сомнений. Даже если у Вольской номер через стенку. Даже если она… вдруг решит заглянуть к нему в гости в шелковом халате на голое тело и с бутылкой шампанского.

Господи, Май, перестань, черт подери, себя накручивать!

Я несколько раз порываюсь ему написать. Простое: «Как ты там, мой уставший Дубровский?». Но тогда придется рассказать и про Форварда, и всю эту кашу, в которой мне придется вариться с ним… бог знает сколько времени. А как о таком рассказать по телефону? Как объяснить всю сложность и двусмысленность ситуации в нескольких сообщениях? Вспоминаю свою собственную реакцию на их с Алиной совместную командировку – и становится дурно. Слава в своем праве подумать то же самое. Мне ужасно страшно, что какие бы слова я в итоге не подобрала, он все равно услышит только: «Я буду долго-долго работать с твоим отцом». Взбесится, потребует прекратить.

И… это разрушит все. Потому что, господи… я не готова выбирать между любимым человеком и… работой всей своей жизни.

Убираю телефон в сумку. Разберусь с этим потом. Возможно, когда он найдет время позвонить больше чем на пару минут, чтобы сказать, как его «заебали эти безрукие…».

Когда подъезжаю к своему дому и уже собираюсь спускать «Медузу» на парковку, замечаю в тени деревьев знакомый хищный силуэт черного внедорожника.

Это машина Григорьева. И Сашка стоит рядом – курит, и оранжевый огонек сигареты вспыхивает и гаснет в темноте, как светлячок. Он сначала как будто даже меня не видит – смотрит куда-то в сторону, напряженный так сильно, что я угадываю это просто по тому, как двигается его рука, когда он снова и снова подносит фильтр к губам.

После того нашего откровенного разговора, мы больше не виделись. Звонки и переписки так же сами собой сошли на нет. Кажется, мы сказали друг другу достаточно, чтобы окончательно расставить точки над «i» и поддерживать даже простое дружеское общение вдруг стало невероятно сложно.

Просто так, с бухты барахты, просто чтобы снова поговорить о жизни, Григорьев ни за что бы не появился. По крайней мере точно – не без приглашения. Он всегда был чуть ли не самым деликатным из всех моих знакомых.

– Саш? – зову его по имения. – Ты что здесь делаешь?

Он вздрагивает, оборачивается. В тусклом свете фонаря вижу его уставшее, с темными кругами под глазами лицо.

– Привет, Пчелка. – Сакшка криво усмехается, но улыбка даже близко не касается его глаз. – Жду тебя.

– И… давно ждешь?

– Примерно… – Бросает взгляд на часы, мотает головой. – Не важно. Так и подумал, что ты как обычно, спасаешь мир в своем офисе.

Он делает последнюю, глубокую затяжку и бросает сигарету на асфальт, придавливая ее носком туфли.

– Что-то случилось? – Идиотский вопрос, потому что «случился пиздец» – написано буквально у него поперек лица. Подхожу ближе. – Выглядишь хреново, Григорьев.

– Чувствую себя так же, – он вздыхает, проводит рукой по волосам. – Майя, мне… нужна твоя помощь. Прости, я реально просто больше не знаю…

Он спотыкается на полуслове, а я замечаю движение на заднем сиденье его машины. Там, свернувшись калачиком под пледом, спит Кирилл. Он всегда казался мне достаточно рослым для своих семи лет, но сейчас выглядит крохотным зайцем.

– Юля привезла его вчера вечером, – глухо объясняет Саша, проследив за моим взглядом. – Просто… сунула мне в руки и уехала. Она была вообще не в себе, Пчелка. Кажется, пьяная. Несла какую-то чушь про то, что устала все это вывозить.

Я смотрю на спящего Кирюху, и сердце сжимается от жалости.

– Вчера? – переспрашиваю не просто так. Насколько я помню из его рассказов – в правдивости которых у меня нет ни единой причины сомневаться – Сашка воевал с ней даже за право провести с сыном хотя бы час. И то – под ее строгим надзором. А теперь – оставила на сутки? – И… она как-то это объяснила?

– Она просто исчезла. – Он снова достает сигарету, но не закуривает, а просто вертит ее в пальцах. – Не отвечает на звонки, на сообщения. Дома ее нет. Я не знаю, где она, Майя. И я, блять, не знаю, что делать.

Замечаю в его глазах растерянность. И какую-то отчаянную, мужскую беспомощность, из-за которой хочется его обнять.

– У меня рейс завтра днем, Пчелка. – Он с трудом выдыхает воздух через стиснутые зубы. – Я не могу его отменить. Я пытался найти няню, обзвонил все агентства. Но я, понимаешь… я… не могу оставить сына на несколько дней с совершенно чужим человеком. Кирилл и так напуган, не понимает, что происходит. Я не прошу тебя взять его, Пчелка – я знаю, что ты занята. Но, может, у тебя есть кто-то знакомый? Всего на пару дней. Потом я поменяю график и… как-то все это разгребу.

Сашка замолкает на полувдохе, как будто собирался сказать его много всего, но взял себя в руки. Вижу, как напряжены его плечи и буквально кожей чувствую, что он на грани.

В моей голове проносятся десятки вариантов. Но все они – не то. Сашка прав, я не могу взять Кирилла к себе – я сама пропадаю на работе с утра до ночи, тем более – завтра, когда у меня «свидание» с парочкой министров. Наташа? У нее Катя, свои заботы. И ремонт полным ходом, насколько я знаю.

Как бы я ни старалась найти альтернативу единственному пришедшему на ум варианту, ее просто нет.

Достаю телефон, нахожу номер, который не набирала уже несколько недель.

– Мам? Привет. – Выдерживаю паузу, когда слышу ее встревоженный немного сонный голос. – Прости, что так поздно. У меня к тебе очень большая просьба.

Быстро, сбивчиво, объясняю ситуацию, стараясь вежливо игнорировать ее всплывающие тут же вопросы – про Сашу, про Юлю, про Кирилла. Почти жду упреков, в духе: «Вспомнила о матери, неблагодарная?!» Но она молчит. А потом спокойно и деловито, как будто я попросила полить цветы, говорит:

– Конечно, привозите. Постелю ему в твоей старой комнате. Ужин у нас остался. Дети же не виноваты, что родители…

На этот раз ей все-таки хватает деликатности промолчать.

Если честно, я все равно слегка оглушена ее реакцией. Хотя примерно понимаю, почему так, и какие надежды зажглись в ее сердце. Мать видит в этом не мою помощь другу, а шанс на то, что мы с Сашей – которого она до сих пор обожает и считает самой невосполнимой потерей – снова будем вместе.

– И… что она сказала? – Сашка смотрит с волнением, тоже прекрасно в курсе дела характера своей несостоявшейся тёщи.

– Поехали, – стучу ладонью по двери его машины. – Мои родители о нем позаботятся.

Он выдыхает с таким облегчением, как будто я только что сотворила чудо.

Я сажусь на переднее сиденье. Саша – за руль.

В салоне так тихо, что слышно посапывание Кирилла. Когда на повороте с него сползает плед, переклоняюсь через сиденье, чтобы поправить, и чувствую легкую грусть, когда он, как бы невзначай, во сне трется щекой об мою ладонь. В душе зреет нехорошее предчувствие насчет Юли, но я всеми силами душу в себе эту мысль. И ту, другую, подсказывающую, что я как раз очень даже в курсе причины ее «загула». Хотя, какая к черту причина может быть, чтобы просто вышвырнуть на сутки ребенка?

По дороге к родителям мы почти не разговариваем. Тишина в салоне машины больше не кажется напряженной или враждебной; она стала другой – хрупкой, наполненной невысказанными словами и общей тревогой. Я смотрю на проплывающие за окном огни, но боковым зрением вижу, как Саша снова и снова берет в руки телефон. Экран вспыхивает, освещая его сосредоточенное, осунувшееся лицо. Он набирает один и тот же номер, ждет, а потом с глухим, бессильным вздохом кладет телефон обратно на панель. Он не говорит ни слова, но я вижу, как напряженно сжаты его челюсти, как подрагивают пальцы, стискивающие руль. Он искренне беспокоится о Юле. И я, на удивление, не чувствую ни тени злорадства. Только какое-то странное, отстраненное сочувствие. И держу свои комментарии при себе. Сейчас не время для вопросов и уж тем более – советов, о который Григорьев и так не просит.

Мы паркуемся во дворе моего детства. Старые, разросшиеся яблони, качели, на которых мы с Лилей когда-то долетали до самого неба, а потом – украдкие Сашкины поцелуи, когда он возвращал меня домой после кино. В последний раз мы были здесь вместе… когда я носила на пальце маленькое колечко, с которым он попросил меня быть его женой. Как будто в прошлой жизни.

Когда Саша глушит мотор, на заднем сиденье раздается сонный, недовольный вздох – Кирилл проснулся.

– Пап? – Слышу тонкий испуганный голос. – Мы где?

– Мы в гостях, Кир, – Саша оборачивается, и его голос мгновенно становится мягким, успокаивающим.

– У моей мамы, – обозначаю свое присутствие, и Кирилл радостно улыбается – наверное, я кажусь ему островком чего-то знакомого во всем, что он не понимает. – Спорим, она там уже пирог печет, вкусный, с яблоками. Или нет, наверное – торт.

Его глаза моментально загораются восторгом. Сашкины в ответ – немой благодарностью.

Мы поднимаемся на лифте на наш этаж. Я держу Кирилла за одну руку, Саша – за другую. Он безумолку тарраторит о том, что они много гуляли, что папа водил его в океанарий и кормил бургерами. Саша смотрит на меня взглядом а ля «Не спрашивай». Хотя я лично не вижу ничего страшного в том, чтобы иногда дать ребенку попробовать то, о чем он буквлаьно слышит из каждой щели. И даже – о, ужас – не вижу ничего страшного в «Пепси», если все это – не на постоянной основе. Но у Юли всегда было строгое табу – на сахар, на сладости, на покупные конфеты, на фастфуд и даже на время, которое Кириллу разрешалось проводить у телевизора. Наташа на этот счет любила пошутить, что пусть потом не удивляется, когда ее сын превратиться в одного из тех мальчиков, которые на перемене, вместо того, чтобы бегать и отдыхать между уроками, будут залипать в телефон друга.

Я свое мнение традиционно держала при себе – как бездетная.

Дверь открывается прежде, чем я успеваю дотянуться до звонка. Мама встречает нас в своем любимом цветастом халате, переднике и явно как раз из кухни. Я слышу запах выпечки в воздухе.

– Проходите, проходите, – ее голос – сама забота. Она смотрит на Сашу с неприкрытой, почти материнской нежностью. Всегда так на него смотрела. Всегда очень его любила – с первого дня, как он однажды пришел к нам в дом, чтобы серьезно попросить у моего отца разрешения сходить со мной на свидание. – Сашенька, как же я рада тебя видеть. Кирилл? Ну ничего себе вырос уже.

Она присаживается перед ним на корточки, с улыбкой, способной растопить ледники. Кирилла она видела, потому что Юля иногда заезжала в гости, если я была здесь или помогала нянчить племянников.

– Ты, наверное, голодный? У меня есть блинчики с мясом, хочешь? И пирог с клубникой в духовке.

Кирюха поднимает на меня взгляд, я в ответ моргаю, типа – ну вот, я же говорила.

Он сразу же охотно кивает, соглашаясь, наверное, съесть вообще все, что ему предложат, если в конце будет обещанный пирог.

Пока Саша с сыном проходят в мою старую комнату, я иду на кухню. Ставлю чайник, достаю чашки. Мне нужно несколько минут, чтобы прийти в себя и переварить этот сюрреалистичный день. Мама заходит следом.

– Какой хороший мальчик, – говорит она, доставая из холодильника тарелку с бутербродами, которые наверняка приготовила как раз к нашему приезду. – И на Сашу так похож. Глаза – один в один.

Я молчу, разливая по чашкам кипяток.

– А Саша… ну как же возмужал, – продолжает она, и я чувствую, к чему она клонит. – Такой серьезный, ответственный. Настоящий мужчина. И видно же, Майя, как на тебя смотрит.

Я возвращаю чашку на стол с таким стуком, что чай выплескивается на блюдца.

– Мам, пожалуйста, не надо.

– Что «не надо»? – Она делает вид, что не говорит ничего такого и вообще не понимает, в чем дело. – Я просто говорю то, что вижу. Такие мужчины, Майя, на дороге не валяются. Это, может, судьба, что вот так у них с Юлькой колотится. Сразу же было понятно, что на чужом несчастье свое эта змеюка не построит.

– Хватит! – Я не выдерживаю. Голос звенит от плохо сдерживаемого раздражения. – Хватит, мам! Это все в прошлом. Мы с Сашей – просто друзья. И мы никогда не склеим то, что давным-давно разбилось. Это невозможно!

– Почему же невозможно? – Ее голос становится обиженным, в нем появляются хорошо знакомые мне нотки «а мне с моего жизненного опыта – виднее». – Если есть любовь…

– Нет никакой любви, – выпаливаю я, и с опозданием понимаю, что мы на кухне уже не одни.

На пороге стоит Саша. Понятия не имею, как долго. Но по его лицу, по тому, как потемнели его глаза, по тому, как застыла на губах так и не появившаяся улыбка, понимаю, что он слышал как минимум последние слова.

В кухне повисает оглушительная, невыносимая тишина.

– Спасибо вам большое, Елена Викторовна, – говорит абсолютно ровным, дружелюбным голосом – абсолютно вразрез с тем, что я вижу в его взгляде. Но это же Григорьев – из всех моих знакомых он, пожалуй, единственный, кто настолько владеет своими чувствами. – Кирилл пошел умываться, но думаю, съест все, что вы перед ним поставите.

– Сашенька, может, поужинаешь с нами? – Мать суетится, пытаясь разрядить обстановку. – Я сейчас быстро на стол накрою…

– Нет, спасибо, мне пора. – Ей – с благодарностью улыбается, а на меня смотрит с усталостью и мольбой.

– Спасибо, что помогла, мам, – моментально понимаю его взгляд, чмокаю мать в щеку и иду к двери, пресекая любые ее попытки усадить его за стол.

В машине мы снова молчим.

Я смотрю в окно и злюсь на себя за резкость и несдержанность. Ему же и так несладко.

– Я заеду к нему завтра вечером, – говорю, когда мы подъезжаем к моему дому. – Побуду с ним, если Юля вдруг… еще не найдется.

– Найдется, блять, – Григорьевская улыбка максимально саркастическая. Пальцы сжимают руль до побелевших костяшек. – Что за хуйня вообще происходит, Май?

Он поворачивается ко мне с немым вопросом на лице. Ругается Саша крайне редко, только когда, как говорится, с чайника срывает крышечку.

– Ее уволили, Саш. Еще на прошлой неделе.

– За что?

Я в двух словах, без подробностей, рассказываю про заказную статью, про то, что стала «гвоздем программы» и как на меня спустили всех собак. И только в конце, стараясь придать голосу максимальную нейтральность, говорю, что за всем этим стояла Юля, и что уволили ее с таком рекомендацией, после которой она может забыть даже о работе в любом приличном месте. Хотя искренне считаю, что она получила по заслугам, выливать на Сашку свой триумф не хочу.

Он какое-то время молча курит. Как будто собирает пазл в своей голове, и теперь, с новыми кусочками, все получается.

– Мы почти не разговаривали в последнее время, – смотрит прямо перед собой, затягивается, выпускает дым в лобовое стекло. – Это стало просто невыносимо, Пчелка. Бесконечные упреки, обвинения, истерики. Я просто… блять, просто не мог долго находиться рядом больше пяти минут. Сбегал, чтобы не натворить дел. А может, нужно было… не знаю. Быть внимательнее? Упустил момент, когда ей нужна была… поддержка?

Он винит себя. И от этого мне становится еще хуже.

– Саш, прекрати, – подумав секунду. Кладу свою ладонь поверх его, той, которой сжимает руль. – Она взрослый человек. Это был ее выбор.

Сашка кивает, но я вижу, что мои слова его не убедили.

Мы выходим из машины. Он провожает меня до подъезда. Мы стоим под тусклым светом фонаря, и я не знаю, что сказать.

– Спасибо, – говорит он. – За все.

– Не за что, – отвечаю я.

Он делает шаг вперед и обнимает меня. Крепко, почти отчаянно. Я утыкаюсь носом в его плечо, вдыхая знакомый, родной запах. И на мгновение мне кажется, что все как раньше. Что мы все еще вместе.

Но это лишь иллюзия.

– Держи меня в курсе, – шепчу я, когда он отстраняется. – Если… если она выйдет на связь.

– Конечно, – он кивает.

Он разворачивается и уходит. Не оглядываясь. Его машина растворяется в ночной темноте, оставляя меня одну.

Наедине с моими мыслями.

И с этим горьким, отравляющим чувством вины.