Текст книги "Подарок для Медведевых (СИ)"

Автор книги: Ая Кучер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)

Глава 38

Я не знаю, какой сегодня день. И это лучшее, что могло со мной случиться.

Город давно выветрился из головы. Шум, реклама, пробки, суета, бесконечные экраны, звонки, срочность. Здесь – всё иначе.

Мы просыпаемся с рассветом. Или с запахом хлеба. Или от того, что дед Макарий громко ругается на печь, как будто она слышит.

Воздух такой чистый, что кружится голова. Я выхожу на крыльцо, завёрнутая в тёплое, потрёпанное одеяло, и просто дышу.

Как будто только здесь я впервые по-настоящему научилась дышать.

Снег искрится, ели под тяжестью склоняются до земли, небо нереально голубое.

И тишина. Такая, что слышно, как хлопья падают на варежку. Как гудит внутри грудной клетки кровь. Как трещит лёд в дровах.

Мне смешно вспоминать, как я боялась этого. Как представляла себя бегущей обратно в город от скуки.

А оказалось – это не скука. Это покой. Это то, чего я хотела. Не признаваясь. Даже себе.

Я не просто хотела съездить в горы. Я хотела в них жить. Хотела раствориться. Хотела потеряться.

Вот почему эта мечта так свербила под кожей. Вот почему мне всегда казалось, что я где-то не там.

А здесь – там.

Быт налажен. Я уже не спрашиваю, где топка, как заливают воду, как чистят снег.

Не пугаюсь скрипов ночного леса. Знаю, где лежит крупа. Где соль. Где дед хранит заначку пряников.

Мне нравится его хлеб. С хрустящей коркой, пряной мякотью. И нравится сам дед Макарий. Его ворчание. Его жесты. Его тяжёлый взгляд, за которым всегда скрывается мягкость.

Сегодня за завтраком он прищурился, оглядел меня с головы до пят и буркнул:

– Ну вот. Наконец не как вобла. А то раньше – кости да жилы. Сейчас хоть на человека похожа стала.

Я засмеялась. Тихо. Тепло. Не обиделась. Он так всегда. Резко, но по-своему заботливо.

И не сказала ему, что тощей я была от его еды. Дед Макарий прекрасный мужчина, но готовит ужасно.

Я неделю убеждала его, что могу готовить сама. Что хочу. Что мне это важно. А ещё запрещала мужчинам говорить ему правду. Чтобы не ранить.

Иногда мне кажется, что я всю жизнь к этому шла. К такому быту. К такой… Семье?

Я не знаю, как это правильно называть. Это не тройной союз. Не случайный роман. Это будто… Что-то более дикое и естественное. Как инстинкт.

У каждого из них – своя комната. Формально. На деле – это просто ориентация по маршрутам.

Если Арман дома – я, скорее всего, у него. Если задержался – остаюсь с Тимуром или Рустамом. А иногда и не выбираю вовсе – нас просто становится много на одной кровати.

Я привыкла.

Мне нравится просыпаться, зарывшись носом в Рустама, а ногой накинутой на Тимура.

Мне нравится, как Тимур в полусне кладёт ладонь мне на живот, как Рустам ворчит, если его отодвигают.

А если дома Арман – он просто приходит. Молча. Схватывает за талию. И забирает к себе.

Мне нравится, что нет вопросов. Никакой ревности. Только равновесие. Каждый знает себя. Каждый знает меня.

Я не выбираю. Потому что… Они все мои.

Чаще всего уезжает Арман. По делам, как он это называет. Не объясняет. Да я и не прошу.

Он всегда возвращается. Поздно. Снег хрустит. Тяжёлые шаги. А потом – дверь. Его пальцы – на затылке. Губы – в макушку.

А потом он просто утягивает меня в спальню. И я снова у него под боком.

Но если он не приезжает…

Я начинаю нервничать. Скучаю. Бессмысленно глажу складки на его одеяле. Укладываю подушку по привычке. И не могу уснуть.

Они это чувствуют. Всегда. Тимур и Рустам зажимают между собой.

– Не дрожи, лапуль, – мурлычет Рустам, целуя в губы. – У тебя тут есть целый гарем поддержки.

И я сразу успокаиваюсь. С ними мне хорошо. Всё нравится. Будто винтики во мне стают на правильное место.

А ещё я работаю. Да, между печкой и постелью. Между снегопадом и хриплым «птичка, ну иди ко мне». Я – официально удалённый сотрудник.

Оказалось, всё проще, чем казалось. Работодатель слегка поморщился, но согласился. Немного урезали оплату за «дополнительные трудности», но жить можно.

Утро начинается с чая и сканеров. Мне на почту кидают сканы документов, контрактов, анкет. А я перевожу. Исправляю. Вношу корректировки.

Я перевожу текст про корпоративные сделки, а за окном – лиса бежит по сугробу. И в этом контрасте что-то волшебное.

– Ты опять в броне, – звучит голос Тимура.

Я поднимаю глаза. Он стоит в дверях. Прислонившись к косяку. И улыбается. Улыбка змеи, как всегда.

– В смысле? – хмурюсь.

– В смысле, этот мешок на тебе – это не одежда. Это хрень. Слишком закрыто. Я уже три таких убрал. Где четвёртый, Руст?

– В корзине для белья, – доносится голос Рустама из кухни. – Но ты его не найдёшь. Я его спрятал. Она в нём милая.

Вот и весь мой гардероб.

То, что Рустам покупает. И то, что Тимур «теряет», странным образом исчезает. Слишком закрытые вещи.

Мыши в горах едят свитера. Ну конечно.

Но я не злюсь. Мне даже весело. Потому что это – забота. Такая, как они умеют.

День пролетает незаметно. Документы в один поток. Переводы быстро. Я чувствую себя полезной. Не только для них. Но и для себя.

Мне нравится этот баланс.

Лучший из возможных. Я просто наслаждаюсь каждым моментом.

Но в один из дней я чувствую, что что-то не так. Словно даже воздух становится душным, невозможно дышать.

Слишком тихо в доме. Дед уехал в посёлок за продуктами, а мужчины закрылись в кабинете.

Я не выдерживаю, иду к ним. Потому что чувствую – что-то очень не так.

Тихие разговоры становятся громче, когда я распахиваю дверь. Мужчины склонились над столом.

Отмечаются что-то на карте, но Тимур толкает Армана в бок, и тот замолкает.

– Что происходит? – уточняю. – Что вы задумали?

– Не заморачивайся, малышка, – Арман качает разговор. – Просто разговор.

– Просто покататься планируем, – усмехается Рустам. – Немного прокатимся туда-сюда, лапуль. Проветриться надо.

Тимур подходит. Тянет меня к себе. Мгновение, и я уже сижу у него на коленях. Он целует в висок.

– Птичка, – шепчет. – Всё будет нормально. Мы просто решаем кое-что. Не дёргайся. Мы всё продумали.

– Тогда скажите! – требую. – Я не маленькая. Не надо так. Я всё чувствую, вы же знаете!

– Менты на хвосте, – роняет Рустам. – Поджимают. По регионам гоняют, карты чешут. Дом, конечно, не их уровень – записан на других, к нам не отследить. Но передвижения зажимают. Это мы и исправим. Засветимся, уведём их подальше.

Тревога захлёстывает. Мгновенно. Меня будто сжимает изнутри.

– Это не опасно?! – вскрикиваю. – А если зацепят? Если узнают? Если поймают?!

– Нас не так просто поймать, птичка, – шепчет Тимур, удерживая меня. – Мы уже не в первый раз в это играем. Просто… Сейчас чуть серьёзнее, чем обычно.

– Я не хочу, чтобы вы уезжали. Не хочу, чтобы вы рисковали.

– Мы не будем. Так, погоняем ментов немного. А после – вернёмся. И всё будет спокойнее.

Тимур поглаживает пальцами моё бедро, Рустам и Арман дальше обсуждают план.

Я слышу: «развести внимание», «оставить следы там», «если всё пойдёт по плану».

Мужчины медленно посвящают меня в план. Не утаивают ничего, говорят прямо, откровенно.

И это подкупает. То, как прямо Медведевы говорят со мной. Не только говорят, но и доказывают, что я часть их семьи.

Но мне их план не нравится. Совсем! Это опасно. Я чувствую это каждой клеткой. Каждой жилкой.

Я не могу выдохнуть. Кажется, даже сердце бьётся с задержкой. То слишком быстро, то вообще будто замерло.

– Это плохая идея, – срывается с губ. – Вы говорите так, будто всё под контролем. Но вы же не можете всё просчитать! А если что-то случится?

Тимур сжимает бедро сильнее. Не больно. Просто фиксирует. Привязывает.

Рустам молчит. Поворачивает голову вбок, смотрит в окно. Свет от камина выхватывает скулы, острые, напряжённые.

А Арман поднимает взгляд на меня. Произносит уверенно:

– Послушай. Мы не пацаны с улицы. И не дёргаемся просто так. Всё решим. Быстро и чётко.

Я пытаюсь что-то сказать. Но он поднимает ладонь. Останавливает меня.

– Твоя задача – не высовываться, – произносит твёрдо. – Делать вид, что всё как всегда. Работать, спать, есть. Ждать нас. И никуда не высовываться. Сможешь?

Я прикусываю губу. От страха хочется сказать «нет». Я не смогу. Я взорвусь от этой неизвестности.

Но другого варианта мужчины не видят. А значит, я должна довериться им.

И просто ждать.

Мужчины уезжают, а у меня под рёбрами давит. Тру грудную клетку, пытаясь успокоить волнение.

Но что-то не так.

Что-то должно случиться…

Глава 39

Внутри словно пусто. Мне тревожно от того, что ничего не могу сделать. Никак не могу помочь.

Между нами километры и чёртова неизвестность.

Я не до конца понимаю, как вообще влипла в эту историю. Я не из тех девочек, которые связываются с плохишами.

Была не такой. Но Медведевы просто не оставили шанса.

Я понимаю, что если судить трезво – они не идеальные. Они связаны с криминалом.

Но когда мужчины шутят, обнимают и ворчат, что я снова легко оделась на улицу – об этом легко забыть.

А ещё я понимаю, что мир не идеален. И большинство крупных авторитетов легко договариваются, чтобы их не трогали.

Просто на Медведевых поступил заказ. Просто так бывает, что не всё идеально.

Серая зона.

И меня она устраивает. Сделка с совестью срабатывает легко, стоит лишь подумать, насколько мне хорошо с ними. Спокойно.

Такого умиротворения я не испытывала давно.

Но сейчас я вся на нервах. Меряю шагами комнату, поворачиваюсь. Ищу хоть какой-то признак, что они возвращаются.

Не нахожу себя места, нечем занять внимание. Книги – раздражают. Работа не идёт.

Каждую минуту слушаю тишину. Жду звука машины, треска на снегу, любой зацепки.

– Не поможет это, – бубнит дед Макарий из-за стола. – Сидеть, как кошка, и сторожить вход. Не поможет.

– Я не могу иначе, – я сжимаю кружку чая. – Я переживаю.

– Я знаю. Так всегда будет.

Он поднимает на меня жёсткий, серьёзный взгляд. Делает паузу.

– Они не офисные мыши, Дарина. Не в кресле за компом сидят. Им жить надо в риске. Это в их крови. Ты их уже приняла – прими и это.

Я молчу. Пытаюсь удержать влагу в глазах. Но не получается.

– Им не нужна тётка, что будет тянуть вниз, – качает головой дед. – Плакать на каждый уезд. Пилить за каждый звонок. Им нужна та, кто рядом, даже если в разных городах. Кто волнуется и ждёт, но не удерживает.

Я прикусываю губу. Переварить его слова сложно. Горько. Но правда в них есть. В каждой грани.

– А у вас была такая? – спрашиваю тихо.

Дед замирает. Лицо каменеет. Челюсть сжимается. И через мгновение – кивает.

– Была, – говорит глухо. – Моя. Единственная. Марфа звали. Коса как вороново крыло. И глазища. Держала меня своим взглядом в узде. Молчаливая. Хрупкая. Но с характером. Я ошалел, как увидел. А она смотрит – и будто видит меня насквозь. Не пугалась. Не задавала глупых вопросов. Не просила сидеть дома. Только говорила: «Вернись живым». И я возвращался. Каждый раз. Ради неё.

Он отворачивается. Грубо вытирает нос. Морщится. Смотрит вдаль.

Под рёбрами зудит. Я понимаю, что лучше не спрашивать. Потому что догадываюсь, почему Марфы нет в этом домике.

– Погибла, – озвучивает сам. – На родах. Ребёнок с ней. После неё… Никакая другая не нужна была.

– Мне жаль.

Я подхожу ближе, сжимая плечо деда. Он похлопывает меня по ладони, показывая, что всё нормально.

– Я этих обормотов взял, когда уже не мог больше один, – выдыхает дед Макарий. – Одиночество, знаешь ли, зараза злая. Поедает медленно. Изнутри. Я уже сам собой разговаривать начал. А потом… Она пришла во сне. Марфа моя. Стоит, у порога, руки в боки. Смотрит с укором. Молчит как всегда. А я только и слышу её ворчание, что пора заканчивать маяться.

Он улыбается. Грустно. Нежно. В уголках глаз – морщинки воспоминаний.

– Такая она была. Настойчивая. Бескомпромиссная. Умела под каблуком держать, не ломая. Так, что сам хотел под этим каблуком быть.

Я смеюсь сквозь ком в горле. Он улыбается в ответ, потом смотрит в окно, как будто туда, где когда-то была она.

– Эти трое – не моя кровь. Но семья, – твёрдо произносит. – Они меня изменили. А я – их. От меня много унесли. Больше, чем кажется. Знаешь, я однолюб был. И они такие же. Только не признаются сразу.

Он смотрит на меня. Внимательно. До костей.

– А ты… Ты уже достаточно безумная и великодушная, чтобы их принять. Не по частям. Всех. Так что… Всё может получиться.

Я улыбаюсь. Горько, но искренне. В груди сжимается. Но и тепло там же.

– Сварю тебе чаю, – бурчит он, поднимаясь. – На травах. Чтоб душу успокоить. А то ты тут изведёшься вся.

Он выходит. А я остаюсь. Падаю в кресло, прижимая к себе телефон.

Жду.

Каждые десять минут – проверка. Нет, не звонили. Нет, не писали.

Я прислушиваюсь. Тишина. Только дрова потрескивают. Только мои мысли носятся по кругу.

Телефон вибрирует. Я вздрагиваю, чуть не роняя его. Экран яркий. Сердце подскакивает.

Но это не мои мужчины.

Хуже.

Это мама.

Я делаю глубокий вдох, как перед прыжком в прорубь. И только потом жму «принять».

– Ну наконец-то, – раздаётся в трубке недовольный вздох. – Пропала совсем!

– Мам, я…

– Где ты, Дарина?! Ни одного нормального сообщения, ни звонка. Опять исчезла. Я думала, ты взрослая женщина, а не эта… Юная безответственная дурында, которой можно было быть в двадцать. Но не в твои!

Я прикрываю глаза, облокачиваюсь на спинку кресла. Что-то говорить бессмысленно. Она всё равно не даст убедить в том, что всё хорошо.

– Мам, я в порядке, – дожидаюсь паузы, быстро тараторю. – Честно. Я говорила, что уехала в горы. Здесь хорошо.

– Хорошо?! – возмущается. – Конечно, тебе хорошо! Спряталась где-то в горах, людей не видишь, ответственность ноль. Лапки сложила, свобода, романтика! А жизнь, ты думаешь, будет тебя ждать, пока ты «дышишь» и «себя находишь»?!

Я молчу. Только закатываю глаза. Ощущение, будто мне снова шестнадцать.

– Ты вообще понимаешь, что тебе давно пора? Замуж! Семья! Дом! Женщина должна быть при мужчине. А не бегать по лесам, как дикарка! Я, между прочим, в твоём возрасте уже тебя родила!

– Мам, ну я правда…

– И между прочим! – продолжает, не слушая. – Я вот что тебе скажу. Тут один парень интересуется. Прекрасный, серьёзный кандидат. Жениться хочет.

– Мам.

– Он работает в госструктуре. Не какой-то там художник с куражом. Стабильный. Уверенный. Дом есть. Комната отдельная. Правда, с мамой живёт, но она тихая. Вязать любит. Богу молится. Не вмешивающаяся. И кота нет, это важно.

Я ошарашенно моргаю. С каких пор стало важно отсутствие кота?

У родителей самих кот есть!

– С мамой живёт… – передразниваю я.

– Ну и что?! – отрезает она. – Зато не пьёт!

– Мам, ты серьёзно?

– А ещё есть Валерий. Он… – понижает голос. – Немножко на учёте. Но не по тяжёлой! По мелочи. Шумная драка. Но как мужчина – ух! Мужик! Настоящий! Руками работает! Не в компьютерах вот этих ваших.

Я начинаю хрипло смеяться. Потому что иначе – либо плакать, либо разбить телефон.

Мама давно уже подыскивает мне «кандидатов», рассказывает, что пора замуж.

Петя в коммуналке и с тремя разводами – для неё отличным зятем был бы. А я всё против, почему-то.

– Мам, пожалуйста, – прошу.

– Нет, ты не понимаешь! – опять взвинчивается. – Время уходит, а ты сидишь где-то в горах с… Даже думать не хочу, с кем ты там связалась!

Я отвожу телефон от уха. Просто дышу. И думаю о трёх мужчинах, с которыми сейчас живу.

Ну, в принципе, под критерии мамы они отлично подходят.

Немножко на учёте, так сказать.

Живут не с матерью, а с дедом.

По пунктикам сошлось.

Я улыбаюсь.

– Мам, я тебе потом перезвоню, – прощаюсь. – Я с поиском мужа справлюсь сама.

– Не забудь, Дарина! Женщина должна быть замужем! Пока хоть кто-то интересуется!

– Обязательно, мам.

Мама что-то ещё гудит в трубке, но я уже на автомате прощаюсь. Вежливо, коротко. С нажимом. И сбрасываю.

Тишина возвращается. И вместе с ней тот самый клубок в груди. Мерзкий, слизкий.

Я встаю. Прохожу по комнате. Шаг. Второй. Поворачиваюсь. Обратно.

Пальцы мёрзнут, хоть в доме тепло. В голове – стучит кровь, мысли путаются. Сердце стучит всё сильнее и сильнее.

– Господи, ну где вы… – шепчу в пустоту.

Падаю на диван. Поджимаю ноги. Хватаю телефон. Проверяю сообщения. Почту. Все мессенджеры. Пусто.

Открываю новостную ленту. Просто… Чтобы отвлечься. Или чтобы найти. Сама не знаю.

Гуглю. Без цели. Без точных слов. Пальцы сами вводят запросы. «Погони в регионе». «Столкновение с полицией». «Задержание на трассе». «Три мужчины в розыске».

Страшно. Потому что если что-то настойчиво ищешь, то обязательно найдёшь.

Натыкаюсь на короткие сводки. Без фото. Без имён. Но… Что-то дрожит внутри, отклиется. Как струна, за которую кто-то дёрнул.

«Погоня за подозреваемыми».

«Трое преступников замечены на севере города».

«Дороги перекрывают».

«Стрельба в центре города».

Я застываю. Дыхание сбивается. Я не знаю, это они или нет. Но теперь уже не важно.

Потому что страх – включился. И он не выключится, пока я не услышу их голоса.

Я не знаю, зачем нажимаю на одну из ссылок. Пальцы сами. Прямая трансляция. Новостной канал. Плашка на экране:

«Погоня. Срочные кадры. Преследование предполагаемых преступников».

Я кусаю губу до боли. Слизываю выступившую каплю крови. Лицо в экране диктора – чёткое, спокойное. Быстро озвучивает новости:

– …По предварительным данным, трое мужчин на внедорожнике уходят от преследования. Маршрут хаотичный. Подозреваемые связаны с громким делом…

Я не дышу. Рука с телефоном дрожит. Вторая – вцепилась в плед.

На экране – чёрная машина. С дрона. Она несётся по заснеженной трассе. Слева и справа – полицейские машины.

– Погоня продолжается уже более двадцати минут. Загоняют в круг. Сейчас, как вы видите, участок резко сужается.

Я поднимаюсь. Встаю посреди комнаты. Смотрю, будто заколдованная. Горло сдавлено.

– …Машина резко разворачивается… Уходит в сторону. По несанкционированной просёлочной дороге. Очень узко…

– Господи… – шепчу. – Вы справитесь. Вы обязательно справитесь.

Экран дёргается. Камера пытается поймать машину. Чёрный силуэт скользит по дороге. Уходит влево.

– …Не справляются с управлением… Вылетают за ограждение!

Картинка смещается. Машина несётся вниз. Камера цепляет, как она перелетает через ограждение. Как будто всё замедляется.

Я вскрикиваю. Сдавленно. Резко прикрываю губы, переставая дышать.

– …Машина срывается в овраг… Несколько оборотов…

В кадре – искры. Металл. Падение. Тишина. Затем появляется дым. Плотный и густой.

И в следующее мгновение – вспышка.

– …Есть взрыв. Предположительно подозреваемые были внутри.

Глава 40

Я прилипаю к экрану. Впиваюсь пальцами в телефон, боюсь пропустить малейшее движение.

Камера кружит. Дрон. Съёмка сверху. Залитая светом белая равнина, по которой дым поднимается в небо.

И в центре – чёрное пятно. Машина.

Или то, что от неё осталось.

Кто-то бежит. Люди как муравьи. Спасатели. Пожарные. Мельтешат в кадре. Мигают сигналы. Кто-то размахивает руками.

– Сейчас поступают противоречивые данные… – диктор говорит чётко, озвучивая сухие факты, от которых мне хочется выть. – Личности троих подозреваемых устанавливаются. На месте работают МЧС и следственная группа.

Шум. В ушах. В голове. Словно меня зажало между стенами.

Нет. Нет-нет-нет!

У них всё получилось. Я знаю. Я слышала их. У них был план. Чёткий. Чётко выстроенный. Они ему просто следовали.

Я запрещаю себе думать, что там не было ни кювета, ни взрыва.

Их план совсем в другом состоял!

– …Подтверждение гибели пока не поступало. Повторяем: официально информация не подтверждена…

Они живы. Должны быть. Они бы… Они не могли так просто…

Я не мигаю. Смотрю. В глазах – сухо. Слёз нет. Только жжёт и гудит, горло перехватывает.

Я словно в том же огне. Кожу стягивает, болит всё, сводит. Ногтями царапаю запястья, стараясь справиться с паникой.

– Дарина! – голос деда прорывается откуда-то сбоку. – Посмотри на меня. Посмотри, слышишь?

Не слышу. Я не слышу. Только картинка. Только бегущие фигуры.

Только второй хлопок на экране – резкий, короткий, словно лопнула вселенная.

Дым. Ещё больше дыма.

– Вторичный взрыв произошёл в районе задней части машины. Возможны боеприпасы или топливная утечка…

– Дарина! – дед сжимает плечи. – Очнись!

Я срываюсь с дивана, отступаю назад. Не отпуская телефон.

– Они живы, – шепчу. – Они должны. Я знаю. Это… Это просто так. Это ошибка. Они справились. Они всё спланировали…

Мир гудит. Я задыхаюсь. Словно всё внутри треснуло. Словно этот взрыв был в груди.

Время остановилось. Минуты не идут. Секунды тянутся, как вязкая патока.

Часы будто издеваются: циферблат мельтешит, но стрелка едва дрожит. Я сижу, стою, хожу – и снова сижу. Ничего не меняется. Только тревога всё гуще.

На экране всё то же. Кадры спасателей. Беготня, шум, толпа с ограждениями. Дикторы меняются.

Лица разные, а слова одни и те же: «пока точной информации нет».

Я уже наизусть помню формулировки. Уже различаю по голосу тех, кто говорит.

Грудь будто сдавило. Дышать тяжело. Внутри – словно пустота, но она болит. Пульсирует. Каждое биение сердца – как удар кулаком изнутри.

Я сжимаю телефон. Пальцы зудят. Хочется позвонить. Написать. Что-то. Хочется знать. Услышать. Проверить, что они живы. Что голос один, второй, третий – ответят. Нахамят. Успокоят. Пошлют. Неважно. Главное – услышать.

Но… Я не могу.

А если они прячутся? А если звонок – это сигнал? И их вычислят потому, что я не смогла потерпеть. А если…

Нет. Я не могу быть тем, кто их подставит.

Я помню слова деда. Ждать и верить.

Я могу, да. Точно могу.

– Они живы, – шепчу сама себе. – Это было нужно. Это часть плана. Машину угробили специально. Чтобы отвлечь. Чтобы сбить след. Чтобы все поверили. Просто... Так надо.

Я повторяю это снова и снова. Как молитву. Как мантру.

Виски ноют. Губы в кровь искусаны. Я почти на грани, когда раздаётся грохот за окном.

Колёса скрипят по снегу, машина подъезжает вплотную к дому. Я подскакиваю так резко, что едва не падаю с дивана.

Телефон летит на подушку. Я бегу к двери. Почти не касаюсь пола.

– Тормози! – жёстко останавливает дед. – Это не они. Это продукты от фермеров. Я заказывал.

– Но… – я захлёбываюсь. – Но звук… Такая же машина…

– Не та, девка, – бурчит дед, чуть мягче. – Ещё не время.

Не время. А когда? Когда будет? Я отступаю. Ноги ватные. Воздуха не хватает. Я снова падаю на диван. Меня трясёт.

Телевизор всё ещё работает. Фоном. Диктор сменился. Новый голос. Женщина. Говорит холодно, будто о погоде.

– По уточнённым данным, после ликвидации пожара спасатели извлекли из автомобиля три тела. Сильное обугливание. Предположительно, все мужчины.

Мир дёргается.

Голова кружится. В висках шум, звон. Я хватаюсь за край дивана, но он ускользает. Мир плывёт.

– Идентификация займёт время. Личности не установлены, но, предположительно, подозреваемые мертвы.

Я не слышу остальное. В глазах темнеет.

– Да что ж ты слабенькая такая? – ворчит дед, приводя меня в чувство.

В нос врывается острый запах нашатыря, заставляя рецепторы вспыхнуть, а меня – поморщиться.

Я вяло моргаю, отворачиваясь. Но едкий запах следует за мной. Будто в мозг вонзается, заставляя прийти в себя.

Я резко сажусь, упираясь ладонями в диван. Кручу головой, а после запрокидываю её, пытаясь глотнуть чистого воздуха.

Дед Макарий сжаливается надо мной, убирая химическое оружие подальше. Я кривлюсь, потирая нос.

– Всё? Очухалась? – строгим взглядом окидывает. – Ты чего мне тут падаешь?

– Простите, – сиплю, садясь удобнее.

– Ишь ты. У меня с ней сердце станет, а она – простите. Или ты мож того… С пузом уже?

– Что?

До меня не сразу доходит предположение деда. А когда расшифровка заканчивается, я аж подскакиваю.

Я начинаю неистово мотать головой, перепуганно смотря на мужчину. Нет, это вообще исключено!

Мы всегда пользовались презервативам. Изредка, конечно, был прерванный акт… Но никаких детей!

Не то, чтобы я была против… Но всё и так слишком быстро происходит. Мы съехались внезапно, сразу. И быт наладился в одночасье, словно мы несколько лет притирались друг к другу.

Но сразу переход на настолько серьёзные отношения… Нет, это слишком рано. Да и месячные у меня скоро. Мужчинам ещё предстоит пережить моё обидчивое и насупленное состояние.

Пережить…

Боль пронзает первой, после – следуют воспоминания. Я забываю как дышать, выискивая среди диванных подушек свой телефон.

– Забрал я его, – бурчит дед Макарий. – Нечего всякую глупость читать. Приляг иди и жди.

– Чего ждать? – сглатываю. – Вы что-то знаете? Они вам звонили? По новостям сказали, что там…

– Эти стервятники телевизионные, что угодно скажут. Выгодно будет – расскажут, что в багажнике труп единорога был. Что интригует, то и ляпнули. А ты уши развесила, слушаешь.

– Но… А если… Вдруг…

– Ты мне это брось. Начала тут их раньше времени хоронить. Так не делается, Дарина. Твоя задача – ждать и верить. А когда мужика ждут, он из того света себе путь прогрызёт и вернётся. А у тебя целая орда, которую ты сама и выбрала. Так что надеяться надо сильно.

Я киваю на автомате, обхватывая себя за плечи. Я очень надеюсь! Я готова кому угодно сейчас молиться, лишь бы всё закончилось хорошо.

Дедушка Мороз, верни мне мой подарок! Я хочу троих горцев себе обратно!

Но я не представляю, как можно надеяться, когда сказали другое. Когда их машина…

Я зажмуриваюсь, запрещая себе об этом думать. Нет-нет. Пока не сказали точно, я не буду в это верить.

– Рано им ещё помирать, – хмыкает дед. – У меня первого туда дорога зарезервирована. А эти обормоты вернутся, ничего с ними не случится.

Дед кривится, отводит взгляд. Охает, поднимаясь, отходит к окну. Я вижу, как он сам напряжён, сгорблен.

Он отворачивается, но я вижу мелькнувшую в глазах панику и грусть. Дед Макарий сам переживает, держится из последних сил.

Я должна верить не только ради моих мужчин, но и ради него. Чтобы успокоить и поддержать.

Дед волнуется не меньше моего, он ведь Медведевых вырастил. И конечно беспокоится.

– Вы правы, – с трудом выдавливаю улыбку. – Конечно, ничего им не будет. Журналисты просто всё перепутали.

– Вот-вот! Журналюги треклятые.

Дед кряхтит, наматывая круги. У меня кое-как получается взять себя в руки. И хотя в груди кипит кислота, я приколачиваю к подрагивающим губам улыбку.

Завариваю чай, отвлекая деда. Дёргаюсь от любого завывания ветра, сердце тормозит каждый раз, когда где-то падает с веток снег.

Ощущение, что пространство сжалось, сдавило меня. Всё вокруг застыло в болезненном ожидании.

И с каждым «тик-так» старинных часов – дыра в груди становится только больше. Я кутаюсь в плед, ощущая, как глыба внутри разрастается.

Отвлекаю деда Макария разговорами, расспрашиваю больше о его молодости. На каком-то автопилоте поддерживаю разговор.

Но всё моё внимание приклеено к окну. К сгущающимся сумеркам, надвигающейся темноте. Начинается снегопад.

В такую погоду опасно по горам ездить. И я хватаюсь за эту зыбкую надежду, двумя руками держу.

Да! Они просто задерживаются в дороге потому, что не могут доехать. Опасно. Переждут до утра и тогда заявятся.

А не звонят… Там связь плохая! Очень. Вот и не могут мне дозвониться, чтобы я им истерику устроила.

Я упиваюсь этим самообманом. Пью до дна, захлёбываюсь. И едва не вскрикиваю, когда за окном мелькает свет фар.

Сначала мне кажется, что у меня просто галлюцинации. Разум окончательно свихнулся, не выдержал напряжения.

Но после свет беспрерывно начинает бить в окна. И, судя по замолчавшему деду, он это тоже видит.

– Это… – едва не рыдаю от надежды.

– Доставок больше не жду, – дрогнувшим голосом отвечает дед.

Мне другого не надо. Я подскакиваю, бросаясь к выходу. Едва не сбиваю вешалку, выскакиваю на улицу в тонких тапочках.

Снег тут же цепляется за волосы, холод кусает кожу. Но я не обращаю внимания. Не могу взгляда отвести от большого внедорожника.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Охаю, когда водительская дверь распахивается.

– Чё за дела, лапуль? Щас выхватишь.

Ох.

Я едва не оседаю в ближайший сугроб. Вглядываюсь в спокойное лицо Рустама. Глаза слезятся из-за резкого света фар.

Живые! Господи, живые!

Ну… Сейчас я их буду убивать.