Текст книги "Подарок для Медведевых (СИ)"
Автор книги: Ая Кучер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)
Эпилог Тимур
– Папа!
Крик такой тонкий, что я сначала думаю – померещилось. Но нет.
Уже через секунду по коридору несётся лохматый комок в пижаме с машинками. Гремит, как лавина.
Младший сын бежит ко мне. Маленькие ножки стучат по ламинату, футболка задралась до пупка, в глазах – вселенская обида.
– Папаааа! – визжит Селим, глаза горят, губы дрожат. – Он! Он меня! Мафинку заблал!
Я ловлю его на лету. Он тут же вцепляется в шею, как лиана.
– О как, – хмыкаю, прижимая. – Машинку прям? Мы это так не оставим.
– Не оставим! – трясёт кулачками. – Слыфал?
– ЯБЕДА!
И влетает второй сын. Почти поскальзывается, но удерживается. В кудрях хаос, в руках игрушка – кидает в брата.
– Это моя мафынка была, пап! – тут же хнычет второй. – МОЯ! Ясно?
– Пацаны, стоп, – утихомирить пытаюсь. – Один ноет, второй орёт, третий…
– Пааапа!!!
И вот он. Третий. С серьёзной рожей и двумя машинками в руках. Он подходит, обнимает за ногу.
Бля, я до сих поверить не могу. У нас три мелких засранца. И все – мои. Мои, блядь.
Даже если по факту, это не доказано. Мы с братьями не проверяли, кто в цель попал. Кто сразу тройню выбил.
Во-первых, похуй. Честно. Мои, Рустама, Армана… Вообще без разницы.
Медведевы они, и плевать, что фамилию мы давно поменяли.
Братья тоже не мои по крови. Но это не значит, что я за них не помру. Сплотились.
И это наши дети.
Это, бляха, дети птички. Моей Дарины. И этого достаточно было бы, чтобы их всем сердцем полюбить.
Как эти три крикливых чуда не любить?
А во-вторых, мы не узнавали отцовство, потому что помирать не хотелось. А птичка бы точно ёбнула того, кто такой плодовитый.
Когда узнала, что тройня будет… Переживала, боялась, проклинала и угрожала.
Дарина поклялась, что больше никаких беременностей. За один раз отстрелялась.
И не стал никто спорить. Нам хватает. Захочет ещё – мы пристройку организуем, всех воспитаем.
Нет? Нам и так охуенно.
Я вообще подумать не мог, что меня так размажет от детей. Что стану батей.
Что буду собирать конструктор, вытирать сопли, говорить «ай-ай-ай, нельзя бить брата кружкой». Но, блядь…
Это кайф. Это самый пиздатый кайф, который я вообще когда-либо ловил. Потому что они – мои. Потому что она – моя. Потому что теперь у нас охуеть какая огромная семья.
И если кто-то захочет наебнуть этот уютный, дикий, шумный мир – я снесу всё к хуям.
– Так, – пытаюсь закончить ссору. – Давайте делиться? В нашей семье не жадничают.
– Но, – старшенький, Назар, хмыкает недовольно. – А… Папа!
Тут же ищет поддержку у подошедшего Рустама. Тот треплет мелкого по волосам, успокаивает.
Забирает Назара и Амира с собой, пытаясь успокоить и отвлечь.
Э, не, нихера. Следую за ними, потому что у меня на руках ещё один остался.
– Всех на меня повесишь, да?
Ржёт Рустам, устраиваясь в детской. Забирает у меня Селима. Располагает детей на ковре.
– Ты у нас тут шоумен. Развлекай.
Рустам корчит рожу, но не спорит. У брата вообще удивительно офигенно получается с мелкими ладить.
Находит как их отвлечь и не допустить детскую войну за очередную машинку.
Вообще, обычно няня со всем помогает. Потому что без неё не вывезти. И наедине с птичкой не побыть.
Но няня ушла в отпуск перед Новым годом, сами её отпустили. Мы ведь всё равно собрались в горы.
Дом там стоит, красивый, сосны по колено, снег – как в рекламе. Но реже там бываем.
Основной движ в городе, как бы ни хотелось этого избежать. Да и медицина тут лучше, как ни крути.
Арман, сука, ещё тот паникёр. Чих – он уже в клинике. Сопля – анализы. Педиатры его уже знают по шагам.
Хотя и косятся. Потому что в документах я отцом записан. Так изначально решили. Так было проще.
Чтобы я с родаками Дарины познакомились. Меня как жениха представляли.
Мне легче всё выкрутить, сгладить углы. Вывернуть всё так, что предки Дарины её сами на горы уговаривают.
Ну мы и катаемся. Иногда в горах, иногда здесь. В городской двухэтажной квартире.
В углу валяется резиновый динозавр с отгрызенной головой. На стене – детский рисунок фломастером.
Уют. Ощущение, что я дома. Что беготня заканчивается за дверьми. Здесь ни проблем, ни разборок.
Только моя семья.
Подхватываю куртку, выхожу. Проверяю время, чтобы не опоздать за птичкой.
Она опять в библиотеке засела. Зарылась в архивные журналы, которые в сети не найдёшь.
И хотя мы с братьями не раз настаивали, здесь Дарина на уступки не идёт. Ей реально нравится работать, не готова чисто на нашем обеспечении сидеть.
И тут дело не в деньгах. А в том, что ей реально нравится в переводах копаться.
Она не может просто быть мамой трёх медвежат. Ей нужно больше. Смысл, дело, работа, в которой она – личность. Человек. Личность. И я, чёрт возьми, уважаю это. Люблю в ней именно это.
Поэтому мы нашли компромисс. Никаких срочных проектов. Только архивы, переводы, пыльные тексты. Без дедлайнов, но с кайфом.
Хотя уговаривал на такой подход её долго. И лаской, и строго, и на слезах, и хитростью. Да, манипулировал.
По полной. Использовал всё, что знал. Потому что не хочу, чтобы моя жена – в работу закапывалась.
У неё три мужика есть! Мы и обеспечим, и решим всё, и приласкаем. Не надо ей на себе всё тянуть.
И горжусь теперь. Ею. Тем, что поверила. Тем, что поняла.
Щёлкает мои приёмы теперь, как орешки. Птичка быстро учится. Ещё и выкрутит так, что сам в библиотеку повезу и кофе по дороге куплю.
Доезжаю до библиотеки. Бросаю тачку на парковке, быстро захожу внутрь.
Старичок на входе кивает. Знает, потому что часто птичку силой приходится забирать.
Дохожу до последнего зала, куда и так немногочисленная публика не добирается совсем.
За дальним столом у окна сидит моя птичка. Склонившись над какой-то допотопной книгой.
Листает страницы, карандаш во рту, волосы в небрежный пучок, из него торчит ручка.
Птичка у меня охуенная. С каждым разом всё красивее становится.
Округлилась после родов. Формы как надо. Грудь – мой личный наркотик, задница – храм.
Вся какая-то мягкая стала. Ещё более женственная. Глаз не оторвать.
Я подхожу к ней тихо. Смотрю, как пальцы бегают по страницам, губы чуть поджаты, волосы сбились в небрежный пучок.
– Можно с вами познакомиться? – ухмыляюсь.
Дарина не поднимает головы. Фыркает.
– В очередь встаньте, – отвечает, продолжая что-то писать в блокноте. – Я сейчас записываю, как раз на следующую неделю слот свободен.
Сука.
Я усмехаюсь, но в груди – укол. Мелкий, но точный. Чё за нахер очередь? Кто там вообще знакомиться пытается?
Хули ещё не в гробу?
– Кто там, нахуй, на следующей неделе? – спрашиваю уже без дежурной улыбки. – А, птичка?
Дарина поднимает на меня глаза. Светится вся. Улыбка сдержанная, но видно – довольна.
– Ну вот, например, один тут в библиотеке себя очень неподобающе ведёт, – жалуется шёпотом. – Приехал, рычит, громко разговаривает.
– Его надо просто задобрить. Забыла?
– Ууу, уверена, он напомнит, – дразнит в ответ, но уже откладывает ручку. – Я почти закончила. Сейчас только сфотографирую страницу…
Она делает пару снимков, потом закрывает книгу. Я не жду, пока поднимется. Просто обхожу стол и прижимаю её к себе.
– Тимур, мы в библиотеке… – бормочет, но щекой прижимается. – Ну ты чего? Тут же люди.
Я поворачиваю голову, оглядываю зал. В дальнем углу – пацан-студент в очках.
– Да тут, блядь, никого. Хрен с ними.
– Нет, – мягко, но твёрдо говорит. – Поцелуи – на улице. А тут – порядок.
Я сжимаю её талию сильнее, скользя рукой чуть ниже. Сжимаю задницу.
Дарина подаётся вперёд, чуть краснеет, толкает меня локтем.
– Тимур! – возмущается.
– Я за него.
– Пусти. Ну правда, мне две минуты надо. Сейчас поставлю на место. И можно ехать. Обещаю.
Дарина выворачивается из моих рук, направляясь к дальним стеллажам.
Я ухмыляюсь ей вслед. Глаза скользят по её бёдрам, по шее, по пальцам, сжимающим книги.
Можно и домой. Но сначала кое-чем другим займёмся.
Оглядываюсь ещё раз. Задрот у двери мямлит что-то в телефон, но заметив мой взгляд – выруливает из зала. Правильно сделал. Мозги есть.
Разворачиваюсь. Иду туда, где только что растворилась Дарина.
Стоит у стеллажей, ставит книгу на верхнюю полку. Тянется на носочках. Свитер задрался, полоска спины. И попка…
Сука. Вот кто её такой зад дал? Смотрю – и башку сносит. Там не попка, там преступление.
Подстрекательство на преступление.
Не думаю ни секунды. Подхожу и прижимаю её к полке. Сжимаю бёдра.
– Тимур! – фыркает, дёргается. Но я не пускаю.
Разворачиваю к себе, медленно, как в танце. Спиной к стеллажу. Притягиваю.
– Нельзя, – шепчет. – Тут люди…
– Где? – рычу в её губы. – Покажи.
Она закатывает глаза, и я ловлю момент. Жадно, с прикусом. С паузами, чтобы вдохнуть, но не отпустить.
Дразня, заигрывая, цепляя нижнюю губу зубами. Руками шарю под свитером. Веду по пылающей коже.
Играю, ласкаю. Ловлю её реакцию. Как дрожит, цепляет. Невольно навстречу подаётся.
– Ты с ума сошёл, – охает она.
Она смотрит на меня с этой своей смесью ужаса, возбуждения и доверия.
– А если кто-то войдёт? – хмурится.
– И что? – наклоняюсь к уху, шепчу, целуя кожу. – Пусть завидуют.
Целую её в шею. В основание. Под подбородком. Пальцы скользят по внутренней стороне бедра. Медленно. Дразняще.
– Знаешь, – шепчу. – Ты однажды проговорилась. Что фантазия у тебя такая была. В библиотеке. Разве не нравится идея? Как я срываю с тебя трусики и… – прихватываю кожу зубами. – И вхожу сзади. Медленно. Так, чтобы каждый звук эхом отдавался в этих старых стенах.
Она дрожит. Пальцы вцепляются в мою рубашку. Глаза блестят от подступающего возбуждения.
– Тим… Давно было…
– А ты думала, я забуду? – тихо усмехаюсь. – Разве я могу оставить тебя без сладкого?
Поднимаю её юбку выше. Трусики отодвигаю в сторону. Касаюсь. Влажная. Готовая. Моя.
– Вот так, – шепчу, прижимая твёрдый член к ней. – Чувствуешь? Это ты сделала. Нужно исправлять ситуацию.
Она ахает. А я толкаюсь снова. Даю прочувствовать, насколько твёрдый у меня член.
Медленно провожу пальцами по складкам. Наращиваю давление, пока не чувствую, как птичка возбуждается сильнее.
– Когда я войду в тебя, ты зажмёшь рот ладонью, – рычу. – Чтобы никто не услышал. Будешь тихо хныкать, пока я тебя беру, вжав в старые книги.
Её дыхание сбивается. Она мокрая. Готовая. И у меня на губах усмешка.
Обожаю её реакции. Её тонкие стоны и взгляд, полный предвкушения.
Может, я и играю с птичкой.
Но она та, кто всегда выигрывает.
Она плавится. Стоит мне провести ладонью по спине – и всё, дрожит. И именно это меня заводит сильнее всего. Не просто её тело.
А то, как она откликается. Как не пытается играть в недотрогу, как не ломается – а просто становится моей.
Касаюсь бедра, размазывая влагу по коже. Плавно скольжу выше. Живот. Тёплая кожа под пальцами. Дарина дёргается. Сжимается.
Перехватывает мою ладонь, сам направляет ниже. На ягодицы.
А попытки полапать снова выше – пресекает. Опа. А это что за херня?
Я отрываюсь от её шеи, смотрю в лицо. Вижу, как она жмурится. Не хочет говорить. Думает, что я отступлю.
Хуй там.
Запускаю руку под бельё. Плавно. Дразняще. Подушечками пальцев провожу по складкам. Влажная. Чуткая. Уже готова, а я только начал.
– Скажешь? – шепчу, прикусывая мочку уха. – Или мне выбивать правду самому?
Чуть нажимаю пальцами, чтобы ощутила. И тут же – убираю руку. Ничего ей не дам. Пока не скажет. Она стонет. Давит лоб в моё плечо.
– Давай, птичка, – подначиваю, призывно двигаю пальцами. – Расскажи мне.
– Просто… – начинает, тихо, сбивчиво. – Больше двух лет прошло после беременности. Но я… Я же всё равно в прошлую форму не вернулась. Живот не подкачался как надо. И времени нет. И я, ну… Не такая уже.
– Не такая? – повторяю тупо. – С каких пор у тебя такая херь в голове?
– Это не херь. Я просто не успеваю ещё и в зал… И… Нужно себя в форму привести, но…
– Кому, блядь, нужно? С каких пор у тебя комплексы, птичка? Мы вроде чётко показывали, как ты нам нравишься. Или не доработали?
– Доработали. Просто я с мамой говорила и…
Блядь.
Сука.
Мама у птички та ещё мозгоебка. Сначала пилила Дарину, что та замуж не выходит.
Вроде устаканилось, но потом не так дальше по кругу. Беременной надо то и то. Ест не то, спит не так, упражнения не те.
В каждой бочке затычка. По всем фронтам лезет, стараясь Дарину «научить».
Хотя просто мозги выкручивает. Своими тупорылыми советами, как мужика удержать.
Вот дед – он правильно мозги ебёт. Чтобы мы с братьями Дарину удержали и не проебали свою любовь.
А её мама…
Только настроение птичке портит.
Значит, буду проверенным способ доказывать, насколько Дарина красивая для меня.
– Ты охуенная. Всегда была, – рычу. – И сейчас – особенно. Знаешь почему?
Запускаю руки под её ягодицы. Поднимаю, прижимаю к себе.
– Потому что ты лучшее, что с нами было. И я это сейчас докажу.
Я прижимаюсь губами к её шее. Скольжу ниже. Вдоль ключиц. Одёргиваю свитер ниже, касаясь округлой груди.
Касаюсь медленно, наслаждаясь реакцией девушки. Как вздрагивает, охает.
Плывёт от моих касаний. Взгляд уже в тумане, губы искусаны в попытке сдержать стоны.
Пытайся, птичка.
У меня другая цель.
Я опускаюсь на колени, не сводя с неё взгляда. Дарина дёргается – неуверенно, будто инстинкт зовёт сопротивляться, но не может.
Медленно провожу ладонями по её бёдрам, задирая юбку. Прижимаюсь губами к животу.
Слышу, как она выдыхает, будто каждый мой поцелуй стирает ей мысли. Хорошо. Мне и нужно, чтобы мысли отключились.
Чтобы осталась только она.
– Я никогда не устану с ума сходить от тебя, – шепчу, чувствуя, как она дрожит.
Целую чуть выше, чувствую, как напрягается. Знаю это тело, как своё.
Знаю, где нажать, где замереть, где обмануть дыханием. Всё, чтобы довести.
Чтобы почувствовать её на пике.
– Ты даже не понимаешь, как ты на вкус, – выдыхаю, поднимая взгляд. – Как будто всё, чего мне в жизни не хватало, ты хранила здесь.
Дарина зажмуривается, прикусывает палец, и я вижу, как борется. Со стоном. С ощущениями. С тем, что я делаю с ней даже без проникновения.
Я не спешу. Я играю. Потому что могу. Потому что она доверяет.
Её тело под ладонями податливое, тёплое, влажное от желания, как и должно быть. Она сжимает пальцами стеллаж за спиной, хрипит сквозь сжатые зубы, чуть слышно.
И это, блядь, не просто заводит – подрывает к хуям всё самообладание.
Я стаскиваю её трусики вниз, забрасываю одну ногу на плечо. Открываю для себя влажные розоватые складки.
Дарина охает, пытается что-то сказать, но я быстрее. Затыкаю её проверенным способом.
Касаюсь языком её клитора. Ласкаю её языком медленно, со знанием дела. Веду языком, собирая реакцию.
Дарина начинает дёргаться. Бёдра в напряжении, пальцы – белые от сжатия. Она чуть не плачет от наслаждения, а я, сука, только усиливаю.
– Тимур… – шепчет с мольбой.
На каждое движение языка отзывается стоном. Двигает бёдрами навстречу, умоляет.
Я ощущаю, как начинает подрагивать сильнее. Усиливаю давление на клитор, чтобы довести до грани.
Чтобы сжалась в предчувствии оргазма, хватая губами воздух.
И именно в этот момент отрываюсь.
Её ах, обиженный и недовольный, – как музыка. Я поднимаюсь, хватаю за талию, разворачиваю.
Спиной к себе, грудью в полку. Ладошки девушки упираюсь в книги, старается удержаться на подгибающихся коленках.
Мой член твёрдый. Пульсирует, не терпит больше игр.
Я дёргаю джинсы вниз быстро. Пристраиваю изнывающую головку к её киске.
Провожу пальцами по тонкой шее и, медленно, намеренно – сжимаю. Тяну её к себе.
– С тобой удержаться невозможно. Ты сводишь меня с ума, птичка.
Резко толкаюсь. Внутрь. До упора. Она вскрикивает – не громко, но с надрывом.
Я не даю её времени привыкнуть времени. Хватаю её за талию и начинаю трахать.
Знаю, что в этот момент она наиболее чувствительна. Когда не получилось кончить, когда все эмоции на грани.
– Всегда с ума по тебе сходил, – шиплю. – От этого тела, от запаха, от твоего ебучего «нельзя».
Она стонет. Мягко, сбивчиво, кусает губу, чтобы не заорать. А я только больше завожусь. Прижимаюсь грудью к её спине, засовываю руку под лифчик, сжимаю грудь.
– Ебать, какая ты моя, – касаюсь языком её уха. – После тройни, блядь, – а всё такая же тугая, как в первый раз.
Её тело изгибается подо мной, она толкается назад, чтобы словить сильнее. Чтобы глубже.
А я иду ей навстречу. Шлёпаю по бедру. Кусаю плечо. И всё повторяется снова.
Глубоко. Сладко. До конца.
Я теряю счёт времени. Мне всё похуй. Есть она. Есть её стоны. Есть её тело. И моя одержимость.
Я меняю ритм. Не даю привыкнуть. Я вхожу медленно, сдавленно выдыхая сквозь зубы.
Дарина хнычет, сжимаясь вокруг меня. Часто дышит. Каждый её звук – только для меня.
Я двигаюсь глубоко, тягуче, медленно, специально доводя её до точки кипения.
Провожу ладонью по животу, скольжу по бедру. Губами прижимаюсь к её плечу. Пальцами чуть сильнее сдавливаю её шею.
Чувствую, как грохочет пульс под кожей. Как птичка трепещет в моих руках, желая улететь в кайф.
– Ты не просто красивая, – рычу между толчками. – Ты ебать какая охуенная. Таких не существует. Самая. Всё в тебе идеально. Понятно?
Она не может ничего сказать. Только хрипит. Судорожно дышит.
Я чувствую – она уже на грани. Сжимается. Дёргается. Волной накрывает. А я только ускоряюсь.
Давлю на нужные точки, чтобы она взорвалась с громким стоном удовольствия.
Её киска пульсирует, сдавливает мой член. Сука, всеми клетками чувствую, как птичка кончает.
Последним толчком вхожу в неё до конца. Кончаю глубоко в ней, содрогаясь всем телом.
Мышцы словно выворачивает, накрывая горячим облегчением.
Выхожу из неё медленно, будто вытаскиваю себя из рая. В висках стучит адреналин.
Поддерживаю, чтобы не рухнула. Обнимаю, давая птичке прийти в себя.
После наклоняюсь, натягиваю на неё трусики. Завожусь от предвкушения.
Как она поедет домой с моей спермой между ног. Помеченная мной.
Хочу, чтобы шагала по улице с покрасневшими губами, с покалывающими сосками.
А после, дома, она первым делом побежит в душ. И я, естественно, не оставлю её одну.
Продолжим воспитательные меры, чтобы втрахать в неё мысль, что она идеальна.
Рыча, целую в шею. Вскипаю от одной мысли, как её мокрое тело будет прижиматься ко мне.
Как вода будет струиться по её груди, по животу, по тем местам, где я только что был.
– Безумный, – девушка хрипло смеётся. – Ваше гиперболизированное желание меня никогда не пройдёт?
– Не пройдёт, слышишь? – шепчу, скользя пальцами по её талии. – Никогда не пройдёт.
Люблю её. Без тормозов. Без шанса на перерыв. Без срока годности.
И это – никогда, чёрт возьми, не пройдёт.
Эпилог. Дарина
– Мама! Мама! Смотри!
Крик Амира разносится по воздуху. Я оборачиваюсь – мой сын, в шапке с помпоном, скачет по снегу, высоко поднимая колени, размахивая руками и выпрыгивая так, будто всерьёз считает себя мастером кунг-фу.
Тонкие ноги в комбинезоне мелькают между сугробов, рот в широкой улыбке, а глаза горят – ярко, живо, так как умеют только в детстве.
– А я могу лучше! – подаёт голос Назар.
И в ту же секунду катится по склону, ревя боевой клич так, что снег под ногами будто трясётся от пафоса. Селим не успевает отскочить – и его сносит брат.
– Осторожно! – ахаю.
Миг – и двое лежат в снегу. Один на другом. Лица в крошках инея, носы красные, но они так смеются, что я уже не могу сердиться.
Розовые щёки, звонкий хохот, заливистый, чистый, как ручей. Они поднимаются, отряхиваются, и в тот же миг кто-то из них – даже не понимаю кто, все голоса похожи, – орёт:
– А я быстрее до дерева!
– Нет, я!
– Яяяяя!
И вот они несутся втроём, переминаясь, подталкивая друг друга, стараясь обогнать, каждый с огнём в глазах.
Селим впереди – самый тихий обычно, но сейчас рвётся первым, почти летит. Назар наступает на пятки, Амир отстаёт на шаг, но орёт громче всех.
Они такие…
Мои. Наши.
Я смотрю на их крик, бег, суету, и в груди что-то сжимается. Им уже пять лет и три месяца. А для меня они все такие же крохи.
Потираю ладони друг о друга. Чувствую, как кончики пальцев колются, и прикладываю руку к щеке – тёплая. Или, может, от чувств.
Наблюдаю за своими мальчиками, играющими на фоне гор. Мы словно потерянные среди гор и листвы.
Наш дом. С таким трудом построенным. С таким трудом спланированный. Наш маленький уголок рая. В тишине и спокойствии. Где никто там не мешает.
Этот вид мне не надоест никогда. Я могу тысячу раз смотреть – и замирать. Здесь я – дома. С моими родными.
Дети снова кричат. Кто-то уже у дерева, кто-то отстал, а кто-то обиделся и толкается. Решают между собой, кто же был первым.
Есть у них такая черта. Уже сейчас видно, что они любят друг друга, поддержат всегда. Но при этом из подштанников выпрыгнут, чтобы победить. Соревнования в их крови.
Горячее прикосновение к щеке – резкое, неожиданное, обжигающее. Я вздрагиваю, но не пугаюсь. Уже узнаю с полудыхания.
Секунду – и откидываюсь назад, в тёплую, твёрдую грудь. Щетина царапает шею, от неё пробегает тепло по всей коже.
Мужчина целует кожу медленно, смакуя. Я подставляюсь. Запрокидываю голову, прикрываю глаза. Принимаю его поцелуи с обожанием.
– Рустам, – выдыхаю с улыбкой. – Ты такой колючий стал. Как ёжик.
– Ты даже не посмотрела, а уже угадала, – усмехается.
Я смеюсь. Мягко откидываюсь на него сильнее, позволяя обхватить себя целиком. Мои пальцы находят его руку.
– И не надо, – отвечаю. – Вы же жутко предсказуемы. Я вас выучила.
– Предсказуемы? Какое ужасное заявление. Прямо ранило. Пойду, страдать. Но сперва – трахну тебя, чтоб ты прочувствовала последствия таких слов.
Он сжимает меня крепче. Горячее дыхание у самой шеи. Я знаю, что он дразнит.
Но знаю и то, что если сейчас сорвётся – он вполне способен утащить меня куда-то в чулан и доказать, что предсказуем – это совсем не о нём.
Он прикусывает кожу на моей шее. Не больно. Ласково, но с характером. Именно так, как он любит. И как люблю я.
– Ну правда же, – выдыхаю. – Арман бы вообще не церемонился. Схватил – и всё. А Тимур бы сначала извёл. Намёками. Вопросами. Дал вкусить момент.
– Умная ты, лапуля. Прямо раскусила всех.
Я живу с ними почти девять лет, и каждый из них – отдельный мир. Упрямый, дикий, но мой.
Они разные. В повадках, словах, характере. Прикосновения достаточно, чтобы я поняла, кто рядом со мной.
Но при этом они одинаковые. В том, как оберегают, зажимают. Как беспокоятся, любят. Как ворчат, когда я слишком долго сижу за компьютером.
– Пап, смотри!
Назар старается сделать колесо, предсказуемо падая лицом прямо в сугроб. Амир и Селим помогают ему выбраться.
Старший сын фыркает, стряхивая с него с тёмных волос. Но тут же забывает о неудаче.
Я думала, что с возрастом они станут больше похожи на кого-то из Медведевых. Появятся черты отца, станет понятнее.
Но нет.
Они всё ещё… Общие. Ни на кого не похожи. Похожи на всех сразу.
Темноволосые мальчики, черноглазые, с характером. Любят войнушки. Орут, кто кого «убил» и сколько у кого «патронов» осталось.
Соревнуются по всему – кто быстрее вымоет руки, кто выше плюнет, кто первый наденет сапоги.
А характером… Боже, ну вот же – трое Медведевых, только в уменьшенной версии.
С Рустамом они крутятся на кухне. Один держит сковороду, другой насыпает специи, третий ругается, что «слишком много соли, папа сказал – по щепотке».
С Тимуром они читают. Причём с азартом. Даже дрались однажды, кому читать вслух. Он их зачаровывает, как и меня раньше. Сказки, приключения, а потом – вопросы. Бесконечные. Тимур слушает их, отвечает, как взрослым, и они ходят за ним по пятам, как три совы за волшебником.
Арман с ними разбирает старый мотор от генератора, заставляет считать, сколько литров бензина уходит в день. Они прутся. Готовы вымазаться в масле, лишь бы покрутить гаечный ключ. Это их самое любимое занятие.
Если не считать уроков стрельбы от деда Макария…
Я усмехаюсь, и как раз в этот момент машина въезжает на участок. Водительская дверь приоткрывается. Из внедорожника выходит дед.
Несмотря на возраст, он всё ещё держится. Носит новые морщины гордо, плюётся на возраст и тянущую поясницу.
Трость лежит на заднем сидении, как запасной вариант – он её не любит. На чёрной шапке – выцветший герб, куртка армейская, поношенная, но целая.
– Ну чё, Дарина, – дед Макарий подходит к нам. – Эти трое дуралеев тебя не обижают? Не борзеют? А то я им жопы в котелок засолю.
– Нет, – смеюсь, качая головой. – Всё хорошо. Держу их в узде. Хотя иногда, конечно…
– Ну, бывает. Мужики вообще – племя туповатое. Но если дрессируешь с лаской, иногда получается толк.
Я подхожу ближе, обнимаю его. Тёплый, пахнет дымом и хвоей. Целую в щеку. Щетина жёсткая, но я к ней давно привыкла.
– Как вы? – спрашиваю тихо.
– А что со мной будет? Пойдёт. Ещё чего, смерти не дамся. Пусть, блядь такая, постарается. Я ей не по зубам.
Улыбаюсь. Хоть и тревожусь каждый раз, как он приезжает. Годы – штука упрямая. Но Макарий упрямее.
Тут же слышу топот. Голоса. Трое срываются с места:
– Дед Макаааа!
– Дееедушка!
– Мака, мы тебя ждали!
Сыновья обнимают со всех сторон. Повисают на нём. Кто-то хватает за рукав, кто-то за руку. Один уже прилип к боку, будто присосался.
– Ох, чёрти малые, – бурчит дед. – Пошли, щас вас заберу. Там в посёлке ярмарка. Пусть детвора резвится, радуется. Морды себе разрисуют, может, подарков нахапают.
– Ярмарка? Я не знала…
– Я знал, – кивает Рустам за моей спиной. – Деду сказал.
– Подожди, как это – заберёт? Один? – напрягаюсь. – Рустам, ты серьёзно? Там толпа, мороз, они разнесут всё. Дед пожилой, ему тяжело. Он не справится!
– Радуйся, что дед отошёл. А то бы рассказал тебе, как ты его оскорбляешь. Он справится. Они его слушаются. Как в армии – приказы не обсуждаются.
Рустам целует меня в висок, успокаивает. Я слежу, как дети радостно скачут вокруг машины, машут мне на прощание.
Я прикусываю губу, всё равно тревожно. Но Рустам усиливает хватку, шепчет в ухо:
– А ещё… – он прикусывает мочку. Тепло пробегает по шее. – У нас есть немного времени. Без детей. Без криков. Без бега. Только мы. И кровать, и стол, и, может, подоконник. Никто не помешает развлекаться, лапуль.
Жар резко облизывает щёки, будто кто-то вкинул в меня угольки. Пульс подскакивает, грудь поднимается, а по спине пробегает волна: от уха до поясницы.
Я разворачиваюсь. Лицо Рустама близко, слишком близко. Его губы влажные от мороза, щетина колется, как наждачка, но мне всё равно.
Тянусь рукой, веду пальцами по его щеке. По скуле. Вниз, к подбородку. Медленно. Осязающая нежность.
Он замирает, смотрит на меня с прищуром. А я улыбаюсь.
– А как ты собираешься развлекаться? – тяну медленно. – Например…
Поднимаюсь на носочки, наклоняюсь к его лицу, тёплыми губами касаюсь его рта. Чуть, дразняще, почти не прикасаясь.
– Например, упаковать подарки? Как ты обещал.
И отскакиваю. Быстро. Спасаюсь, пока он не врубился. Рустам заливается смехом. Громким, хриплым.
– Ты слишком много общалась с Тимуром, – цокает он. – Маленькая манипуляторша.
Я только пожимаю плечами. Виновата? Возможно. Жалею? Ни капли.
Захожу в дом. Снимаю перчатки, куртку. Растираю ладони. Кожа жжёт, но приятно.
Это правда, я немножко переняла трюков у Тимура. А что? Только им надо мной издеваться?
Да и как иначе? Я с ними почти не расстаюсь. Двадцать четыре на семь практически. Дети, быт, дом, поездки, праздники. Всё – вместе. Срослись. Перемешались.
И я перенимаю.
От Армана – упёртость. Когда уже всё рушится, а ты стоишь, как дуб, и не даёшься. С ним я стала спокойнее, увереннее. Знаю, что любая проблема решится.
От Рустама – лёгкость. Вот эта безбашенность в мелочах. Он может подкинуть подушку, схватить меня на руки посреди кухни, шлёпнуть, когда дети отвернулись. И я научилась. Не париться. Улыбаться без повода. Дразнить, вшивая веселье даже в скучные дела.
От Тимура… Ох. От него я взяла терпение. Спокойную внимательность. И умение ловить чужое настроение. Замолкнуть. Подождать. Сказать в нужный момент.
Я стала их отражением. Смесью всех трёх. И мне это нравится.
Моя жизнь теперь – как выверенная, тёплая рукопись. Где каждое утро – новая страница, и все они пахнут кофе, влажными волосами мальчишек и его щетиной на моём плече.
Я перевожу книги. Нет, не те, что с пылу с жару, не бестселлеры и не горячие романы. Я тону в старых текстах.
Работаю с небольшим издательством. Платят скромно. Но дают гибкость. Мягкие сроки, понятные дедлайны, человеческое отношение. Это позволяет мне быть с детьми, не ощущая, что я что-то упускаю.
Утром – как по нотам. Просыпаюсь от того, что кто-то ворчит. Обычно Арман. Шумит Рустам, Тимур цедит что-то с улыбкой.
Дети сбегают с лестницы, визжат, требуют кашу и варенье. После – садик. Три куртки, три пары ботинок, трое «мама, он меня толкнул!». Обычно кто-то из мужчин едет с нами. Чаще всего – Арман. Он проверяет, как там в садике, учит давать сдачи. Но иногда я сама завожу.
А потом – работа. Уютный кабинет, окно на лес, кружка с тёплым молоком. Погружаюсь в работу несколько часов, пока не забираю детей.
Слушаю, как они жалуются, что никто их не различает. Близнецы же. Объясняю, почему мы с папами их различаем, как.
– Просто мы вас любим, – улыбаюсь. – Видим вас насквозь. Поэтому и знаем кто где.
– Когда любишь – узнаешь? – нахмурившись, уточняет Селим.
– Да. Или стараешься узнать. Запоминаешь все жесты.
После мы с детьми гуляем или развлекаемся. Или устраиваем отцам сюрприз. Когда Медведевым старшим приходится придумывать, как развлекать разбойников.
Я боялась, как мальчики воспримут всё. Как будут расти, осознавая, что у них три отца. Но не заметила, чтобы это как-то негативно на них повлияло.
Наоборот. У них же целых три «жертвы». Кто поиграет, кто подбросит. Если папа Арман занят, то катать на горках будет папа Рустам. Им всегда хватает внимания.
Вечером мы собираемся все вместе, если у мужчин нет командировки. Проводим время вместе. Смотрим детские фильмы, лепим пельмени, собираем пазлы. Или просто сидим в обнимку.
А ночи…
Ночи только для нас четырёх. Там, где я не мама, не переводчик, не хозяйка дома. Там, где я – женщина. Их женщина.
Я прохожу в гостиную. Мягкий свет. Горит камин. Тимур и Арман сидят на диване, склонились над бумагами. Подхожу к ним.
– Опять работаете? – спрашиваю с прищуром. – У нас, вообще-то, отпуск.
– Это ты у нас маленькая хитрюшка, – парирует Тимур. – Думаешь, мы не видим, как ты тайком у ноутбука сидишь, когда все спят? Мышка светится, милая. Всё выдаёт.
– Клевета. Никаких доказательств. А без доказательств…
Я не успеваю закончить. Тимур резко перехватывает меня за запястье и роняет к себе на колени.
Я вскрикиваю, инстинктивно хватаюсь за его плечи. Тепло пробегает по всему телу. Он держит крепко. Мягко, но с силой.
– Без доказательств? – тянет он. Губы рядом с моим ухом. – Это плохо, Дарина. Это значит, что придётся их добыть. Сразу к пыткам перейдём?
