Текст книги "Тоомас Нипернаади"

Автор книги: Аугуст Гайлит

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Первым хватился Ионатан. Он побледнел и вскрикнул:

– Мартышка пропала!

Все повскакивали и бросились во двор.

Мартышка сидела на заборе, в красной шапочке и синих штанишках. При виде приближающихся мужчин она спрыгнула с забора и припустила полем прямо к хутору Истукана. Мартышка бежала впереди, за ней Ионатан, потом Пеэтрус, Паулус и последним ковылял  Нипернаади.

– Мика, Микочка, вернись! – плаксиво взывал Паулус.

– Мика, не нарывайся на скандал! – увещевал Ионатан, грозя кулаками.

А Мика большими скачками несся впереди, остановится, присядет и с новой силой мчится дальше. Мужички, отдуваясь, бежали следом. Паулус приманивал ее ласковыми обещаниями, Пеэтрус показывал кусок сахару, бранился и грозил Ионатан, ничего не помогало.  Мартышка вприпрыжку неслась впереди, будто поддразнивая своих преследователей.

Неподалеку от хутора Истукана стояла рощица. Добежав до нее, мартышка одним махом вскочила на ветку березы и вытаращилась на людей. Они растерянно сбились под деревом, не зная, что делать.

– Слушай, паршивец! – крикнул Ионатан, – заклинаю тебя именем Господа: слезай! Слезай по-хорошему, я последний раз говорю!

– Надо будет притащить из дома лестницу, – рассудил Пеэтрус.

– Без нее не обойтись, – поддакнул и Ионатан.

– Ничего, жрать захочет – спустится, – сказал Паулус.

– Ты, значит, собираешься неделю тут проторчать, пока у нее аппетит разыграется? – рассердился Ионатан.

Пришлось-таки сбегать домой за лестницей. Но когда Ионатан полез за мартышкой, та, как белка, перепрыгнула на другое дерево. Ионатан, ругаясь последними словами, слез и переставил лестницу к этой березе. Однако едва он добрался до верхушки дерева и протянул руку к мартышке, та снова перемахнула на макушку ближайшей березы.

– Так ничего не выйдет, – рассердился Паулус, – Мика тебя боится, ты же вечно на него злился и мучил без причины. Его надо приманить лаской, попросить по-хорошему.

Теперь Паулус попытал счастья. Уж он приманивал мартышку: и языком цокал, и свистел с переливами, и пальцами щелкал, и сахар показывал, христом-богом умолял мартышку быть такой любезной и подпустить к себе поближе. Однако едва Паулус, выбиваясь из последних сил, достиг вершины дерева, Мика опять перепрыгнул на следующее.

– Так его, паршивца, не возьмешь, – ругался Паулус, спускаясь. – Видно, придется подождать, голод заставит его слезть.

– Ладно, ты, старый дурак, дожидайся, а я не стану! – крикнул, побагровев, Ионатан. – Пятьдесят рублей золотом отдал за него, оставить такие деньги на дереве болтаться и ждать, когда все образуется?! Мику надо достать!

– Ну и доставай! – закричал Паулус, толкая лестницу в руки Ионатану, – я с этим отродьем ничего не могу поделать. Он как глухарь – попробуй подойди. Да на такие просьбы и приманивания уже и черт рогатый слез бы, а этот, видал, не идет, хоть сиропом его поливай, хоть душу ему прозакладывай!

Крики, гомон, погоня за обезьяной привлекли множество деревенских. Бабы, мужики, ребятня, подбородки торчком к небу, как ручки от сохи, прыгали, скакали среди берез, горланя что есть сил. Каждый выражал величайшее изумление беспардонностью мартышки, диву давались, какая она потешая, как одета, какие деньги за нее плачены, но никто не мог толком посоветовать, как залучить мартышку с дерева.

– Прогремела бы небесная канцелярия, долбанула бы молния, тогда-то она точно спустилась бы! – сказал один.

– И град бы ее, наверное, согнал, – сказал другой.

А третий сказал, что надо бы принести ружье и пугануть ружьем, может, тогда посмирнеет и слезет. Последний совет буквально взбесил Ионатана. Он уже  бросился было на старика, который посмел заговорить о ружье, но вдруг Нипернаади громко произнес:

– Все очень просто, надо спилить деревья. Мартышка до того напугана этим диким шумом и гамом, что даже силы небесные не заставят ее спуститься. Она скорее околеет на дереве, чем сдастся. Вернее будет принести пилы и топоры, чем переливать здесь из пустого в порожнее да суматошиться с лестницей.

– Верно, верно! – раздались голоса, – куда ей деваться, когда рощу спилят!

Топоры и пилы не заставили себя ждать, и дерево за деревом с шумом и треском валились на землю. Множество мужиков и баб были страшно заняты делом, всякому хотелось поучаствовать в невиданном событии. Мужики скинули пиджаки, бабы подоткнули юбки, яростно поплевали на руки, и завизжали пилы, застучали топоры. Общая цель объединила друзей и врагов, стало не до ссор и сведения счетов, никто даже внимания не обратил на то, что Ионатана забинтована голова, а у Пеэтруса рука на перевязи. Все взоры были устремлены вверх, на ту, что перепрыгивала с дерева на дерево.

Близился вечер, когда мужики с ликованием подступили к последнему дереву. Мартышка раскачивалась мелькала в листве на тонкой верхушке. Словно с тонущего корабля, испуганно смотрела она вниз, где шумело и кричало человеческое море. Дерево окружили плотным кольцом, как петлей, чтобы, упав вниз, мартышка не убежала.

Но когда со стоном рухнуло последнее дерево, крупными прыжками мартышка подбежала прямо к Ионатану, и прежде чем он в возбуждении успел что-нибудь сообразить, вскочила ему на плечо, а с плеча – за пределы круга и в паническом страхе бросилась прямо в рожь.

– Сатана тебя раздери! – завопил Ионатан, едва сдерживая слезы, подступившие к горлу. – Она была у меня в руках, почти совсем в руках!

– Ну и руки же у тебя! – выкрикнул Паулус, багровея от гнева.

– Сопляк!

– Молокосос!

– Ах ты, пентюх!

Проклятия сыпались градом на голову Ионатана. Изрядный труд оказался напрасным: свалено столько прекрасных деревьев. Лениво натягивались пиджаки, опускались юбки. Злобой и яростью горели лица людей в свете закатного солнца. Молча они смотрели друг на друга, как быки, готовые столкнуться лбами.

И тут раздался громкий, повелительный голос  Нипернаади:

– Быстро окружайте поле!

Мужики, бабы, кряхтя и отдуваясь, побежали к полю ржи, вытоптали его совершенно, а мартышку не нашли.

– Да это сам нечистый! – ругались мужики.

– Вот, смотрите, смотрите! – крикнул кто-то.

Обезьяна вприпрыжку добежала до края поля и скрылась во ржи Сиркуля.

Мужики, бабы, ребятня, кто с палкой да камнем, кто с топором да пилой, а кто и просто с голыми руками, кинулись за мартышкой. Опьянение, охотничий азарт охватили всех – мартышка должна была схвачена, чего бы это ни стоило.

– Теперь тихо и осторожно! – крикнул  Нипернаади. – Берите поле в кольцо и осторожно двигайтесь к центру. Бросьте палки, пилы, топоры -нельзя же убить зверя! И не орите!

Поле окружили и медленно стали сходиться, все теснее стягивая петлю вокруг мартышки. Начало смеркаться. Словно подкошенная, падала рожь под ногами. Затаив дыхание, серьезные, красные от возбуждения люди безмолвно продвигались вперед.

Вдруг Янка закричал:

– Есть, есть!

Он судорожно ухватил мартышку за ноги и звал на помощь. В два прыжка Ионатан оказался рядом с ним и дрожащими руками подхватил зверька на руки.

– Ах ты, падло, наказание божье! – воскликнул он, сверкая глазами, то любовно целуя мартышку, то яростно стискивая ей хвост. – Вперед надо тебя посадить на семь веревок и держать за семью замками.

– Поймали паршивку, – ликовал народ.

И только теперь заметили, что день склонился к вечеру, только теперь вспомнили, что дома брошены дела, и – топоры на плечо, пилы в руки бегом по домам. Серьезные и важные, словно с пожара, который удалось погасить с огромным трудом. «Поймали паршивку!» – повторяли они злорадно, для самих себя подчеркивая важность собственных трудов.

Отдуваясь и кряхтя, двинули к дому довольные братья, все-таки заполучили свою дорогую зверушку.

Даже  Нипернаади чувствовал себя героем и шел, весело насвистывая.

Несколько дней спустя в Кроотузе появился курьер из уезда.

– Плохо дело, ребята! – крикнул он уже издалека, – так плохо, что дальше некуда! Теперь вам житья не будет, и самое верное вам теперь бежать в лес и искать подходящий сук. Это мой вам дружеский совет, потому как старина Ныгикикас был мне приятель – мы с покойным не одну рюмочку пропустили! Вы же, братцы, совсем сдурели, вас теперь только тюремная решетка исправит да смертная казнь!

– Что мелет этот старый хрен! – хмуро спросил Ионатан.

– Никакой я не хрен, – разозлился курьер, – я послан именем высокого суда, чтобы раз и навсегда положить конец всем вашим безобразиям – раз и навсегда. Уж вы поиздевались над крещеным людом, поводили за нос честных людей, пообижали бедняков, попортили невинных девушек, чаша терпения переполнилась: ждет вас петля, и никуда вы теперь, ребятушки, не денетесь!

Во-первых, вы, Пеэтрус, Паулус и Иоатан Ныгикикасы, с хутора Кроотузе Викавереского уезда, обвиняетесь в том, что злонамеренно и предумышленно, будто дикие звери или им наподобие, вытоптали ржаное поле Мадиса Сиркуля, и отныне там ничего не растет и не зреет, почему выше поименованный Сируль требует с вас возмещения ущерба за погубленные хлеба шестьсот семьдесят крон и четыре цента.

Во-вторых, вас, мерзавцев, обвиняет хозяин хутора Лайксааре, Пеэтер Истукан, что вы самовольно, среди бела дня вырубили его рощу, которую он оценил в триста сорок крон, требуя немедленной уплаты этой суммы и одновременно обращаясь в высокий суд с просьбой привлечь вас к ответственности по всем соответственным статьям, которые есть в законе, за произвол и расхищение чужого имущества.

В-третьих, Микаэль Дырамаа обвиняет вас в том, что вы согнали все село, чтобы изничтожить его ржаное поле, и требует с вас шестьсот шестьдесят крон, а также за произвол, подстрекательство народа и разбойный набег привлечь вас к уголовной ответственности, как это предусматривает закон и как беспощадно карает закон такое тяжкое преступление заточением в тюрьму на несколько десятилетий.

В-четвертых...

– Господи, да хватит уже! – вздохнул Ионатан, – у меня уже волосы дыбом стоят, голова кругом идет, меня с минуты на  минуту вытошнит!

– У этого язык без костей, знай себе мелет, ведь не прикусит никак! – расстроенно сказал Пеэтрус.

– В-четвертых, – продолжал курьер, – вас, Пеэтрус, Паулус и Ионатан Ныгикикасы, опять-таки с хутора Кроотузе Викавереского уезда, обвиняет Яан Куслап в том, что вы украли топор, один, и пилу, одну. Причем в краже со взломом, что закон толкует как самое безобразное, самое гнусное деяние!

– В-пятых...

– И это еще не все?! – вздохнул Ионатан.

– Курьер прав, видно, не миновать нам теперь каторжных работ! – захныкал Паулус.

– В-пятых, завтра вам надлежит явиться в управу и дать свои объяснения, потому что все эти обвинения в срочном порядке будут переданы в суд! А теперь, – закончил курьер, – если у вас в доме еще осталась после поминок капля-другая, то я бы с удовольствием промочил горло.

Пеэтрус сам побежал за полосканием, Ионатан притащил на закуску свиной окорок, а Паулус нес все, что оказалось под рукой: молоко, хлеб, соль и оставшуюся с обеда гречневую кашу. Он безоглядно тащил все это и ставил перед курьером. Курьер ел, пил и помалкивал.

– Господи Божечки, что же будет, что же теперь будет? – едва не причитал Паулус.

– Может, курьер скажет, как нам быть? – осторожно поинтересовался Пеэтрус.

– Сказать-то скажет, если только захочет! – рассудил Ионатан. И шепнул Пеэтрусу, что курьеру надо дать денег, тогда он станет сговорчивее, он же эти судебные дела знает не хуже, чем учитель азбуку. Пеэтрус и выложил тысячную на краюху хлеба – курьер не моргнув глазом сгреб ее в карман.

Как следует закусив, он взял бутылку водки, приподнял шапку и направился к двери.

– Ничем не могу помочь, ну ничем, – сказал он выходя, – Придется вам, жуликам, отсидеть, и благодарите бога, если не попадете на виселицу.

И время от времени останавливаясь, чтобы приложиться к бутылке, он побрел обратно в управу.

– Ох и пройдоха! – разозлился Ионатан. – Попадись он мне еще раз – семь шкур спущу! Ест, пьет, даже деньги берет, и ни одного доброго слова. Еще и жуликом обзывает!

– Чего теперь гоношиться, – вздохнул Паулус, – теперь с нас самих эти семь шкур спустят.

– Да, дело нешуточное, чтоб черти взяли эту обезьянью охоту! – посетовал Пеэтрус.

– Теперь эти Истуканы до на добрались, – сказал Паулус, – и они нас в покое не оставят, пока мы ужами не будем перед ними ползать. Где взять эти сумасшедшие деньги, что с нас требуют за вытоптанные поля и порубленный березняк? Да еще и в тюрьму запрячут, вот тебе и процветающее дело, и помещичье звание. Придется все продать: хутор, скотину, инвентарь, аппараты, мартышку и ту придется с аукциона пустить. И будем уездными нищими, сделают на побирушками.

– Надо удирать, пока не поздно! – воскликнул Ионатан.

– Куда ты денешься, если суд тобой заинтересуется, – мрачно отозвался Пеэтрус. – Достанут, из лисьей норы вытянут! Да и куда тебе бежать-то, повсюду управы и полиция.

– Тогда надо немедля ехать в город и нанимать хорошего адвоката! – воскликнул Ионатан. – Что же мы, дадим себя обобрать средь бела дня и заковать в кандалы?! Я так скажу: пусть на этот процесс уйдет хоть все наше имущество, правда должна быть на нашей стороне!

– Правда на нашей стороне, – расхохотался Паулус, – не видать нам больше этой правды. А то, что рощу вырубили, пока за мартышкой охотились, поля вытоптали – это не правда?  Ох, крестное знамение, до сих пор в ушах треск падающих деревьев и визг пил, вжик и вжик! Какой нам еще правды! Мы теперь по уши виноваты, и ничего тут уже не поделаешь.

– Я не виноват! – разозлено крикнул Ионатан, глядя на Нипернаади, который сидел на пороге и играл на каннеле. Парня раздражало уже одно то, что для  Нипернаади их беда, как с гуся вода, знай себе тренькает на этой дурацкой игрушке, будто ничего не случилось.

– Я знаю, кто виноват, – сказал он, отчеканивая каждое слово. – Вот этот человек виноват. Разве не он подбил нас ввязаться в идиотское предприятие в тот момент, когда мы, оглушенные смертью любимой мамочки, и двух слов связать не могли? Разве не он погнал меня в Латвию за мартышкой, которая стала главной причиной всех бед? Разве не он давал умные советы и подбивал, мол, ребята, чего ждете, давайте валите рощу? Мол, ребята, чего пялитесь, топчите поле, и возьмите мартышку. Если бы не он, ничего плохого и не случилось бы: мартышка сидела бы на макушке дерева, а мы бы внизу преспокойно выпивали. Куда нам спешить-то было, и что плохого в том, что Мика решил слазить на дерево? Обезьяны всю жизнь лазили по деревьям, не рубить же из-за этого целый лес!

– Ионатан прав, – сказал Пеэтрус.

– Это верно, святая правда, – поддакнул Паулус.

– И вообще, мы ничего не знаем: кто он такой и откуда. Кто видел его документы? А вдруг он беглый каторжник?! Ходит по хуторам, представляется добрым родственничком, прибирает к рукам все хозяйство, нанимает батраков, хозяек, кладет в карман чужие деньги и выдает тебе по частям, да еще и выговаривает тебе, как мальчишке! Я вот что скажу: со мной в жизни всякое случалось, но чтобы меня вот так за нос водить и всю жизнь псу под хвост – такое еще не бывало!

Нипернаади перестал играть. Брови его нервно задергались, к щекам прилила кровь. Он поднялся и сказал:

– Ни в чем я не виноват. Предприятие ваше пошло лучше не надо, хутор я поставил на ноги, а если вы мной недовольны, так я могу уйти.

– Он поставил хутор на ноги, нет, вы слышите – соловьем разливается! – крикнул Ионатан. – И возле моей невесты увивается, хозяйкой ее сюда привел с вероломными намерениями, а то, что девушка работала носилась так, что ноги все в мозолях, это он тоже считает своей заслугой!

– Кто велел рубить рощу Истукана? – вскочив, спросил Паулус и взмахнул кулаком.

– Кто погнал народ в ржаное поле? – крикнул Пеэтрус.

– Кто виноват во всех наших несчастьях? – орал Ионатан. – Ну, я скажу, никогда еще у меня так не чесались кулаки! Из-за него мы потеряем все сое состояние, из-за него нас посадят в тюрьму! Вот она, справедливость, в этом мире, так вот и страдают невинные люди!

– Что тут рассусоливать, намять ему бока! – закричал Паулус. – Никогда еще не дрался с таким удовольствием, как сейчас. Да, пырял я финочкой безвинных, а жулика порезать – радость-то какая будет.

 Пеэтрус сбросил пиджак, раздувая ноздри, как разъяренный бык. Он побагровел и мрачно глядел перед собой.

Нипернаади подхватил каннель, словно желая защитить свой дорогой инструмент. Потом смешался и в растерянности остановился.

– А ну, выходи, кровопийца! – заорал Ионатан.

– Сейчас мы тебя научим мартышек ловить. – закричал Паулус. – сейчас покажем, как лес рубят и новины палят. Ты только не плачь, когда слишком жарко станет!

Он схватил дубинку и бросился на  Нипернаади.

Но в этот момент во двор с плачем вбежала Милла. Она кинулась Ионатану на шею и, всхлипывая, спросила:

– Правда, это правда, что тебя завтра посадят в тюрьму?

Пеэтрус и Паулус остановились, свесили головы и мрачно, исподлобья смотрели на Ионатана.

А  Нипернаади шляпу цап, каннель за плеча и чуть не бегом пересек двор и – в поле. И не умерял шага, пока не вышел на большую дорогу. А шляпу он держал в руке – пока видны были крыши и трубы Кроотузе.

Ловец жемчуга

После многодневных странствий по лесам и дорогам достиг он нагорья, откуда видно было далеко вниз. За дальними лесами синело море. В зарослях ольхи и черемухи вилась, бежала к нему речка, словно девушка-болтушка, спешащая домой. Под неоперившимися деревьями краснели крыши хутора, над которыми кружили стаи ласточек. Поодаль поднималась белая башня кирхи и господский дом, укрытый осинами. Весенний вечер был напоен цветеньем и смолистым духом.

В раздумье он разглядывал открывшийся вид. Улыбнулся, а потом стал быстро спускаться.

Он был высок и сухощав,  с жилистым, обожженным солнцем лицом, на котором большой кривой нос торчал топорищем. Шел он вприпрыжку, кокетливо, как сорока, длинные руки болтались, словно флаги на ветру. Обут он был в большие расхлябанные сапоги гармошкой. Через плечо у него висел каннель, а больше ничего при нем и не было. Широкая грудь – нараспашку, черная шляпа на самом затылке. И шел он, напевая и посвистывая.

Ступив на двор хутора, он обмахнул шляпой запыленные сапоги и присел на камень.

Появившиеся на небе облака занялись закатом. Закуковала кукушка, как усердный звонарь зазывая на субботнюю службу. Окна вспыхнули светом заходящего солнца.

С поля пришла девушка и, увидев незнакомого человека, остановилась перед ним. У нее были белые, слегка косившие глаза, покусанные оспой румяные щеки. Белесые волосы висели вокруг запачканного рта. Юбка была подвернута до колен, грязные постолы были огромные как два челна.

– Как звать тебя, милое дитя? – спросил незнакомец.

Девушка застенчиво потупилась.

– Тралла, – ответила она, и ее пухлые губы растянулись в глуповатой улыбке.

– Ты посмотри, какое славное, какое красивое имя, кто бы мог подумать, – удивился незнакомец. – Может, ты еще и хозяйская дочка?

– Ничего подобного, – отвечала Тралла, – я тут прислугой и пастухом, какая будет работа и что прикажут. Меня тут даже ругают Дурочкой, они меня Тралла-Балда называют. А хозяйскую дочку зовут Элло, она – барышня. Такая нарядная, такая богатая – поля нашего хозяина тянутся до самого моря и даже вон те дальние леса – тоже его. А коров и телок столько, – косящие глаза сделались большими-пребольшими, – что их и сосчитать никто не может, ну никак.

Девушка окинула собеседника оценивающим взглядом и, сделавшись серьезно, пояснила:

– Так а толку-то что: барышня выходит замуж на пастора, все достанется ему. А пастор человек очень серьезный и совсем не улыбается, ну никак. Он хромой – смешно, а?

И тут, словно испугавшись своей откровенности, она резко повернулась и припустила к хлевам. Оттуда она еще воровато выглянула из-за угла и, залившись смехом, скрылась.

Чужак улыбнулся и пошел по двору хутора. Войдя в дом, он сказал:

– Меня зовут Тоомас Нипернаади, не найдется ли у хозяина какой-нибудь работы, вспахать забор починить или что-нибудь в этом роде? Я когда сюда шел, заметил, что забор обветшал, а во дворе навоза – прямо как у бобыля какого. Разве может быть такое на большом хуторе!

День был воскресный, хозяин сидел за столом и листал газеты. Хозяйка расположилась подле него и лениво глядела во двор. Прошло немало времени, прежде чем хозяин отложил газету, снял очки и встал. Он открыл окно и крикнул во двор:

– Тралла, Тралла-негодница где ты болтаешься, бык рушит колодец!

И поскольку со двора никакого ответа не последовало, он снова сел на лавку и наконец обернулся к незнакомцу.

– Откуда идешь и кто будешь, самолюбец?

Тоомас поставил каннель в угол и сел за стол.

– Иду издалека, – оживленно ответил он, – хозяин о тех местах и не слыхивал. Куда лежит путь-дорога, туда и я, и там побываю, и тут, где-то и поработаю. А про жалованье мне можно не беспокоиться, там разочтемся, как время придет мне дальше идти.

– Нечего мне с тобой тут делать, – нахмурился хозяин.

– Да пусть остается, – проговорила хозяйка, как будто очнувшись ото сна, – куда же человеку уходить-то?!

– Вот и я думаю, куда же ему уходить-то! – торопливо поддакнул Нипернаади. И, словно опасаясь долгих разговоров, подхватил свой инструмент и заиграл веселые мелодии. Вопрос решился, и больше об этом не заговаривали.

Так он остался на хуторе.

И сразу принялся за дело. Он облазил все хлевы, амбары и сараи, перезнакомился со всеми работниками и каждой девушке сказал какую-нибудь любезность. И только в комнату барышни Элло он не осмелился зайти. Постоял-постоял перед полуоткрытой дверью, да и отошел. Он был по-ребячески смешон и даже робок. Брови над его большими глазами кустились.

А когда солнце садилось, он уходил. Шел полевыми тропками, собирал цветы, насвистывал и радовался. Во всем его существе было что-то артистичное и наивное. Он разглядывал облака и шалел. Он ходил по лесу и прислушивался. А потом, словно вспомнив что-то важное, бежал на берег моря и кидал камушки в накатывающиеся волны. И так он просиживал часами. Только к полуночи он потихоньку брел домой.

На дороге, ведущей в церковь, ему повстречалась Элло.

– Приветствую вас, барышня! – сказал  Нипернаади и сорвал шляпу. Он стоял растерянный и не вымолвил ни слова.

– Вы, наверно, наш новый батрак? – поинтересовалась барышня.

– Да, наверно, – ответил Тоомас, – я как раз сегодня пришел к вам на хутор. – Отчего-то он улыбнулся во весь рот.

И тут, безо всякой на то видимой причины, он заговорил:

– Вы только взгляните, как блистают в бледном небе звезды весенней ночи! – воскликнул он, жестикулируя. – Можно, я расскажу вам об этом? Весенний лес полон птиц, цветов, и даже гадюки повыползали на кочки. Вы, барышня, хоть когда-нибудь заглядывали им в глаза, близко-близко?  И луна плывет над кронами дерев, будто желтый пьеро, подвешенный к небу. И уже облетает черемуха: стоит прилечь под ней, и скоро лепестки облепят тебя словно белым снегом. Есть что-то страстное и одновременно болезненное в нашей северной весне: она налетает внезапно, как порыв бури, разрушая ледяные покровы, сразу засевая луга и леса неисчислимым разноцветьем. Даже стволы и ветви деревьев усыпаны цветами. Еще вчера солнце стояло низко, казалось чадящей закоптелой лампешкой, а сегодня уже снега потекли к морю и лес полон свистящих, свиристящих птах. Вот и с человеком та же история: как нагрянет весна – не усидеть на месте. – И он подошел к Элло довольно близко.

– Однако нахальства вам не занимать! – неприветливо сказала барышня.

– Простите меня! – воскликнул  Нипернаади пугаясь. – По правде говоря, я ведь не крестьянин, я и за плугом никогда не ходил. Я, видите ли, портной, сельский портной, которого возят с хутора на хутор вроде какой-нибудь полуразвалившейся молотилки. Боже мой, чем же мне гордиться-то – шью брюки, пиджаки, случается – шубы и помаленьку обхожусь. А с весной бросаю свое занятие и ухожу в поля и в луга. Тогда уже не усидеть никак, тогда играй, насвистывай, шагай под божьим солнышком, как веселый бродяга.

Барышня взглянула на него с презрением.

– Вы, верно, очень любите приврать?..

– Смотрите, звезда упала и небо, словно мечом, пополам рассекла! – воскликнул он, схватив барышню за руку. Но тут же отпустил ее и грустно произнес:

– Приврать? Прошу прощения, случается, порой я и правда привираю, одному богу известно почему. А-а, какой из меня портной, тут я и впрямь прихвастнул: я и нитки-то толком не вдену в иголку, не говоря уж о брюках и шубах. Моряк я, самый заурядный рыбаке ловлю салаку себе на пропитание, а что сверх того – вожу на рынок, чтобы разжиться табачком и стопкой водки. Что мне, бедному, поделать со своей грешной душой! Вот если возьмут сюда батраком, непременно схожу к господину пастору причаститься. Можете барышня замолвит за меня словечко? Ведь скоро вы станете его супругой. А пастор, говорят, человек хороший, только вроде бы с ногами не все в порядке и совсем никогда не улыбается.

– Спокойной ночи – прервала его Элло. – Что-то не нравится мне сегодня с вами сумерничать, и не провожайте меня.

Нипернаади замер как громом пораженный. Он снова сорвал шляпу и ни слова не вымолвил. Барышня неслышно пробежала дальше, и две длинные косы змеились за ее спиной. А Тоомас так и застыл со шляпой в руке.

Потом улыбнулся и торопливо пошел к дому. Даже побежал.

Войдя во двор хутора, он присел на порог амбара, где спала Тралла. Постучал.

– Тралла, милая, ты спишь? – заговорил он. – Не бойся, дитя мое, тебе не надо открывать дверь. Я просто посижу здесь чуть-чуть и, если позволишь, поговорю. Видишь ли, милая Тралла, грустно мне и нет сна. Унес кто-то мой сон, уж не эти ли ночные тучки, а может, птицы лесные или ветер, беззаботно насвистывая, пролетел и собою унес. Я шел через лес, и заяц перебежал мне дорогу, значит, быть беде.

Меня позвали сюда, давай, мол, управляй – распоряжайся, но, видно, попал я к дурным людям. Боже, что тут за жизнь! Поля затравенели, камней не счесть. А постройки разваливаются, крыши текут, что твое решето! Даже баня покорежена, понять не могу, чем она еще держится? Да разве это хутор, разве это люди?! Ни богатства, ни довольства. Хутор заложен-перезаложен и продан-перепродан. А лошади, как козы, кости торчат, шаг везут, два отдыхают. Коровенки, как березы весной: подставишь подойник, может, за год и накапает стакан молока, такого жидкого, такого безобразного, не то что самому попить, даже батраку предложить совестно. Никак я не пойму, милая Тралла, почему ты служишь на этом хуторе, почему не уходишь?

– Куда же мне идти? – протянула Тралла сонным голосом.

Нипернаади поднял глаза: Тралла отворила дверь и присела на корточки рядом с ним.

– Ты и впрямь Тралла-Балда! – рассердился он. – Какой дьявол велел тебе открыть дверь, выйти и сесть тут?! Бог его знает, что за люди обитают в этой дыре!

Он втолкнул оторопевшую девушку в амбар и захлопнул за ней дверь.

Край неба зарделся предродовыми муками.

Он уже был вне себя.

– Вставайте, дьявольское отродье! – закричал он. – День уже занимается, а они спят, как убитые. Так завещали нам трудиться в поте лица своего?

Сам же, подхватив лошадь, плуг, бросился к полю. Он принялся пахать, и пересохшая земля пылила – словно сам нечистый, весь в дымном облаке, шел за плугом.

*

Вскоре он стал на хуторе своим человеком. Работать он просто-напросто не любил, зато распоряжался батраками, батрачками, и те бегали как угорелые. А по вечерам он играл им на каннеле и рассказывал необыкновенные истории из своей жизни.

Хозяйка была от него без ума и не переставала его нахваливать. В эти минуты взрослый человек делался вдруг простодушным, даже слезы выступали у него на глазах и голос подрагивал,  когда он вопрошал: «Чем же я заслужил такое ваше уважение?» И он уходил в лес, лазил по деревьям, знал каждое птичье гнездо и лежбище каждой косули. А то еще часами просиживал у моря и мечтал.

Однажды он поймал косулю и привел ее барышне. В другой раз принес из леса совенка, но и его барышня восприняла равнодушно.

– Что же вам наконец принести? – ворчал Нипернаади.

Элло взглянула на него и ответила:

– Ничего.

– Ничего? – удивился  Нипернаади, – то есть ничего? А я-то думал, что вам так скучно сидеть дома одной, нет даже никакого зверька для развлечения. И пастор редко вас навещает, только не стоит сердиться из-за этого, легко ли ему прихромать сюда и потом обратно?..

Тут барышня бросила на него такой взгляд, что  Нипернаади торопливо, будто испугавшись гнева Элло, добавил:

– Простите простого человека, я ведь деликатно объясняться не обучен. Вот и выходит, будто я что-то худое подумал.

– Сегодня вечером проводите меня к пастору, – неожиданно сказала Элло. – Одной идти скучно, а ваши разговоры так забавны. Сегодня я должна окончательно назначить день свадьбы.

– Как мило, как славно, – радостно отозвался Тоомас, – глядишь, и старина  Нипернаади еще потанцует, прежде чем вернуться к своим сетям!

Под вечер они вдвоем пошли к церкви. Но  Нипернаади был мрачен и говорить не пожелал. Он шел, едва переставляя ноги, и угрюмо смотрел перед собой. Казалось, ничто его не интересует, даже барышня, которая весело шла впереди.

– Вы сегодня ничего не рассказываете!.. – обиженно сказала Элло.

Он даже не ответил. Лишь поднял в рассеянности свои большие глаза.

– Почему же  Нипернаади ничего не рассказывает? – снова спросила она. – Боже, до чего у вас нелепая фамилия. И сам – длинный, кривой, костлявый. И ручищи как лопаты. Отчего они все время дергаются? Ни дать ни взять сельский портной, которых возят на ящике с хутора на хутор. Скажите, вас кто-нибудь когда-нибудь любил?

– Зачем вы меня мучаете? – произнес он дрожащим голосом.

Спутница с удивлением воззрилась на него.

– Разве?

– Не знаю, – протянул  Нипернаади. И, помолчав, вдруг добавил: – Я несчастен оттого, что пришел на ваш хутор. Зачем я пришел именно сюда? Дорога вела мимо, но я спустился в лощину!..

– Почему вам не нравится здесь? – спросила Элло.

– Неужели вы не видите, что я люблю вас! – воскликнул  Нипернаади, чуть не выйдя из себя. – почему я должен  скрывать это, как тяжкий грех на душе? Я словно клоун при вас, только посмеяться, подразнить, поразвлечься. Я, как нищий, вынужденный жить щедротами и подаянием. Разве я сам не знаю, что смешон? Ни дать ни взять трубочист, а не портной, и ходить бы мне перемазанным сажей, никто и не замечал бы моего уродства. А ночью, когда в лунном свете я стоял бы на высокой трубе, может, у какой-нибудь старой девы забилось бы сердце – увидела бы во мне героя – предводителя воинства верхом на белом скакуне. Я знаю, меня надо было бы выслать на необитаемый остров, чтобы я не оскорблял чувство прекрасного в людях. Но я люблю вас – и что я могу поделать, что может поделать с этим бедный  Нипернаади? Смотрите, даже серый воробышке радуется, даже гадюка гордо подымает голову на кочке, мой боже, – даже хромой пастор, полукалека, собирается сыграть с вами свадьбу.