Текст книги "Подарок для Медведевых (СИ)"
Автор книги: Ая Кучер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)
Глава 41
Я не верю глазам. В груди взрывается что-то оглушающее. Рвёт изнутри, сносит крышу.
Я не знаю, что делать. Смеяться? Плакать? Кричать? Убивать?
Как ведут себя адекватные люди в таких ситуациях? А, точно. Адекватные вообще не связываются с такими, как они.
Я чуть с ума не сошла, а они в порядке! Я рада, конечно, но при этом хочется задушить их за то, что заставили волноваться.
Дверца машины хлопает. Я вскидываю взгляд – и у меня перехватывает дыхание.
Следом выходит и Арман. Хмурый, но целый. Выглядит, как всегда, невозмутимо, будто просто с рынка вернулся.
Щурится в мою сторону. Морозным воздухом тянет от его взгляда. Куртка в снегу, на скулах щетина, волосы взъерошены.
– Идиотка, – выдыхает. – Ты в чём на улицу выскочила? Минус десять, блядь.
Но я его уже не слышу. Наконец, решаю, что нужно сделать. Срываюсь с места, бегу. Бросаюсь вперёд, Арман подхватывает меня на лету.
Я обвиваю его бёдра ногами. Щеки касаются щетины. Куртка шершавая, пахнет сигаретами, гарью и металлом.
Пальцы коченеют, но я не чувствую холода. Вообще ничего не чувствую, кроме него.
Арман тяжело выдыхает, прижимает меня ближе. Его руки – под моей попой, сжимают крепко.
– Ну-ка, блядь, обратно в дом, – рычит. – Ты ебанулась? Замёрзнешь сейчас нахрен.
– Замолчи, – выдыхаю.
Он дёргается, но я уже вжимаю ладони в его щёки. Смотрю прямо в глаза. Упёрто. Без права на протест.
– Ты провтыкался, – произношу. – Вы все. Вы ещё ох как получите. Так что – молчи.
Приказываю и жадно вжимаю губы в его, горячие и сухие. Целую с надрывом. Выплёскивая скопившиеся эмоции.
Вкладываю в касания всё: страх, боль, тоску, отчаяние.
Губы Армана отвечают. Грубо. С нажимом. С жаром. Но не спешит забрать инициативу, несёт своё наказание.
Я хватаю его лицо крепче, пальцы вжимаются в щёки, в челюсть. Наваливаюсь грудью, всем телом. Он здесь.
Я вжимаюсь в его губы, будто хочу слиться. Как будто этот поцелуй может вернуть мне покой. Или сердце. Или всё, что я потеряла в эти сутки.
Обхватываю его нижнюю губу, посасываю. Веду ладонью по щетине, забираюсь в короткие, чуть влажные волосы.
Касаюсь, целую, вдыхаю запах. Каждую клеточку проверяю, будто до сих пор не могу поверить, что он живой.
Арман укладывает большую ладонь на мой затылок. Отшатывается чуть назад, чтобы удобнее держать меня на весу одной рукой.
И срывается. Целует в ответ с напором, выдирает из моих губ контроль. Сам ведёт.
Целует с требовательным рычанием в глубине горла. Жёстко удерживает, не позволяя отстраниться.
Губы впиваются в мои, язык врывается без предупреждение, будто у него есть на это право. И, черт, есть же.
Я задыхаюсь. Прогибаюсь в его руках, пальцы впиваются в куртку. Пламя внутри разгорается, уже не остановить.
Волна боли от долгого напряжения сменяется жаром, желанием, безумной радостью.
И всё, что я чувствую – необъятно. Неописуемо. Сильнее, чем можно вынести.
В лёгких давит, жжёт. Не хватает кислорода, организм словно скручивает в агонии. Но мне на это плевать.
Сейчас я просто хочу касаться. Быть рядом, наслаждаться. А с остальным разберусь потом.
– Интересно, – хмыкает Рустам. – Это я эту тушу ей притащил, а целует она другого. Красиво, чё.
Я отдёргиваюсь, как ошпаренная. Щёки вспыхивают. Прячу лицо в шею Армана, вжимаюсь лбом в его кожу.
Меня трясёт. Не от холода. Совсем не от холода. Дышу часто. Грудь вздымается, как после бега.
В животе – пожар, в голове – туман.
– Сюда иди, – хмыкает Рустам. – Моя очередь.
– Нехер раздетой по снегу скакать, – цокает Арман. – Сам забирай.
Мужчина ловко передаёт меня, как добычу. Я взвизгиваю, когда оказываюсь в других руках.
Вижу Рустама. Он ухмыляется, прижимает меня к себе крепко. От мужчины пахнет привычным: сигареты, кожа, его шампунь. Моим он пахнет!
Я обвиваю его торс ногами, вцепляюсь руками за плечи. Прижимаюсь, ещё смущённая, разогретая, задыхающаяся.
– Вот это я понимаю, – тянет Рустам. – Вразнос пошла. Ещё чуть-чуть – и прямо тут по сугробам трахаться начнём.
– Рустам! – всхлипываю.
– А чё ты, лапуль? Не стесняйся. Я, между прочим, голодный. И не один я. Мы вернулись, так что готовься. Мы тебе щас столько любви надаём, на год хватит.
Я прячу взгляд, до сих пор не могу совладать с эмоциями. Словно до Медведевых я в вакууме жила.
Не представляла, как много чувств есть у человека. Какие яркие, острые, пикантные. Что бывает другой мир, который тоже очень хорош.
Я только что висела на Армане, а теперь меня держит Рустам. И плевать ему, что я его брата целовала минуту назад.
К этому всё ещё сложно привыкнуть. Никто не злится. Не ревнует. Не требует выбрать.
Потому что они – рядом. Все. И я между.
И мне это нравится. Больше, чем я готова признать вслух. Даже себе.
Но где-то внутри свербит. Неуютный голос, давно поселившийся в голове. Тот, что говорил: «Нельзя», «Стесняйся», «Что люди подумают». Голос общественных шаблонов, рамок, предписаний.
Муж – один. Любовь – одна. Девочка должна быть приличной. Скромной, невинной, вообще никому не давать. Но с тремя детьми – где хочешь, там и бери.
А ещё не смей никого желать! Ты что, оргазм вообще придумали для сказок, не дури людей.
Делить нельзя. Трое – это аморально. Это не норма. Это не семья. Это…
Бред. Вот честно. Чистейший, натренированный веками бред.
Потому что семья – это там, где тепло. Где любят. Где хотят. Где ждут. И куда возвращаются.
Это странно? Да. Это ненормально? Возможно. Но это моё.
И мне хорошо.
А всё остальное – пыль, привычки, чужие голоса. Всё это не имеет значения, если я просыпаюсь в их кроватях. Если они целуют. Если я – не просто принята. Я – желанна и важна.
– Эй, – хмыкает Рустам, сжимая моё бедро. – Не надо тут думать при мне. Я это не одобряю. Благодарности, между прочим, поцелуями принимаю. Если ты там, конечно, анализы все свои закончила, лапуль.
Я смеюсь. Сквозь остатки слёз, сквозь шок, сквозь всё, что только что прожила.
Я тянусь. Обхватываю его лицо ладонями. Пальцы скользят по щетине, по скуле, по жёсткой линии челюсти.
– Ты идиот, – шепчу. – Наглый, безбашенный идиот.
И целую. В скулу. В щеку. В подбородок. В уголок губ. Снова и снова. Упёрто, отчаянно, благодарно.
– Я думала, что… – всхлипываю. – Что не дождусь. Я с ума сходила. Я… Ты не представляешь… Так за вас переживала, так боялась.
Рустам перехватывает. Без слов. Просто хватает мой затылок, разворачивает к себе. И целует.
Жадно. С нажимом. Я поддаюсь. Горю. Вся. До кончиков пальцев. Внутри жар, слишком много воздуха, слишком мало – его.
Рустам целует по-своему. Как обычно, развратно, напористо. Толкается языком меж моих губ, сразу на секс намекая.
Он не оставляет пространства. Не даёт шанса на отступление. Его пальцы уже под моей кофтой. Горячие, нахальные. Скользят по спине, по бокам, дразнят, разжигают.
Я вздрагиваю. Вскрикиваю в его рот. Но не отталкиваю. Наоборот. Ближе, мне нужно ближе.
Все они нужны.
Я поддаюсь, распадаюсь, теряю дыхание. Каждое движение губ, каждый толчок языка внутри моего рта – огонь.
Возбуждение пульсирует внутри. Живое, дикое. Грудь вздымается. Бёдра дрожат.
Медленно, с надрывом, я отрываюсь от его губ. Смотрю в глаза – и там огонь. Такой, что едва дышу.
– Остынь, – выдыхаю, хрипло. – Я всё ещё злюсь.
– В спальне отработаю косяки, – подмигивает. – Позу сама выберешь?
– Мы и выберем, – вмешивается Арман. – Вместе быстрее отработаем.
– Вы оба невыносимы.
Фыркаю, качая головой. Хочу сказать ещё что-то, но слова застревают. Что-то не так.
Доходит с опозданием. И когда не звучит ещё один пошлый комментарий – меня невидимыми иголками простреливает.
Воздух словно меняется. Я оглядываюсь – и в груди тут же обрывается всё.
Тимура нет.
Ни его смешка, ни комментария. Ни его самого.
Вытягиваю голову, вглядываясь через тёмное стекло в машину. Но он бы вышел уже давно.
Я резко разворачиваюсь. Сердце сбивается с ритма. Голова будто пустеет. Ноги сводит.
Где он?
Я обвожу взглядом пространство, как будто он мог просто отойти. Но его нет.
Холод пробирает до костей. Такой, что Рустам уже не греет. Такой, что всё внутри сжимается, как в кулак.
– Где Тимур? – мой голос дрожит.
Ни один из мужчин не отвечает сразу. Я поворачиваюсь к ним в панике.
Я смотрю то на Армана, то на Рустама. Ничего не понимаю. Внутри всё сжимается в ком. Сердце бешено колотится, тело дрожит. Где он? Почему его нет?
– Где Тимур?! – повторяю громче. – Почему вы молчите? Что с ним?!
Глава 42
Всего несколько секунд молчания. Но они тянутся, как вечность. Как пытка. Словно острые иглы под ногти загоняет кто-то.
Мне кажется, что меня размазывает. И логическое мышление не срабатывает.
Потому что…
Тимура нет!
– Всё нормально, – качает головой Арман. – Живой он. Скоро будет.
Нет. Нет. Этот ответ не работает. Не греет. Не объясняет.
– Что значит «скоро»? – завожусь. – Где он? Почему вы приехали вдвоём?!
Я пытаюсь вывернуться из рук Рустама, но тот держит крепко, прижимает к себе, как щит от моих эмоций.
– Сначала – в дом, – отрезает Арман. – Нечего тебе на морозе жопу морозить.
– Да уж, – хмыкает Рустам. – Особенно такую хорошенькую жопку.
– Рустам! – я вскрикиваю, ударяю его по плечу, но он только смеётся, не даёт вырваться.
Он перехватывает меня поудобнее и заносит в дом. Я чувствую, как пальцы оттаивают, но сердце – нет. Оно по-прежнему плачет и болит.
Я понимаю, что Арман и Рустам шутят, пристают. Они всё такие же. А значит, ничего ужасного не случилось.
Но от этого не легче. Меня трясёт. Нервы настолько истрепались за сегодня, что я остро реагирую на любое отклонение от нормы.
Рустам опускает меня на диван. Тот самый диван, на котором я сегодня уже умирала от волнения.
Руки дрожат. Пальцы мнут край пледа, словно тот даст мне ответы. И тут в комнату входит дед Макарий.
– Ага! – рявкает. – Объявились, черти лысые! А я тут седину на вашей совести добираю! Нервишки мне тут трепать вздумали!
Мужчины поворачиваются. Ни слова не говорят. Только выдерживают взгляд деда.
– Ты, Арман, смотри, – указывает на старшего. – Ты старший или хрен с бугра? Тебе за этих двоих башкой отвечать! Где Тимур? Почему не вместе?! Что за самодеятельность?!
Арман не отвечает. Морщится, как будто ждал выволочки.
– А ты, – разворачивается к Рустаму. – Ржёшь, как на ярмарке! А девку кто откачивал, пока вы там спектакли устраивали, а? Ты её лицо видел? Я уж думал, вторую Марфу мне тут на ковёр судьба скинула. Бледная как смерть, губы трясутся…
Я всхлипываю. Опускаю глаза. Дед махает рукой, ворчит. Он с шумом отодвигает табурет, опускается.
– Живы, слава богу, – пыхтит. – Вроде здоровые лбы. А мозгов – как было с горошину. Нехристы…
Я кусаю губу. Но в глубине – благодарность. За то, что кто-то, кроме меня, способен держать их в узде. Отчитать. Высказать всё.
Как ни странно, за этой сценой – привычно наблюдать. Немного успокаиваюсь.
– Младший где? – вдруг резко спрашивает дед. – Угробили, что ли? Самый толковый, блин, из вас. Хоть мозги были, а вы…
Арман хмыкает. Закатывает глаза. Протирает лицо рукой, будто только что с поля боя вернулся. Хотя, по сути, так и есть.
– Живой он, – бурчит. – Задержался. Хвосты закрывает. Всё подчистить надо было.
– Он сам вызвался, – добавляет Рустам. – И, зная этого черта, он ещё нам потом припомнит, как мы к девчонке укатили, а его одного на зачистку оставили.
Я напрягаюсь, но стараюсь слушать. Не перебивать. Не паниковать снова.
Арман откидывается на спинку стула, берёт кружку, делает глоток и начинает говорить, глядя в одну точку:
– Мы ментов уводили. В леса. В объезд. Всё, как планировали. Только вот те, кого купили…
– …Оказались крысы те ещё, – вставляет Рустам. – Подставили, не сделали обещанного. Путь отхода остался закрыть.
– Нас отрезали. В кольцо загоняли. Ни одного «своего» – все в отказ. Мы поняли, что шансов нет. По городу колесили, но прорваться невозможно.
Я слушаю, и внутри снова всё сводит. Холод по позвоночнику.
– Пришлось сочинять план на коленке, – продолжает Рустам. – Как получилось.
– По ходу дела ориентировались, – Арман подаётся вперёд. – Мысль пришла, когда от погони оторвались. Если по нам шмаляют, если хотят угробить – мы им в этом поможем.
Я закрываю рот рукой. На секунду. Чтобы не вскрикнуть.
Они…
Они сознательно это сделали. Решили умереть – для всех. Для прессы. Для системы. Для всего мира.
Они решили умереть, чтобы выжить.
– Но как… – я теряюсь. – Как всё… Там нашли тела!
Рустам ухмыляется. Нагло. С привычной ленцой, как будто рассказывает анекдот, а не то, как фальсифицировали смерть.
– Ага, – кивает. – Есть у нас же знакомства, не все крысы. Один с моргом на связи. Быстренько всё скоординировали. Нашли троих кони двинувших. Бездомные. Никто их искать не будет. Оформили как надо. Документы подогнали, судмедов предупредили, нужных людей подмазали.
– Там главное – совпадения по комплекции, – объясняет Арман. – ДНК, конечно, важнее. Но сейчас всё решается.
Я слушаю, практически не дыша. Впитываю каждую букву, пытаясь осознать масштаб.
То есть, я понимала, что Медведевы – не простые мужчины. И чем занимаются.
Но в таких масштабах…
Подобное мало кто провернуть сможет. Чтобы на таких уровнях договориться, всё провернуть в сжатые сроки…
Насколько же влиятельны мои мужчины?
– Мы этих парней в тачку загрузили, – продолжает Арман. – У нас времени в обрез было. Пока копы не суются – надо было всё довести.
– А потом – хлоп, и салют, – продолжает Рустам. – Мы – под откос. Визуально. На деле – дёрнули в сторону. А друзья – машину с трупами пустили в овраг. Всё быстро, слаженно. Картинку им дали красивую. Взорвали всё, как в кино.
– После пришлось пару часов залечь, – добавляет Арман. – Замаскировались под спасателей. Своих людей воткнули. Смена, рация, жилеты. Вышли как часть команды. Нас никто не заметил. Но время сожрало. Вот и всё. Нечего рассказывать.
Нечего?!
Я аж подскакиваю от возмущения. Мужчины будто сюжет какой-то драмы пересказывают.
А я за этой драмой вживую наблюдала. Я переживала!
– А почему не отзвонились?! – вскрикиваю. – Вы вообще понимаете, ЧТО я пережила?!
– Понимаем, – спокойно отвечает Арман. – Но я тебе сказал сидеть ровно и не дёргаться. Не нужно было в новости лезть.
– Я ещё и виновата?!
– Да нет, блядь. Малышка, нет. Но в наши планы не входило тебя волновать. Дозвониться нереально было. Один левый звонок – и нас бы засекли. Такой шанс раз в жизни выпадает. Или в смерти, тут как посмотреть.
– Тимур остался в городе, – вмешивается Рустам, отвлекая меня. – Поехал документы добивать. Мы их давно заказали. Толку от них, правда, мало было. А сейчас – идеальный момент. Мы как бы «мертвы». Так что можно начинать жизнь заново. Без погони. Так что, лапуль, у тебя теперь трое мертвецов в доме. Пугать будем.
Я хохочу. Нервно. Не могу остановиться. Падаю обратно на диван.
Слёзы снова подступают – теперь от облегчения. От невозможности осознать масштаб безумия.
Мои мужчины умерли. Чтобы выжить. Чтобы вернуться ко мне.
Я обхватываю себя руками. Я в восторге. В ужасе. В смятении. Всё вместе.
Потому что с точки зрения закона – это безумие. Преступление. Фальсификация, подлог, подкуп.
Но с точки зрения сердца? Это было нужно.
Я смотрю на них. На Рустама, который с наглой ухмылкой мнёт мои пальцы. На Армана, мрачного, серьёзного, сосредоточенного, как всегда.
И понимаю: мир действительно не чёрно-белый. Он – пёстрый. Изломанный. Грязный. Но в этой грязи бывает свет. Настоящий.
Я не хочу идеальности. Мне не нужны герои по брошюре. Я хочу их. Таких. Как есть. Опасных, сумасшедших, живых.
Потому что с ними – я тоже оживаю.
Я, наконец, выдыхаю. И снова делаю вдох. Ощущаю себя намного лучше.
Словно до этого момента дышала сквозь соломинку – неглубоко, с болью, через судороги в груди.
– А дальше что? – спрашиваю тихо. – Как теперь будет?
Мужчины переглядываются. У Рустама в глазах загорается огонёк.
Он подходит ближе, мягко опускается передо мной на корточки. Его ладони ложатся на мои колени, поглаживают.
– Дальше, лапуль, дохера чего делать надо, – усмехается. – Но если уж на то пошло – нашему подарочку, – он демонстративно осматривает меня. – Горы зашли. Так что всё просто. Можем и здесь остаться.
– В горах? Из-за меня только?
– Нам-то похер, где жить и что жрать. Мы и в багажнике могли бы, если поместимся. А вот ты – решаешь. Быт мы, как дикари, на тебя сбросим. Ты решай, чё тебе надо. Мы – так, хищников погоняем, дичь тебе натаскаем. Ты нас покормишь, напоишь… Ну и остальные услуги, – его взгляд скользит по моим губам. – Как захочешь. Можем здесь неподалёку тут свой дом забабахать. На четверых.
Я хрипло смеюсь. Качаю головой. Внутри – горячо. Радостно. Легко. Потому что эти мужчины…
Хотят со мной быть. Всерьёз. С далеко идущими планами. Дом!
С ума сойти.
– Прям дом… – я сглатываю. – А если… Вдруг у нас всё быстро закончится?
– Ты, малышка, ключевой свидетель, – усмехается Арман. – Хуй мы тебя теперь куда отпустим. Будешь под наблюдением. Повезло нам.
– Повезло?
– Ясен хер. Свидетель, которого пасти надо, и девчонка, которую мы на постой хотим, – один и тот же человек. Заебись же. Так что тут без вариантов.
Арман вздёргивает бровь, словно угрожает. Но дополнительных слов мне не нужно.
И так понятно, что они меня не отпустят не потому, что надо. А потому что не хотят.
– Кстати об этом, – раздаётся голос у двери.
Я вздрагиваю. Резко оборачиваюсь – и замираю. Тимур.
Боже, я не услышала звук машины за всеми разговорами. Пропустила. А теперь – жадно осматриваю.
Снег на куртке тает, плечи расправлены, на губах – его вечная хищная улыбка.
Тимур проходит по залу, бросает на меня внимательный, тянущий взгляд.
– Я с братьями согласен, – говорит. – Ты с нами застряла. Насовсем. Но я, как человек добрый и радушный, решил подсластить пилюлю.
Тимур подходит ближе. Кладёт на мои колени маленькую бархатную коробочку. Тёмно-синюю.
Я гляжу на неё, не моргая. Внутри всё замирает. Сглатываю, потому что в голове только один вариант, что там может быть.
Гипнотизирую коробочку. В комнате тишина, что все могут услышать барабанную дробь моего сердца.
Вскидываю взгляд на Тимура.
– Один раз тебе выбор дадим, – говорит он, прищурившись. – Всё, что дальше – по полной программе. Без права отказаться.
Я дрожащими пальцами открываю коробочку. Хотя и так понятно, что там.
Кольцо. Гладкое. Тяжёлое. С тёплым отблеском металла.
Они мне… Предложение делают? Да? Трое?
Мужчины молчат. Но мне не нужны слова. Всё и так ясно. По взглядам.
По тому, как напряглись плечи у Армана. Как Рустам с виду расслаблен, но пальцы чуть дрожат. Как Тимур улыбается, но в его глазах не игра – а ожидание.
Всё замирает.
Мир сужается до этой комнаты, до этих лиц, до этой коробочки в моих руках.
Внутри всё пульсирует. Хочется и плакать, и смеяться, и убежать, и броситься им всем на шею.
Это – слишком. Слишком быстро. Слишком внезапно. Но при этом…
Слишком правильно.
Потому что у них всё так.
Быстро. Ярко. На грани. Без полутонов. Как будто они не умеют иначе. Как будто весь их мир – либо всё, либо ничего.
А я… Я сначала пыталась в это не вписаться. Сопротивлялась. Привыкала.
А теперь – не могу иначе.
Теперь я – часть их безумной семьи.
– Дожили, блядь, – радостно вздыхает дед, прерывая тишину. – За ум взялись. Видно, поняли, что такой девчонки больше не найдут. Другая вас, долбоёбов, или в психушку сдаст, или в лесу закопает.
Я заливаюсь краской. Но при этом – улыбаюсь. В груди щекочет.
Они – мои. И я – их.
И неважно, что всё не по правилам. Это – наше. Ужасное, странное, дикое. Но родное.
Я медленно поднимаюсь с дивана. Кольцо всё ещё в руках.
В груди словно яркая, пылающая волна. Горячо. Ярко. До краёв наполняет.
Как будто я нашла место, где мне можно быть собой. Без страха. Без притворства. Без фильтров.
– Вы… Сумасшедшие, – шепчу. – Все трое.
– Выбирай, – подгоняет Тимур. – За кого официозом пойдёшь. Или трое – это ответ?
– А чё, – хмыкает Рустам. – Мы найдём какую-то африканскую деревушку, где такое практикуют. Организуем всё.
– Мы теперь выездные, – добивает Арман. – Как захочешь – так и решим.
Я чуть встряхиваю головой, прижимаю дрожащие пальцы к губам.
Боже мой.
– Ты подумай, – хмыкает дед. – С такими балбесами жить…
А что тут думать? Если всё внутри рвётся, требует выдохнуть хриплое согласие прямо сейчас.
Я сошла с ума.
Но у меня рядом трое безумцев, которые поддержат.
Эпилог. Рустам
Смотрю на бумаги и думаю, что график поставок – как бывшая: вроде нужен был когда-то, а вроде уже и заебал.
Пятый раз переносим дату, потому что какой-то клоун на складе решил, что можно жить без дисциплины.
Приходится упахиваться. После того как братья были на нарах, а я – по судам мотался, времени много утекло в никуда.
Держали бизнес на плаву, как получалось. Теперь надо возвращать объём и доход.
Теперь появилась та, для которой эти бабки хочется с новым рвением зарабатывать.
И хотя самой Дарине всё равно, нам – нет. Ей хочется всё дать. Обеспечить.
Отвлекаюсь. Экран мигает. Сообщение от лапули, словно почувствовала, что о ней думаю.
Ухмыляюсь, открывая.
«А если мы ванную вынесем за пределы спальни? Там тогда гардероб получится больше. Или оставить как есть?»
Короче, строим дом. Пока на бумажках. Архитекторша у неё какая-то умная, каждую деталь прорабатывают сразу.
Дарина с ней засела. Картинки рисует, проекты, схемы. Ходит с планшетом по дому, прикидывает, где что будет.
Я смотрю – и кайфую. У неё нос морщится, когда она решает, где лестницу поставить.
Для нас троих – похуй, если честно. Мы бы и в сарае нормально спали. Хоть на полу. Хоть в овчине на досках.
Нас дед Макарий так выдрессировал, что сейчас зажратость – это просто привычка. Но не нужда. Можем без неё.
У него раньше дом был… Да не дом, а херь какая-то. Сырая будка, гвозди в стенах, щели вместо окон. Печь, которая то топит, то чадит.
А потом мы поднялись. Построили ему нормальное жильё. Свет, тепло, техника. Он, конечно, рычал, плевался. Мажорами называл. Но потом втянулся.
Кофемашина у него теперь любимая баба. Гладит её, как кошку.
И всё равно… Я знаю: если завтра всё покатиться в пизду, мы снова соберёмся в лесу. И будет печка, и будет консерва, и плед из старых тканей. И выживем.
Бабки решают. Это правда. Спать на матрасе за пару штук баксов – приятнее, чем на старой койке, где пружина стремится пробить почку. Есть из керамики удобнее, чем из алюминия, который уже поддался коррозии.
Но это всё – поверхностное. Суть в том, что у нас внутри – броня. Нас не дом держит. Не комфорт. А то, что мы рядом. Что мы – семья.
И теперь в этой семье есть она. Наша маленькая, трепетная, упрямая лапуля, которая решила, что троих хищников можно укротить одной улыбкой.
Выходит – можно.
Пока они там решают, где будет ванна, я знаю точно: мой дом – там, где она жмётся и смотрит доверчиво. Даже если это будет ебучая палатка.
Печатаю ей ответ.
«Только сделай нам один ящик под оружие в спальне. Остальное – как хочешь. Главное, чтобы тебе нравилось».
Она шлёт смайлик с закатанными глазами. После – палец вверх. Умница, я в ней не сомневался.
Я-то мог бы и в будке спать. Лишь бы руки свободные и крыша не текла. Но для лапули – хочется по-другому. По максимуму. Чтобы ей было не просто нормально. А охуенно.
Чтобы она с утра по подогретому полу босиком – и мурлыкала. Чай в кружке, халат мягкий, вид из окна как в кино.
Дед Макарий всегда говорил: «Сам можешь корнями и белками питаться, но бабе организуй лучшее. Ей – кровать тёплую, еду горячую и чтоб без головняка. Мужик, блядь, не тот, кто орёт, а тот, кто обеспечивает и бережёт».
Старый хрен, но в этом – святой. Согласен с ним.
Дарина пока не жена. Ну и похуй. Формально. По бумагам. По ебучим законам страны.
Но у нас – своя юрисдикция. По нашим меркам – наша она. Навсегда. Со штампом или без – она уже вписана в состав.
Да, будет свадьба. Будет без вариков. Так надо нам самим. Потому что, если вдруг нам башку отстрелят – она хотя бы в документах будет защищена. Наследница, жена, вдова, как ни крути. Подстраховка, гарантия, уверенность.
И пока она выбирает – за кого из нас выйти официально, носит кольцо и лыбу до ушей. Ходит, кайфует. И мы кайфуем.
Она, сука, идеально нам зашла. Вообще идеально.
Мягкая. Гибкая. С характером. Вкусная, от одного запаха стояк можно ловить.
Реагирует на прикосновения так, что у самого сразу возбуждение на максимум. Чувствительная, вкусная.
Хочется её постоянно. Не то чтобы трахать без перерыва (ну хотя и это тоже), но прикасаться.
Тянуть к себе, трогать, вжимать. Чувствовать под пальцами, что она твоя. Что откликается. Что ей нравится, что она живёт тобой.
Когда она утром приходит на кухню в моей футболке, с растрёпанными волосами – я ловлю себя на том, что влюбляюсь. Заново. Каждый раз.
Хочется швырнуть её на стол, заставить стонать, а потом укутать в плед и жрать с ней пельмени из кастрюли.
Потому что вот оно, блядь, счастье.
И если ради этого ей нужно гардероб на двадцать квадратов и ванную с окном – да я сам ей хрусталь в унитаз уложу.
Всё для неё. Потому что она приняла нас. Выбрала, согласилась. Не назвала больными ублюдками, а сама втянулась.
Когда баба тебя перекроить пытается – это сразу пиздец. Гарант того, что отношения развалятся.
А когда принимает, не осуждает, а поддерживает – это ебучий мотиватор. Беречь, хранить, не отпускать.
Землю разрыть, но дать ей желаемое.
Нельзя просто так взять – и левую бабу переделать. Можно сколько угодно аргументы приводить, лекции читать, убеждать, что семья на четверых – это и про заботу, и про тепло, и про больше рук на твою задницу.
Но если в человеке внутри этого нет – не приживётся. Отторгнет, как чужеродное.
Это как с балетом. Можно, блядь, петь дифирамбы, описывать, как это высоко и духовно. Но если ты смотришь и видишь просто дрыгающихся людей в трико – ты не прочувствуешь, хоть в антракте тебе цветами закидайся.
А Дарина… Она просто была зашорена сначала. Следовала «правильным» порядкам, которые в неё вбивала.
Но когда распробовала – всё. Поняла. Приняла. Понесло её.
И вот тогда пиздец.
Мне нравится, как она закатывает глаза, когда Тимур начинает умничать. Или как шлёпает Армана по плечу, когда тот рычит о чём-то своём.
Наши дни… Чистый кайф.
Днём она работает. За компом. Переводит. Пьёт чай с мёдом. И бубнит, если кто-то орёт в коридоре, потому что «у неё дедлайн». А мы орём. Потому что кто-то всегда забыл, где ключи, или кто взял мою зажигалку.
Иногда она выходит на улицу. Смотрит на снег, ловит ртом хлопья. Как ребёнок.
«В апреле снег, Рустам!»
Я тогда подхожу сзади, обнимаю, прижимаю, кладу ладонь на живот. Просто чтоб быть ближе.
Её реакции и эмоции нереально вкусные. Я их пробовать готов до конца жизни.
Готов и буду.
Ночью у нас отдельный вид счастья. Там, где она стонет, просит, отвечает, цепляется ногами. Там, где она вся – наша. Откровенная, голая, настоящая. Без фильтров. Без стыда. Только с желанием.
– Э, Медведев, ты с нами?
Один из покупателей окликает. Морщусь, возвращая в реальность. Включаюсь в обсуждение поставок.
Документы на столе, цифры, карты. Партия товара через третьи руки, с заходом через старых. Всё, как всегда.
Мы сменили имена, паспорта, прикрытие. Но суть, блядь, та же. Хищники в костюмах.
Криминал – это не работа. Это кость. Она не срастётся иначе. Мы в этом выросли. И даже если завтра на лбу напишем «фермер», внутри всё равно будет память, как под выстрелами дёргались.
Была мысль съебаться. Заграницу. Мы Дарине сами предлагали. Говорим: хочешь, увезём. Чисто, по-новому, в домик у моря. Она только хмыкнула:
– А вы там продолжите свою работу?
Мы кивнули. Она снова хмыкнула. Прижалась ко мне. Сказала:
– Тогда не надо. Это по новой всё строить. Время. А я не хочу вас видеть раз в месяц между разборками.
Потом посмотрела в глаза и добавила:
– Мне сказали, что можно быть эгоисткой. Так вот. Я эгоистично хочу вас рядом. Всех. Всегда.
Так и решили. Здесь. Будем жить в горах, как ей по кайфу. Выезжать иногда.
Пока на два города живём. В горы мотаемся часто, когда график свободный.
Здесь – квартира, в которой толкаемся. У нас своя работа, у Дарины – переводы и дом. Мы мотаемся иногда на день-два по стране, решаем дела, возвращаемся быстро.
В любом случае лапулю одну не оставляем. Кто-то да присматривает. Нехуй даже шанс каким-то уродам давать, чтобы к ней подкатить.
– По рукам, – киваю, заканчивая встречу. – Сделаем, как обсудили. Завтра будет первый результат.
Жму руки. Выхожу на улицу. Закуриваю, падая в тачку. Т3т же новое сообщение падает.
«А если кладовку объединить с прачечной? Или гардероб туда пристроить? Ты говорил, что важен доступ...»
Набираю. Гудки. Потом – её голос:
– Ой, ты освободился уже? – смущается.
– Лапуль, а ты уверена, что хочешь, чтобы я имел свободный доступ в гардероб и прачечную?
– Ну, я просто думаю, что по планировке будет логичнее, если…
– Не-не, мне просто интересно. Ты правда хочешь, чтобы я приходил туда, где ты раздеваешься и гнёшься над стиралкой, и не трогал тебя?
– Рустам!
– Я ж визуализирую, лапуль. Вот ты стоишь. На цыпочках. Тянешься за полотенцем. А я…
– Хватит! – она пищит. – Всё, сама решу!
– Реши. Я за тобой зеаеду. Хочешь чё-то?
– Чтобы ты не пошлил каждую фразу.
– Такого в меню нет. Сожалею. Могу трах предложить в качестве компенсации. Пойдёт?
– Дурак.
Сбрасывает, намеренно громко фыркнув напоследок. Ухмыляюсь. Знаю, что ей это заходит. По кайфу.
Краснеет, возмущается, губы дует. Но при этом втянулась, наслаждается моей прямотой.
Еду к зданию, где Дарина дом обсуждает. Жду на парковке. Высматриваю.
Лапуля выскакивает на улицу, крутит головой. Тёмные волосы растрепались, щёки красные.
Улыбается широко, увидев мою тачку. А у меня внутри всё стягивает. Реагирую на всё. Как она двигается. Как жмурится от солнца. Ловлю кайф от всего.
Выбираюсь из тачки. Она спешит ко мне. И я на миг зависаю. Потому что помню.
Первую ночь.
Как сбегала. Как глаза бегали. Как тряслась, но язык острый держала. Кусалась, но поддавалась. Как будто внутри понимала – ей с нами по пути. Только боялась себе признаться.
Сейчас? Сейчас, блядь, сама летит ко мне.
В башке уже щёлкает. Идея. Горячая. Пошлая. На основе того, что в доме новогоднем происходило.
Перехватываю девчонку, как только подлетает. Прижимаю к себе, сминаю губы в поцелуе. Глубоко. Жадно.
Сколько бы месяцев ни прошло, всегда как будто мало.
Лапуля поддаётся. Пальцами вцепляется в мою футболку, прижимается бедром.
Язык скользит по её, зубами цепляюсь за нижнюю губу, чуть тяну. Она тихо охает – и меня пробивает током.
Руки скользят по спине. Ниже. Ещё ниже. Задница – идеальная. Сжимаю, ловя тихие стоны.
Когда у тебя есть такая девочка – ты хочешь её всегда. Даже когда держишь за руку, уже думаешь, как бы прижать к стенке и услышать, как она стонет твоё имя.
