Текст книги "Запрещенные слова. книга 2 (СИ)"

Автор книги: Айя Субботина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 32 страниц)

Поняв, что с каждой минутой бессмысленных попыток становится только хуже, поднимаюсь, набрасываю пиджак на ночнушку. Сую ноги в туфли и на всякий случай не смотрю в зеркало – не потому, что боюсь увидеть в отражении свой нелепый вид, а чтобы не наткнуться там на зареванного призрака.

Лобби-бар ночью – это совершенно другое пространство: шумное и суетливое днем – и гулкое, залитое приглушенным, интимным светом ночью. За длинной стойкой – одинокий бармен, с меланхоличным видом протирающий бокалы. Из динамиков льется тихий, тягучий джаз.

Но едва успеваю сделать пару шагов, как ногти медленно начинают врастать в пол.

Сначала просто инстинктивно, потому что глаза пока не до конца осознают, кому принадлежит вторая, единственная живая здесь кроме меня и бармена фигура.

Он сидит в глубоком кресле в самом дальнем углу, спиной к бару, и смотрит на город и дождь, который здесь в Берлине, ощущается колючим даже через стекло. Перед ним на столике – высокий стакан с прозрачной водой и долькой лимона.

Дубровский.

Я чувствую легкий укол злорадства – неужели брюнетка была настолько скучной, что после вечера с ней ему не захотелось отрубиться? А потом вспоминаю, что ему и со мной тоже одного раза было слишком мало. Что в конце концов первой засыпала я, даже если у нас с ним была всего одна ночь.

Сначала в ноги ударяет инстинктивное желание тихо уйти – Слава меня, кажется, не заметил. Но что-то – гордость, злость или отчаяние – подталкивают идти вперед.

Вскинув подбородок и с беззвучно мантрой «это ничего не значит» на губах, подхожу к бару и, стараясь не смотреть по сторонам, сажусь на высокий стул. Прошу бокал белого полусухого.

Бармен кивает – достает бутылку, звякает стеклом.

А я слышу – остро, отчетливо – как за моей спиной скрипнуло кожаное кресло.

Скорее ощущаю, чем вижу (потому что до сих пор ни разу не повернула головы) тяжелый, прожигающий взгляд на спине, где-то между лопатками. Но держусь изо всех сил, разглядывая ряды бутылок перед собой и собственное размытое отражение в зеркальной стене бара.

Бармен ставит передо мной изящный тонкий бокал с чем-то, что пахнет мускатом и оттенком яблока, но на языке ощущается кисло и терпко, вызывая желание поморщиться. С сухими винами у меня совершенно нет контакта, зачем заказала сегодня именно такое – не знаю, видимо, чтобы у моих вкусовых рецептором не было ни шанса вспоминать, как ощущается на языке совсем другой запах и вкус. Но упрямо делаю еще пару глотков, уже не смакуя, а просто глотая, так, чтобы они прокатились по пищеводу сухой волной и осели в желудке теплым камнем.

Я беру паузу, перевариваю вкус на языке и допиваю до дна. Вино превращается просто в жидкость безвкусную и пустую, как и все внутри меня. Стараюсь вернуть бокал на стойку максимально беззвучно, но стекло встречается с мрамором с каким-то отчаянным звяканьем.

Мне хочется оглянуться на Славу, потому что инстинктивно чувствую – он тоже поднялся.

Нужно сбежать – немедленно, пока все это не превратилось в катастрофу.

А что это, Майка? Любая ваша встреча лицом к лицу?

Я спускаю ноги с барного стула, поправляю несуществующую складку на ночнушке. Осознаю, как нелепо это выглядит со стороны, но сегодня со мной все невпопад, бессмысленно делать вид, что наша с ним первая встреча после долгой паузу и игнора, проходит безболезненно. Но я же упрямая, как осел – я играю, даже если у моего спектакля всего один зритель.

Выпрямляю спину, выхожу из лобби ровным четким шагом.

Чувствую на своей спине серебряный взгляд – тяжелый, как прицел снайпера. Но все равно не оборачиваюсь, хоть и трачу на это остатки своих сил. Весь свой пожизненный запас.

Двери лифта открываются с тихим шипением.

Делаю шаг внутрь. И в последнюю секунду, прежде чем створки начнут закрываться, Дубровский заходит следом.

Кабина лифта – маленькая, зеркальная клетка. Мы стоим в противоположных углах, как два бойца на ринге перед началом раунда. Ловлю свое отражение – бледное, с лихорадочным румянцем на щеках и поджатыми губами, потом смазанное ловлю отражение Славы – прищуренный взгляд, плотно сжатые челюсти.

Мы не смотрим друг на друга, но я чувствую его присутствие на коже даже через одежду. Воздух между нами начинает потрескивать от напряжения невысказанных слов и сдерживаемой злости.

Я мысленно считаю секунды до своего этажа. Десять. Девять. Восемь. Господи, почему так медленно…

Его запах – лайм, озон и горечь – заполняет все пространство, просачивается в легкие.

Мне нечем дышать.

Семь. Шесть.

Я помню, как этот запах окутывал меня в его доме, в его кровати.

Я помню, как зарывалась в него носом, как в спасение.

А теперь он как яд. Он меня убивает.

Пять. Четыре.

Вижу в отражении небрежно брошенную на стальной поручень ладонь. Длинные, сильные пальцы, которые так хорошо знают мое тело.

Вспоминаю брюнетку, выходящую из его номера, и меня начинает бить мелкая, внутренняя дрожь.

Три. Два.

Двери открываются.

Я выхожу из лифта, как из камеры пыток.

Делаю шаг по мягкому ковру коридора. Второй.

Я почти спаслась.

Пальцы, которыми я любовалась секунду назад, обвиваются вокруг моего локтя. Резко, сильно, сразу как будто намертво.

Рывок – резкий, безжалостный. Не успеваю даже вскрикнуть.

Слава разворачивает меня, вжимает спиной в свою грудь, притягивая как будто хочет перемешать наши внутренности.

На секунду мне кажется, что он просто обнимает. Что так же, как и я, мучился весь проклятый фуршет и только что – в баре. Скажет что-то теплое, пожалуется, как скучал, а я – отвечу, что безумно, каждый день, скучала тоже… Мне ужасно этого хочется, даже если это в итоге все разрушит.

Но… мои иллюзии и влажные розовые фантазии разбиваются вдребезги, когда я врезаюсь в его тело – твердое, как скала. Предплечье стальной змеей обвивает мою грудь, перехватывая дыхание, вторая рука скручивает запястья за спиной.

Я пытаюсь вырваться, брыкаюсь, но он – несравнимо сильнее.

Он – хищник, а я – просто пойманная без особых усилий добыча.

– Пусти, – шиплю, задыхаясь от ярости и его близости.

– Куда ты так торопишься, ммм? – Его голос – низкий, ледяной шепот у самого моего уха. – Кто-то заждался в номере?

– Не твое дело, Дубровский. – Извиваюсь в его хватке, но это бесполезно. Он держит так крепко, что я чувствую каждый мускул, каждый удар сердца – пугающе ровный, спокойный. А мое, кажется, вот-вот лопнет от боли… и тоски.

– Хорошо провела вечер? – парирует он, и я чувствую, как его губы кривятся в усмешке у моей щеки. – Кому на этот раз морочишь голову?

– Явно не той брюнетке, которая кралась из твоего номера! – Слова получаются ядовитыми, как змеиный укус. Слишком очевидно наполненными болью. Я пытаюсь разорвать связь между нашими телами, но это все равно что пытаться вырвать себе руку. – Пусти, Дубровский!

Он на мгновение замирает, но в противовес хватка становится жестче, почти болезненной.

– Ревнуешь, Би? – «Би», произнесенное с издевкой, режет сильнее ножа. – Как-то не логично получается, не думаешь? Как ты там сказала? «Это все равно ничего не значило, просто секс».

– Повтори это еще раз, когда будешь думать, что имеешь право спрашивать, кто ждет меня в номере, – огрызаюсь я.

Мы стоим так – в пустом, тихом коридоре отеля – два врага, связанных друг с другом невидимой цепью из боли и желания. Я чувствую, как он напряжен. Сглатываю, пытаюсь отодвинуться, но в ответ Слава только сильнее сжимает руки, буквально лишая меня способности двигаться

– Это же просто физика, Би, – продолжает издеваться, толкая меня в сторону моего же номера. – Ты чего так волнуешься? Я не сделаю с тобой ничего… такого, что не делал раньше.

Не знаю, говорит он это намеренно или со злости, но в ответ мое тело начинает предательски обмякать в его руках. Как будто, наконец, замаячил свет в конце тоннеля под названием «секс с Дубровским снится мне каждую ночь». А еще иногда всплывает в памяти в самый неподходящий момент: на совещании, когда за рулем, сижу в одиночестве в кафе и пытаюсь читать книгу.

– Не трогай меня, – произносят мои губы, хотя мысленно я уже на все согласна. Даже на дежавю нашего первого «свидания».

– Уверена? – Его горячее дыхание соскальзывает с моего уха на шею, ключицы, пока пыльцы тянут пиджак с плеча, освобождая больше голой кожи. Только сейчас осознаю, что на мне крохотная, почти ничего не скрывающая ночная сорочка. – Повтори это еще раз, Би, но постарайся в этот раз быть более убедительной. И, клянусь, я тебя и пальцем не трону.

Я чувствую, как он заведен – просто по градусу его тела, по которому мое собственное, невзирая на одежду, размазывается как масло. И, господи… предает. Становится податливым мягким. В попытке скрыть «следы преступления», сжимаю колени – боюсь, что если Дубровский захочет проверить (как он любит и умеет!) все будет слишко очевидно. Хотя, по-моему, все очевидно просто по тому, что никаких намеков на сопротивление я так и не подаю, потому что просто прекращаю бороться. Обмякаю в его руках.

Видишь, твоя взяла – это поражение, капитуляция, мой любимый-любимый враг…

Дверь номера вырастет прямо у меня перед носом.

– Открой, – командует Слава.

Я не спорю. Дрожащими пальцами достаю из кармана пиджака ключ-карту.

Подчиняюсь неизбежному. Необходимому. И желанному.

Слава хватку совсем не ослабляет – ему как будто нужен весь контроль, и даже больше. Даже если я прекратила сопротивляться. Одной рукой продолжает держать меня за плечи, другой забирает карту из моих немощных пальцев и открывает замок. Зеленый огонек вспыхивает в полумраке, как сигнал окончательной победы – похоти над разумом.

В темноте и прохладе номера, я даже ничего не успеваю понять – его зубы впиваются в мою шею, в нежную кожу за ухом. Укус – несильный, но собственнический, как клеймо. Я вскрикиваю скорее от неожиданности и кайфа, чем от реальной боли. Мужские руки окончательно срывают с меня пиджак, он падает на пол бесформенной тряпкой.

Слава прижимает меня грудью к холодной, гладкой поверхности двери. Его ладони скользят вверх по моим рукам, к плечам. Резко, грубо срывают ниточки бретелей комбинации. Ткань трещит с сухим, окончательным звуком.

Я стою перед ним в темноте, полуголая и дрожащая.

А он стоит сзади, и я чувствую сбитое, горячее, пахнущее лаймом дыхание на своей спине.

Дубровский вжимается в меня всем телом, твердость члена ощутимо продавливает ягодицы сквозь ткань брюк. Он уже готов. Он был готов все это время.

– Это просто секс, Би. – Он сегодня Шершень – жалит и больно ранит правдой. – Просто. Гребаный. Секс.

Наклоняет меня вперед, пальцами надавливает на поясницу, заставляя опереться ладонями об дверь. Слышу, как звякает пряжка ремня, и сразу за ней – резкий, злой звук шуршащей молнии.

Длинные, совсем не ласковые пальцы, зарываются в мои волосы, оттягивают назад, заставляя меня запрокинуть голову. Дубровский освобождает доступ к моей шее, к ключицам, и я чувствую, как его губы – горячие, сухие – оставляют на коже огненные следы.

Вторая рука скользит вниз, сдирает бесполезный клочок шелка, нагло раздвигает мои ягодицы. Трогает там, где мокро и готово просто от одного его запаха. Движения грубые и требовательные. Это не ласки – это вторжение.

Один палец, потом второй. Растягивает меня, проверяет, утверждается в своей власти.

– Блять… – Слава грубо дышит мне в ухо, выдыхает. – Ты всегда мокрая, Би. Даже когда все это ни хуя не значит – твое тело меня хочет.

Он вынимает пальцы, и я инстинктивно тянусь следом, а потом – издаю разочарованный стон. В ответ получаю злую усмешку и шуршание фольги.

А потом – резкий, без предупреждения и подготовки, толчок.

Грубое жесткое движение, помечающее меня, как собственность. Как-будто это все не для секса – а чтобы проверить, что я все так же бессильна перед ним.

Я кричу.

Закусываю губу до крови, чтобы не разбудить весь отель. Боль – острая, разрывающая – смешивается с волной животного, первобытного удовольствия.

Так было в первый раз. В коридоре моей квартиры. Так же грубо. Так же отчаянно.

И осознание неправильности, но необходимости происходящего, превращает удовольствие в сладкую пытку.

Слава начинает двигаться. Качает быстро, почти зло.

Это не секс. Это – наказание. Или, может быть, война.

Он не занимается со мной любовью.

Он как будто хочет вытрахать из меня признание в том, какая я бездушная тварь.

Каждый толчок – как обвинение и наказание.

Его бедра с силой бьются в мои ягодицы, и звук этих шлепков разносится по темной комнате, одновременно и возбуждая, и унижая.

Я не сопротивляюсь.

Я принимаю.

Я заслужила.

Скребу пальцами по холодной полированной поверхности двери, подстраиваюсь под бешеный ритм члена.

Отвечаю – движением бедер и сучьим стоном.

Я хочу этой боли. Плевать, если это единственный способ быть сейчас с ним.

Я не виновата и виновата одновременно.

– Скажи, – требует в ухо Слава и его щетина царапает мою кожу, – что ты этого хотела. Что не я один весь долбаный вечер хотел тебя выебать.

– Да, – запрокидываю голову в наивных поисках поцелуя, но вместо этого он только сильнее вдавливает меня в дверь – на сегодня ставшую моей персональной дыбой. – Да, да..

– Громче! Я, блять, не слышу!

– Да! – Срываю голос. – Хотела!

Слава толкается еще глубже, еще яростнее.

Ногти впиваются в мои бедра, оставляя красные полумесяцы.

Член сводит с ума запредельным нечеловеческим ритмом.

Я так изголодалась по нему, что взлетаю почти сразу. Позволяю горячей слепящей волне накрыть меня с головой. Выгибаюсь дугой, кричу в сжатый кулак, пока мое тело содрогается в долгом, мучительном оргазме, больше похожем на маленькую смерть.

Дубровский кончает почти сразу за мной.

Глухо, по-звериному стонет, срывает ритм толчков в хаос.

Погружается до предела на несколько секунд – а потом резко выходит.

Я прижимаюсь щекой к двери, гоню прочь фантазии, в которых все слишком розово и сопливо. Держусь на ногах из последних сил, чувствую себя стреноженной лошадью. Краем глаза замечаю протянутую Славой руку, но шарахаюсь от нее как от ядовитой гадюки.

Слышу только его вдох – сиплый, сквозь зубы.

Он больше не пытается, держит дистанцию.

Не говорит ни слова.

Слышу, как поправляет одежду, застегивает молнию.

Собирается уходить.

Я прикусываю щеку, запрещаю себе не то, что говорить – даже дышать.

Что я натворила, господи… Зачем?!

Знаю, что нам нельзя даже приближаться друг к другу, но все равно притягиваюсь к нему как долбаный магнит.

Впервые в жизни теряю контроль рядом с мужчиной.

Думаю не головой, а ровно тем местом, которое только что долбил его член.

У нас так уже было. И потом все стало только хуже.

Мне кажется – хоть я до сих пор не вижу его лица – он сейчас тоже думает как раз об этом.

Проводит неслучайные параллели. В тот раз «мы» начались через боль, а в этот – через нее, наконец, закончимся? Отпустим друг друга?

Я делаю шаг от двери в противовес тому, как он к ней подходит.

Чувствую упругое отрицательное магнитное поле между нами, как будто чем он ближе – тем сильнее мое тело от него отталкивается.

– Би, нам нужно…

– Не воображай себе ничего такого, Дубровский, – говорит Майя-сука, на удивление холодно и правильно, как будто, наконец, выучила свою роль. – Это просто рефлекс.

И, наконец, заставляю себя поднять взгляд.

Хочу увидеть в его глазах презрение. Может быть, боль, разочарование, ненависть?

Я бессильна против своего влечения к нему, но, может быть, его чувства будут злее, и он «поможет» – задушит мою любовь своим отвращением?

– Как ты там говорила. Би? Просто приятное приключение? – Слава жадный – он даже на ненависть расщедриться не хочет. Смотрит как на пустое место.

Ты ждал столько месяцев, чтобы вернуть мне эту подачу, да? Блестящий удар, Дубровский. Видишь – я проиграла.

– Уходи, – мотаю головой в сторону двери.

Слышу шаги, щелчок… и только тогда разрешаю себе тряпкой сползти на пол.

Но уже не плачу – просто нечем.

Глава семнадцатая

Утро субботы приходит без спроса, врываясь в мой номер серым, безжалостным дождем за окнами.

Но меня будит не он, а тишина в собственной голове. Настолько звенящая и окончательная, что я задерживаю дыхание, чтобы убедиться, что не умерла во сне и не превратилась в призрака. Что мое сердце все еще бьется, хотя засыпала я с четким ощущением, что в моей груди тяжеленный камень.

Я лежу в огромной, холодной кровати, но тело все равно ощущается как чужое.

Оно болит. Каждая мышца ноет тупой, изматывающей болью, напоминающей о том, что было прошлой ночью.

Мой пиджак так и валяется у двери бесформенной кучей. Шелковая комбинация – рядом, туфли где-то на полпути к кровати. Вчера у меня не было сил убрать все это, сегодня я понимаю, что просто не смогу.

Воздух пропитан запахом Славы, сигарет и нашего секса – гон горький, мускусный и отчаянный. Я сажусь на кровати, одеяло сползает, обнажает лиловые следы на бедрах, там, где Слава держал слишком сильно. Я трогаю их кончиками пальцев, но бол не чувствую – только короткие тянущие вспышки между ног.

Он не просто занялся со мной сексом – он меня как будто пометил.

Если бы в моей жизни существовал другой мужчина – мне пришлось бы очень изворачиваться, чтобы скрыть эти следы преступления.

Я иду в душ, чтобы смыть с кожи воспоминания и его запах, но горячая вода делает только хуже – ощущается на коже кислотой, которая вколачивает все это еще глубже в меня, под кожу, в кровь. Тру тело мочалкой до красноты, сдирая все, что угодно, кроме липкого ощущения, что я сама всего этого хотела.

Форвард сбрасывает сообщение на телефон – напоминает, что сегодня ключевое выступление. Наше со Славой, хотя до последнего момента я была уверена, что летим только мы с Соколовым. Фамилия «Дубровский» материализовалась в том приказе как будто из воздуха, и я до сих пор не понимаю, как и почему. Но еще больше не понимаю, как мы справимся вдвоем, если не репетировали и не готовились. И самое ужасное – вообще не представляю, смогу ли посл вчерашнего находиться с ним буквально на одной сцене, не то, что разговаривать и старательно корчить «заряженную на прорыв команду».

Из зеркала на меня смотрит, наверное, самая беспомощная часть меня. Та, которая потирает пальцами маленький кровоподтек на шее, оставленный то ли Славиными губами, то ли зубами. Ей нравится эта метка, ей, как маленькой, не хочется ее прятать.

Она изо всех сил беззвучно орет, когда я открываю косметичку и методично, плотным консилером, «стираю» этот след. Хотя бы с кожи, потому что сереть из памяти – задача с бесконечным количеством звездочек. Тоналкой как ластиком, маскирую усталость. Идеально очерчиваю скулы, чтобы вернуть лицу жесткость. Строгие стрелки – с ним взгляд кажется колючим, холодным. Посл мазка матовой помады в тон цвету кожи, наконец, перестают дрожать губы.

Собираю волосы в высокий прилизанный хвост а ля «Ариана Гранде».

Надеваю белоснежную блузку, застегнутую на все пуговицы, сверху – строгий черный брючный костюм. Высокие каблуки, на которых у спины ни шанса согнуться.

И опять смотрю в зеркало, проверяя, достаточно ли идеально сидит моя броня.

Сентиментальной слабачки в отражении больше нет – там снова сука, и сегодня она в ударе. Готова отпахать на все сто за вчерашний «прогул».

Огромный конференц-зал гудит уже наводнен людьми, гулом голосов на разных языках и раздражающими вспышками фотокамер.

Я сажусь за столом президиума, рядом с Павлом Форвардом, чувствуя себя экспонатом под стеклом. Свет софитов – яркий и слепящий, выжигающий все эмоции.

И все же, первые секунды появления Славы я чувствую скорее как течная сучка, а не как безэмоциональная коллега. Дубровский идет по проходу между рядами, и на него оборачиваются. Он в безупречном темно-сером костюме – пиджак расслабленно расстегнут, без галстука, белая рубашка ластится к мощной груди, интимно льется поверх чернильных узоров на коже. Он спокоен, уверен и собран. Ни тени вчерашней ярости. Ни следа ночной бури. Садится за стол, в двух креслах от меня, бросает официальное приветствие, но даже не поворачивает голову. Кому оно предназначалось – мне, Форварду или нам обоим – называется, «догадайтесь сами».

Модератор, энергичный немец с голливудской улыбкой, объявляет нашу сессию: «Будущее мобильности: синергия технологий и человеческого капитала». Представляет нас: сначала – меня (я вежливо киваю), потом – Славу.

А потом мы уже на сцене. Под сотнями взглядов.

– …именно поэтому, – говорит «сука», и я мысленно восторгаюсь ее выдержке и ни разу не дрогнувшему голосу, – мы в NEXOR Motors делаем ставку не просто на инновации, а на людей, которые эти инновации создают. Наша программа наставничества, наша новая корпоративная академия – это инвестиции в будущее. В то будущее, где…

Я делаю паузу, поворачиваю голову и смотрю на Дубровского. Впервые за этот день.

Мы – команда.

Мы – один механизм, та самая система, которая обеспечивает и создает всю эту красивую картинку идеального будущего. Мы должны «пасовать» друг другу.

– …где технологии служат человеку, а не наоборот, – продолжаю недрогнувшим голосом. – Вячеслав, я думаю, вы лучше меня расскажете о том, как эта философия воплощается в проекте «Фалькон».

Он поднимает на меня взгляд. На его лице – вежливая, профессиональная улыбка.

Берет микрофон.

– Спасибо, Майя, – стены конференцзала наполняют звуки его бархатного уверенного голоса. – Вы абсолютно правы. «Фалькон» – это не просто электродвигатель. Это – экосистема. Это – интеллект…

Со стороны мы выглядим идеальная команда.

Мы говорим, сменяя друг друга, как два опытных фехтовальщика. Он заканчивает фразу, я подхватываю. Задаю наводящий вопрос – Слава отвечает, развивая мою мысль.

Мы шутим. Легко, непринужденно, заставляя зал смеяться и вовремя разряжая налет официальной скуки.

Мы обмениваемся быстрыми, понимающими взглядами. Играем так слаженно и виртуозно, что, кажется, сами начинаем верить в эту игру.

На какой-то миг, один короткий, предательский миг, воображаю, что ничего не было. Ни разрыва, ни боли, ни вчерашней ночи. Что мы – все те же Майя и Слава из Бугаево: только что намокли под дождем, пахнем черешней, а у него где-то припрятан букет полевых цветов. Вижу в его глазах тень прежней теплоты, а в улыбке – намек на обезоруживающую нежность.

Надежда – самый жестокий наркотик. Вызывает привыкание с первой дозы.

Наше выступление заканчивается под шквал аплодисментов. Мы стоим, благодарим публику улыбками. Слава так близко, что тепло его тела проникает через одежду и обжигает кожу. Его рука на мгновение касается моей спины, когда мы уходим со сцены – легкое, почти невесомое, абсолютно вежливое прикосновение, но меня шарашит так сильно, что, как кеглю, едва не сбивает с ног.

Мы спускаемся в зал, тонем в толпе поздравляющих, пожимающих руки людей. Отвечаем на какие-то формальные вопросы. Но как только сходит первая волна внимания, Дубровский разворачивается. Не ко мне – к Форварду, существующему где-то на фоне, но совершенно физически ощутимому.

– Я закончил, – говорит уже знакомым колючим тоном. – Я в аэропорт – у меня рейс через два часа.

Что? Он улетает... сейчас?

У нас билеты на двадцать один тридцать, заказанные и оплаченные кампанией – первый класс. На мгновение мне кажется, что Форвард сейчас его остановит – назовет какую-то одну, адово вескую причину, почему он должен остаться. Я, как маленькая, мысленно зажмуриваюсь. Это иррационально – мне рядом с ним физически и эмоционально плохо. Моя нервная система давно перегорела, работает в режиме повышенной активности, и на каких ресурсах я держусь – загадка вселенной. Но мысль о том, чт он сейчас уйдет почему-то в разы больнее.

Форвард его не останавливает – они обмениваются сдержанным рукопожатием, после которого Слава разворачивается и уходит. Не сказав мне ни слова, не посмотрев в мою сторону.

И огонек надежды внутри меня гаснет с тихим, жалким шипением.

Мои внутренности превращаются в выжатый лимон. Как будто из меня выкачали весь воздух.

– Вы отлично справились, Майя, – голос Форварда возвращает в реальность. Зеленые глаза смотрят примерно так, как владелец смотрит на свою лучшую скаковую лошадь, только что выигравшую забег. – Даже я не нашел к чему придраться. Хотя мы оба знаем, что я, в отличие от остальных, знал куда смотреть.

Я морщусь от внезапно кольнувшей в затылок догадки.

Даже странно, что мне понадобилась его подсказка, хотя все так очевидно лежало на поверхности. Наверное, если бы я хотя бы ненадолго отвлеклась от попыток держать себя в руках, то обязательно бы увидела голую, неприкрытую причину, почему в приказе на командировку вдруг оказалась фамилия Дубровского.

– Это вы подстроили, – даже не спрашиваю, просто констатирую факт.

Он не удивлен моему вопросу. Он улыбается. Той самой, своей, чуть усталой, всепонимающей улыбкой.

– Майя, не разочаровывайте меня – не говорите, что только сейчас это поняли.

– Зачем?

– Хотел убедиться, что вы способны контролировать свои эмоции. Сможете ли поставить дело выше личного.

– И как эксперимент? – Позволяю себе злую усмешку. – Белая крыска достаточно правильно жала на нужную кнопочку, Павел Дмитриевич?

– Ирония вам к лицу, Майя, – поглаживает по голове снисходительной интонацией. – Вы доказали, что способны. Я впечатлен.

Я сжимаю губы максимально плотно. Боюсь, что даже шипение выходящего сквозь них воздуха может звучать неблагозвучно. Форвард это замечает, но абсолютно не злится, напротив – он как будто в самом благостном настроении.

– Майя, вы блестящий профессионал, но все же – просто живой человек, и у вас есть свои слабости. У всех нас они есть. Вопрос лишь в том, насколько эти слабости мешают нам двигаться к намеченной цели. Ваша Ахиллесова пята – мой сын. – Он говорит это так обыденно, как будто мы обсуждаем погоду. – Я должен был убедиться, что вы способны на решительный шаг ради… цели.

Интересно, а если я скажу тебе, что вчера я очень «решительно» трахалась с ним как шлюха – ты будешь так же распевать мне дифирамбы?

Я на секунду отвлекаюсь, чтобы улыбнуться в камеру подкараулившего нас журналиста.

– Вячеслав… он, безусловно, моя гордость, – после паузы, уже более задумчиво продолжает Форвард. Я запихиваю в задницу свой сарказм и злость, и прислушиваюсь, потому что это чуть ли не впервые, когда он сам заводит болезненную для них обоих тему. – Он блестящий инженер. У него золотые мозги. Знали бы, чего мне стоило выдрать его из рук швейцарцев – он не успел доучиться, а уже выстроилась очередь из желающих прибрать к рукам его гениальную голову. Но… как бы это выразиться… Он совершенно лишен амбиций в большой игре, в которую играем мы с вами. Он никогда не захочет власти. Ему это неинтересно.

Я вспоминаю лицо Славы, когда он рассказывал про «Игнис». Его горящий взгляд, когда делился мечтой однажды увидеть на треке свой собственный мотоцикл – уникальный, целиком и полностью скроенный только из его идей, без компромиссов. А вот представить Дубровского в кабинете, в «засаде» из бумаг или решающим скучные офисные задачи, и правда не получается.

– Я дважды пытался развернуть его внимание в эту сторону, – он делает широкий жест, показывая как будто зал, но, скорее всего, имея ввиду весь этот мир. – Но Вячеславу все это претит.

– Не все дети готовы идти по стопам родителей, – все-таки рискую вставить свои пять копеек, хотя Форвард ни намеком не дал понять, что в этом разговоре его интересует мое мнение.

– Давайте я перефразирую: «Не все понимают, что должны», – жестче рубит Форвард. Но потом, переводя разговор на меня, снова заметно смягчается. – Вы, Майя – совсем другое дело. Вы – боец. Вы амбициозны. Вы умеете держать удар и приносить необходимые жертвы ради достижения цели. И у вас, как мне кажется, хватит сил.

Хоть к этому нет никаких причин, я почему-то чувствую пробегающий по спине холодок.

– Сил… на что? – Спрашиваю – и тут же жалею, что задала этот вопрос, потому что не готова услышать ответ.

Он смотрит на меня. Долго. Внимательно.

Как будто примеряет на меня корону. Или эшафот.

– Стать той, кем побрезговал стать мой сын, – произносит наконец Форвард. – Поиграть в большую политику. В качестве… ну, скажем, моей протеже. Для начала.

– Это… шутка? – не верю своим ушам. Он же не может всерьез предлагать мне… дорожку в политику? Или может?

– Это информация к размышлению, – улыбается Форвард. У него на лице написано, что он целиком доволен произведенным на меня оглушающим эффектом. Потом переводит взгляд в сторону, делает жест приветствия и снова переключается на меня, на этот раз – всего на секунду. – Прошу прощения, мне нужно вернуться к своим обязанностям.

Он не произносит этого вслух, но вывод летает в воздухе – когда мы в следующий раз вернемся к этом разговору (а мы к нему точно вернемся), в моих интересах иметь в рукаве что-то более существенное, чем дурацкие вопросы и шок.