Текст книги "Современная новелла Китая"

Автор книги: Артем Лунин

Соавторы: Раймонд Чэндлер,Лю Шаотан,Ван Аньи,Гао Сяошэн,Чжан Сюань,Фэн Цзицай,Шэнь Жун,Чэнь Цзяньгун,Гу Хуа,Цзяо Цзуяо
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 34 страниц)

– Об этом не тревожьтесь, господин У. Я далек от политики, я ее просто боюсь.

Пока У Верный говорил, в сознании Нау мелькнула одна догадка, сразу омрачившая его настроение. Ведь это не он вместе с Цзя обманул того господина, а его, дурака, обвели вокруг пальца. Какой же он кретин, еще и радовался!

Между тем Хо Большой, увидев кислую физиономию Нау, решил хоть как-нибудь его подбодрить:

– Господин У дело говорит, пора и тебе, Нау, взяться за ум. Ты правильно сделал, что ушел из редакции. Что хорошего в этих корреспондентах, только и знают выставлять нас, артистов, на посмешище!

– Я полностью с вами согласен и не пугаюсь работы, но подскажите: чем мне заняться?

– Не будете презирать труд, дело найдется, – ответил У Верный.

– Учитель Хо, может быть, научите меня петь?

Хо Большой рассмеялся:

– Вот уж точно говорят, легче гору сдвинуть, чем характер изменить! Да почему ты решил, что это легко? И потом, ты уже не так молод, а ведь в одной только театральной студии надо, как в тюрьме, отбыть восемь лет, а потом еще долго учиться у какого-нибудь мастера. У тебя, наверное, представление об артисте сложилось по тем урокам, которые я давал господину Фу, твоему отцу.

– Я вовсе не мечтаю о популярности, шумном успехе. Мне бы только подрабатывать на похлебку в студии актеров-любителей, на большее я не претендую.

Однако Хо Большой прекратил разговор, решив, что с Нау говорить о практических вещах бессмысленно.

А дома Цзы Юнь вся извелась, ожидая Нау. Проведя бессонную ночь, на рассвете зажгла благовония, стала молиться, прося всемогущего Будду защитить ее бедного господина. Когда Нау вернулся в своем странном платье явно с чужого плеча, она не знала, плакать ей или смеяться. Выслушав его рассказ, Цзы Юнь задрожала от ужаса и, причитая, принялась умолять Нау не ходить никуда, не искушать судьбу. Костюм У Верного она выстирала, выгладила и молча вложила в карман два юаня. Через пару дней зашел Хо Большой, в это время выступавший в студии неподалеку.

Цзы Юнь пригласила его отобедать, Хо не стал церемониться. Он знал Цзы Юнь еще при жизни деда Нау. За столом Нау опять стал проситься к нему в ученики, но музыкант отмахивался и отшучивался. Когда Нау вышел, Цзы Юнь поинтересовалась, о чем они спорили.

Хо объяснил, что Нау захотел стать артистом.

– Знаете, госпожа Юнь, за десять лет можно стать выдающимся ученым, но хорошим артистом не станешь. А он уже не мальчик!

– Господин Хо, умоляю вас, возьмите его. Пусть он не станет настоящим артистом, в его заработке я не нуждаюсь. Для меня главное, чтобы он не болтался без дела, боюсь, опять попадет в историю. Пожалуйста, возьмите, сделайте доброе дело!

Хо Большой, подумав, согласился, но поставил Нау условие: учиться, как все, в группе и никому не говорить, что он его ученик. Нау был готов на все, его смущала только оплата уроков, но Хо обещал уладить это дело. Так Нау поступил в студию пекинской оперы.

12

Ученики этой студии делились на разные категории. К высшей относились те, кто имел деньги, власть и много свободного времени. Они могли больше репетировать, приглашая лучших учителей, покупать дорогие костюмы, нанимать клакеров, заказывать рецензии. Ко второй категории относились располагавшие деньгами и свободным временем. Они тоже могли нанять в учителя знаменитых мастеров, снять хорошее помещение для спектакля, пригласить в партнеры знаменитого артиста. В третью категорию входили не имевшие ничего, кроме красивого голоса и способностей. Им, чтобы заработать на пропитание, приходилось трудиться до седьмого пота.

Нау не относился ни к одной из трех категорий, он как бы состоял при Хо Большом и приходил в студию просто для развлечения. За два года он выучился нескольким несложным ариям из пьес «Дважды вступать во дворец», «На заставе Вэньчжаогуань» и «История черного блюда»^[28], но не имел особого желания выступать на сцене.

Госпожа Юнь неплохо зарабатывала стиркой при японцах, когда же вернулись гоминьдановцы, все изменилось. Жизнь резко вздорожала, возросли пошлины и всевозможные поборы, расплодились жулики и спекулянты – желающих сшить новую одежду или отдать что-нибудь в стирку почти не было. Решили сдавать комнату Нау, ему пришлось перебраться к Цзы Юнь. Повесили объявление, но дни шли, а жильцы не появлялись. К городу приближалась Освободительная армия, поэтому многие богачи и сановники бежали, простым же людям было не до снятия квартир. Цены стремительно росли. Нау с Цзы Юнь частенько голодали.

Надо было что-то делать, и Нау занялся организаторской деятельностью. Он устраивал выступления артистов-любителей то в чайных, то на радио. В чайных платили гроши, на радио еще меньше, но можно было подработать на рекламе. Двое пели арии из пьесы «Дважды вступать во дворец», и у каждого был свой текст реклам. Ян Бо, например, пел: «Испытал немало трудностей, долгие годы провел я в странствиях, много раз сдавал экзамены, но не добился успеха…» – а Сюй Яньчжао подхватывал: «Рекламируется прекрасная мазь, незаменимое средство при женских недомоганиях!» Сюй выводил свою реплику, а вслед за ним, едва переводя дух, трещал Ян Бо: «Несчастные малютки, лишенные материнского молока, достойны сожаления. Наше средство марки „Вечная звезда“ вернет их матерям молоко!»

Исключительное преимущество радио состояло в том, что обязательно сообщалось имя автора передачи, и Нау мог наслаждаться неоднократным звучанием собственного имени. Это сыграло и другую немаловажную роль в жизни Нау, помогло найти выгодную работу. Когда солдаты одной из частей наземного обслуживания аэродрома Южного парка под Пекином создали любительскую труппу, никто из профессионалов не захотел идти к ним в руководители, солдаты обратились на радио с просьбой прислать им актера-любителя. Предоставлялись бесплатное жилье, питание и еще выдавали два мешка муки в месяц. Нау подумал-подумал и согласился. Приехав в Южный парк, он обнаружил, что жилье – это крытый соломой пол и две кровати, питание две лепешки и чашка капустного отвара. Он хотел отказаться, но, испугавшись, как бы его не поколотили, смирился. Были в его положении и свои преимущества, например, хотя бы то, что солдаты, все на редкость тупые, безропотно его слушались.

Не успел он их обучить арии «Дважды вступать во дворец», как город окружила Освободительная армия. Воздух содрогался от орудийных залпов, и он подумал: надо бежать, не то гоминьдановцы заберут в солдаты или погонят рыть траншеи. Хорошо бы отсидеться где-нибудь в гостинице, но как унести мешок с мукой? Машин, идущих в город, он не нашел, попробовал договориться с рикшей, но тот затребовал целый мешок муки. Пока Нау мучился и колебался, дороги перекрыли, ехать было поздно. От страха Нау запел арию из «На заставе Вэньчжаогуань»^[29] и пел ее целых два дня. Он не поседел от переживаний, но свалился от жестокой простуды, а потом дизентерии. Сердобольный хозяин гостиницы выхаживал его, поил отварами трав, настойкой сожженных благовоний, изгоняя из него дьявола. Он поднялся только через месяц, страшно похудевший, шатающийся от слабости. Мука был съедена почти до конца, оставшееся он отдал хозяину за комнату, тот напек ему в дорогу блинов. Нау добирался до города пешком целых три дня.

Ворота у дома были заперты, на стук отозвался женский голос. Нау насторожился: на голос Цзы Юнь не похоже. Взглянул на табличку у ворот, может, ошибся? Нет.

– Вам кого?

– Я здесь живу.

Дверь с лязгом отворилась, и на пороге показалась молодая женщина. Взглянув друг на друга, они вскрикнули от удивления, и не успел Нау слово сказать, как дверь стала закрываться. Он с силой толкнул ее и очутился внутри. Женщина, задвинув засов, неожиданно повалилась ему в ноги.

– Господин Нау, отпустите меня, пожалейте! Я не виновата, это все он, Цзя Фэнлоу, он купил меня еще ребенком, зарабатывал на мне деньги.

– Барышня Фэнкуй? Как вы здесь очутились?

Тут подбежала Цзы Юнь, с удивлением посмотрела на них, подняла Фэнкуй с колен, подхватила под руку Нау и повела в дом.

– Что случилось?

– А я откуда знаю, я чуть концы не отдал, еле добрался до дому.

Только теперь Фэнкуй поверила, что Нау действительно живет здесь. Она сначала решила, что это он за ней пришел. Она повинилась перед Цзы Юнь за скрытность и рассказала свою историю. Еще девочкой она была продана в семью Цзя, выступала на сцене, заработала ему целое состояние. Теперь, когда город окружен и выступать уже невозможно, он решил продать ее в публичный дом. Сочинитель Спящий предупредил ее об этом, и она убежала. Сначала пряталась в доме названой сестры, а потом сняла комнату у Цзы Юнь. Снова упав на колени, девушка стала отбивать поклоны госпоже Юнь, умоляя сжалиться над ней.

Госпожа Юнь велела ей подняться.

– Меня тоже продали в детстве, и я сразу все поняла. Думаешь, я без глаз? Смотрю, сидишь целыми днями, боишься нос высунуть за ворота, плачешь украдкой. Кто-нибудь постучится – в лице меняешься. Ясно, что у тебя горе, только я не стала допытываться. Вот что я тебе скажу, я никому никогда не причинила зла. Нет у меня ни сына, ни дочери, хочешь, будь мне приемной дочерью.

Фэнкуй радостно вскрикнула, и обе женщины, обнявшись, заплакали.

– Вот и хорошо, что все наконец выяснилось. Шила в мешке не утаишь, – проговорил Нау, напоминая о своем присутствии.

Немного успокоившись, женщины стали расспрашивать Нау о положении в городе, о Восьмой армии^[30]. Правду говорят, что с их приходом начнется новая жизнь?

Нау, по пути видевший солдат Восьмой армии, отвечал, что сила у них немалая, а с людьми обращаются по-человечески, может, и в самом деле жизнь изменится к лучшему?

Цзы Юнь поинтересовалась, где познакомились Нау и Фэнкуй. Девушка засмеялась, Цзы Юнь на нее прикрикнула:

– Говори, разве я тебе теперь не мать?

– Господин Нау приходил к нам слушать сказы.

– И поэтому ты сразу упала на колени, увидев его? – насмешливо спросила Цзы Юнь. – Нет уж, все рассказывайте.

Фэнкуй деваться было некуда, пришлось рассказать историю с переодеванием Нау.

Цзы Юнь гневно смотрела на него, не находя слов. Нау стал оправдываться:

– Я же больше всех и пострадал тогда.

Фэнкуй тоже попыталась его оправдать:

– Это все проделки Цзя Фэнлоу!

Фэнкуй продала головные украшения, и на эти деньги они жили некоторое время. Вскоре в город вошла Восьмая армия, и Фэнкуй с Цзы Юнь вздохнули с облегчением, только Нау ходил мрачнее тучи. Это удивило Фэнкуй, которая однажды ему сказала:

– Богачи и мироеды боятся за свое добро, потому и ненавидят Восьмую армию. А ты что загрустил? Непонятно!

– Ты бы вышла на улицу, почитала объявления. Там говорится, что реформы касаются главным образом деревни, так что богачи не особенно волнуются. А мне вот туго придется. У них ведь принцип: кто не работает, тот не ест.

– Можно найти себе какое-нибудь дело, теперь любая работа считается достойной. А ты человек грамотный, тебе не придется чистить канавы или бегать с коляской.

– Мне кажется, я никому не нужен.

13

Спустя некоторое время сообщили, что гоминьдановские солдаты реабилитированы и их просят прибыть на пункты регистрации. Там они отметятся и получат работу или выходное пособие – два мешка муки. Нау, еще прежде видевший, как вежливы и гуманны бойцы и кадровые работники Восьмой армии, решился, – он достал рваную форму, которую носил на аэродроме, велел Цзы Юнь ее выстирать и нацепил поверх халата.

Приехав в Южный парк, он увидел длинную очередь перед регистрационным пунктом и встал в конец. Стоял довольно долго, наконец вошел. В комнате за четырьмя столами сидели члены военного комитета, среди них один совсем молоденький солдат. Нау поспешил к нему.

– Ваше имя? Какие части?

– Нау. Военно-воздушные части гоминьдана на аэродроме Южного парка.

– Специальность?

– Преподаватель.

Солдат стал листать папки со списками, одну откладывал, брал другую.

– Что вы преподавали?

– Национальную оперу.

Какой-то мужчина лет сорока подошел к столу и подозрительно оглядел Нау с головы до ног.

– Какое жалованье получали?

– Мне дали жилье, питание и два мешка муки в месяц.

Мужчина обратился к солдату:

– Не ищи, его там нет. – Он повернулся к Нау: – Вы не числитесь в списках, мы не можем вас зарегистрировать.

– Как же так? Я ведь преподавал, и мне выдавали по два мешка муки!

– Что же вы преподавали?

– Пекинскую оперу. У меня амплуа почтенного старца. Вот послушайте… – И Нау, откашлявшись, затянул было арию.

– Довольно, довольно! Все ясно. Поезжайте к Передним воротам, там – отдел искусства традиционных жанров.

Нау ехал домой вполне удовлетворенный. Он хотя ничего и не добился, зато понял, что в Восьмой армии народ и вправду добрый. Ведь выслушали всю его галиматью и даже не выругали, не избили. Дома он переоделся в штатское и поехал к Передним воротам. Они располагались недалеко от вокзала, поэтому здесь было полно народу. Нау, с трудом пробившись ко входу, вошел и сразу столкнулся с молодой белолицей девушкой в чистенькой и отутюженной форме кадрового работника.

– Вам кого?

– Мне сказали, что здесь находится отдел традиционного искусства. Я хотел бы зарегистрироваться.

– Пожалуйста, входите.

Девушка провела его в комнату, села у окна, показав на стул напротив.

– Ваше имя? Кто вы?

– Меня зовут Нау, я – артист пекинской оперы.

– Какого амплуа?

– Почтенного старца.

– Из какой труппы? Где выступали?

– Я не состою в труппе. Выступал на радио, в чайных.

– Пожалуйста, подождите.

Девушка вышла из комнаты и вернулась через несколько минут.

– Я звонила товарищам из секции пекинской оперы. К сожалению, вы у них не числитесь. Кто может подтвердить, что вы поете?

Нау задумался только на мгновение.

– Мой учитель, Хо Большой.

Девушка улыбнулась:

– Вашего учителя зовут Хо Баолинь?

– Да, да! – возликовал Нау, хотя понятия не имел, как зовут Хо Большого.

Девушка снова вышла и вернулась с кем-то в новенькой форме. Нау глянул – да ведь это Хо Большой!

– Учитель! – закричал он.

– А, господин Нау, – усмехнулся тот и вдруг топнул ногой, – у нас началась новая жизнь, тебе тоже надо бы измениться, бросить вранье.

– Что же мне делать? Научите!

– Ступай к У Верному, он собирается организовать кооператив плетения веревок.

– Чем же вы все-таки занимаетесь, господин? – удивилась девушка.

– Вернее всего, что ничем! – ответил Хо Большой.

– Разве я не был корреспондентом? – возразил Нау.

– Да, был, даже успел опубликовать роман, – иронически заметил Хо Большой.

Девушка широко раскрыла глаза:

– Роман?

– Да, – замялся Нау, – но не очень удачный.

Девушка с большой ответственностью относилась к своим обязанностям. Она решила разобраться с Нау, попросила его заполнить анкетный лист, принесла рукопись романа и все статьи, когда-либо опубликованные им в газетах. Нау обрадовался, рассыпался в благодарностях и сразу после обеда привез все, что требовалось. Он немного покривил душой, умолчав, что роман писал не он. Нау решил, что будет не поздно сказать об этом потом, когда девушка прочитает роман, наверняка он ей не понравится.

Девушка в тот же вечер изучила его документы, еще несколько вечеров потратила на рукопись и рецензии и, обдумав все, пришла к следующему заключению: родители этого человека давно разорились, значит, его можно отнести к низшим слоям городского населения. Он никогда не состоял ни в каких партиях и политических организациях, то есть политически вполне благонадежен. У него довольно пошлые и примитивные публикации, но в них нет ничего антикоммунистического, прояпонского или прогоминьдановского. Роман тоже, конечно, дурацкий, но реакционным его не назовешь. А стиль неплохой, чувствуется рука мастера. Девушка соотнесла все эти выводы с курсом на перевоспитание старой интеллигенции и решила судьбу Нау. Когда он зашел через несколько дней, она, уже успев созвониться с нужным товарищем, отправила его с рекомендательным письмом в отдел фольклора и демократических жанров.

Похождения Нау на этом не завершились, с ним и в новом Китае произошло немало удивительных историй, но об этом в другой раз.

ЛУ ВЭНЬФУ

ОКНА НА УЛИЦУ

© Перевод А. Монастырский

Лу Вэньфу родился в 1928 году в уезде Тайсин провинции Цзянсу. В 1948 году после окончания средней школы старшей ступени был направлен в Освобожденный район на севере Цзянсу, где занимался революционной деятельностью. Начиная с 1949 года работал корреспондентом Отделения Агентства Синьхуа в провинции Сучжоу, а в дальнейшем корреспондентом газеты «Синь Сучжоу бао». В 1957 году вступил в Союз литераторов провинции Цзянсу, стал профессиональным писателем. С 1965 года трудился на заводе и в деревне. В 1978 году вернулся в Сучжоу, профессионально занимается творчеством, избран заместителем председателя Союза литераторов в Сучжоу. В 1956 году стал членом Союза писателей Китая.

С 1956 года начал публиковать свои художественные произведения. Начиная с 50-х годов были изданы сборники рассказов «Слава» и другие.

Его рассказы «Посвящение себя» и «Жизнеописание Сяо Бая» получили премию как лучшие рассказы Китая в 1978 и 1980 годах. Привлекает внимание повесть «Гурман», написанная в 1983 году. Рассказ «Неприступная стена» удостоен Всекитайской премии 1983 года.

* * *

На улице Трех гор нет ни одной горы, да и улицей ее, пожалуй, не назовешь. По нынешним временам это переулок, да и то захудалый, но во времена Цинской империи, лет сто тому назад, это был широкий тракт, и ездили по этому тракту важные чиновники в богатых паланкинах, – каждый паланкин несли на плечах восемь человек. Там, где улица поворачивает на юг, на самом углу стоит небольшой домик, выстроенный, должно быть, еще в цинские времена. В нем двенадцать окон, узких и высоких, с фигурными рамами в виде цветов мэйхуа. Дом давно поделили пополам, и живут там две семьи, у каждой – свои шесть окошек.

Окна в западной части дома на первый взгляд ничем не примечательны. Изредка только подходит к окну сгорбленный старичок и напевает отрывки из местных опер, да так хорошо, что прохожие изумляются.

Гораздо интереснее другие шесть окон. Их украшают малиновые шторы с вышитыми золотом цветами, а когда легкий ветерок приподнимает тюлевые занавески, можно увидеть, как причесывается красивая девушка и как шелковистые волосы, словно волны, падают на плечи, а потом вновь собираются в тугой узел на затылке. В такие минуты случайный прохожий невольно замедлял шаги, а если девушка еще и напевала какую-нибудь арию, непременно улыбался, радуясь, что существуют еще на свете такие красивые голоса.

Жители улицы Трех гор знают все про обитателей дома с высокими окнами. За глаза их называют «те, кто зарабатывает на жизнь открытым ртом», то есть поют в театре, по-нынешнему – артисты, модная профессия.

Старичка, живущего в западной части дома, зовут Яо Дахуан. В молодости ему случалось петь в театре, но было это несерьезно. А потом он вступил в какое-то театральное общество, взялся за кисть и тушечницу и начал сам писать пьесы, статейки и еще всякую мелочь. Теперь он сочиняет для местного театра. Он и режиссер, и суфлер, а если надо, то сам возится с освещением и тянет занавес, что, впрочем, никак не отражается на его авторитете – все в театре уважают старого Яо, а в городе даже считают его знаменитостью.

Девушку зовут Фань Бичжэнь. Она прима труппы, играет роли веселых хорошеньких девушек и переживает, что ей не хватает солидности. В восемьдесят втором ей исполнилось двадцать восемь, но она говорила всем, что ей уже тридцать. Ее мать в свое время тоже пела в театре, и называли ее Малышкой Фань. Годы прошли, а имя осталось. Она пользовалась большим успехом, пешком не ходила – ездила на рикше, летом не расставалась с дорогим душистым веером, а зимой куталась в лисью шубу. Фань Бичжэнь уже в три года умела петь. После четвертого класса ее приняли в спецшколу, потом – в театральное училище. Во время «культурной революции» училище закрыли, пришлось вернуться домой и учиться у матери. В театре тогда не хватало молодых актеров, и ее взяли.

Яо Дахуан и Малышка Фань знали друг друга не один десяток лет, долго работали вместе, и соседи болтали про них всякую всячину. Поговаривали, например, что Яо в молодые годы был очарован красоткой Фань и именно из-за нее увлекся театром. И еще многое рассказывали, но все было так похоже на сюжет одной пьесы, про торговца маслом и фею цветов, что вряд ли происходило на самом деле. Впрочем, Яо и Фань дружные соседи. Их квартирки разделяет лишь тонкая перегородка, а коридор общий. Они вместе воспитывали маленькую Бичжэнь, и та поражала знатоков своими успехами. В театре Фань Бичжэнь начала с второстепенных ролей, но играла хорошо и очень скоро стала представлять барышень и фей, привлекла к себе внимание, стала часто получать приглашения на различные встречи и собрания.

Яо, который хорошо знал театральную жизнь и лучше, чем кто-либо другой, понимал, что без образования актер перестает совершенствоваться и быстро сходит со сцены, взял на себя обязанности домашнего учителя и давал девушке исторические книги и старинные энциклопедии, стихи и романы. Они читали «Сон в красном тереме» и «Веер с цветами персика»^[31], современную художественную прозу. Благодаря этим урокам Фань Бичжэнь не только хорошо пела, но и могла свободно и раскованно вести беседу, имела собственное суждение о людях и вещах.

Жители улицы Трех гор привыкли к тому, что с наступлением вечера окна оживали. Оттуда часто доносились то пение, то смех. Это Фань Бичжэнь отправлялась за перегородку на урок или старый Яо шел к соседям выпить рюмочку. Бывало, в окошке показывается Фань Бичжэнь, спрашивает:

– Учитель, а что значит «барабанное брюхо нефритом набито»?

Высовывается из окна Яо и с расстановкой поясняет:

– Смысл этого выражения – чревоугодник объелся деликатесами, подобно тому как я это сделал вчера у вас в гостях!

Раздается дружный смех на всю улицу.

А неподалеку от улицы Трех гор строго с востока на запад проходит прямой широкий проспект, выстроились шеренгами высокие дома, среди которых затерялось трехэтажное здание с универсамом внизу. Верхний, третий этаж занимает управление культуры, хотя оно и не имеет никакого отношения ни к рису, ни к пиджакам. Окна все с железными рамами. Если они открыты, можете быть уверены, в комнате никого нет, если все закрыты наглухо, значит, там заседают – при открытых окнах никого и ничего не услышишь из-за шума с улицы.

Сейчас крайнее окно плотно закрыто. Там идет совещание важное и секретное. Заседают всего четверо, один из них прислан сверху. На повестке дня вопрос о проведении в жизнь кампании по упорядочению руководящих кадров. Председательствует начальник управления по фамилии Ван. Ему пятьдесят девять, скоро на пенсию. Трудится на поприще культуры более тридцати лет, и за все это время особых промахов за ним не замечалось. Ван не скрывает своей позиции: если найдут подходящего человека, то он хоть сейчас готов отправиться на покой нянчить внуков, но пока, что поделаешь, приходится тянуть лямку. А как быть? Кого прикажете выдвигать на свое место, когда все остальные тоже болтаются между пятьюдесятью и шестьюдесятью? Один не годится на эту должность, у другого способностей маловато, а приказом их не прибавишь. Вслух говорить такие вещи, конечно, нельзя – можно обидеть. Нет, скажет такой обиженный, я лично ни на что не претендую и готов уйти на вторые рубежи, но объясните, что вы имеете в виду. А объяснять – значит нарушать всеобщее согласие, мир и покой. Все равно через пару лет снова все встретятся в парке на скамеечке или будут заниматься по-стариковски гимнастикой на свежем воздухе. Зачем же делать так, чтобы кто-то воротил нос при встрече? Спору нет, руководство надо омолаживать и уровень образованности руководителей повышать давно пора. Только как? С образованием еще куда ни шло – пусть будет хоть несколько классов начальной школы, их всегда можно к чему-нибудь приравнять и написать посолиднее, а вот возраст никак не объедешь. Чем опытней работник – тем старше, а для отчета о проведении новой кампании особенно важны две графы – на сколько лет снизился в результате реорганизации средний возраст руководителей и на сколько процентов стало больше руководителей с высшим и средним специальным образованием. Тут поневоле призадумаешься.

Крайнее окно не открывается уже три дня, а вопрос так же далек от разрешения, как и в самом начале, хотя выход ясен и всем известен: надо просто назначить кого-нибудь совсем молодого, чтобы остальные могли поделиться с ним своим возрастом. Лучше всего найти этакого Гань Ло – тот в двенадцать лет уже был первым министром при дворе, хотя и не имел, наверное, диплома о среднем специальном образовании…

Перебрали всех молодых – и без результата. Одно название что молодые, а на самом деле всем им под сорок, а то и больше.

Тут снова заговорил начальник Ван. Надо мыслить шире, сказал он, ведь люди из низовых учреждений – театров, например, – тоже годятся.

Как только прозвучало слово «театр», всех словно осенило. Не сговариваясь, подумали о Фань Бичжэнь, которую не раз видели в спектаклях и на собраниях. Держится свободно, говорит складно и рассудительно, а главное – ей всего двадцать восемь. Вся жизнь связана с театром – так пусть им и занимается. Только вот как у нее с образованием? Ведь не до учебы ей было, едва успевала роли разучивать… Знаете, и с образованием все в порядке, вдруг сказал один из заседавших. В прошлом году восстановленное театральное училище в связи с новой политикой вспомнило о своих прежних воспитанниках и выдало дипломы всем, кто проучился не менее четырех лет. Вместе с другими получила диплом и Фань Бичжэнь. Училище можно записать как вуз – никто не станет копаться в таких тонкостях, – и все прекрасно!

Железная рама распахнулась, заседавшие столпились перед окном, довольные и спокойные, жадно глотая свежий воздух.

Зато прибавилось теперь беспокойства на улице Трех гор. Фань Бичжэнь и во сне такое не снилось – чтоб ей вдруг предложили стать заместителем начальника управления! Она в испуге бросилась к матери:

– Ой, мама, беда! Меня в начальники выбирают!

Малышка Фань развеселилась:

– Глупенькая, ты еще не проснулась, наверное!

– Да нет же! – топнула ногой Фань Бичжэнь. – Правда! Меня только что вызывал начальник Ван, сказал, что об этом скоро объявят.

Тут уж мать засомневалась, не спит ли она сама. Начальники, казалось ей, – личности почти исторические, непременно должны воевать с разной нечистью, преодолевать какие-нибудь великие преграды и тому подобное. А дочка совсем еще ребенок! И вид у нее не начальственный.

– Что скажешь, мама?

У Малышки Фань на все сложные случаи жизни был один испытанный метод.

– Эй, Яо, дорогой! – забарабанила она в перегородку. – Иди-ка скорей сюда, надо посоветоваться!

Яо Дахуан как раз обдумывал новую, оригинальную пьесу, когда удары в стенку прервали ход его мыслей. Старик поспешно сунул ноги в туфли, погасил сигарету и помчался к соседям.

– Что тут у вас стряслось? Я думал, вы стенку пробьете!

– Беда, Яо! Хотят Бичжэнь сделать начальником, хотят запрячь нашего осленка вместе со скакунами!

– А что я могла сделать? Мне объявили, и тут же начальник Ван говорит, что дело это серьезное, отлагательства не терпит. Это, говорит, организационное решение, поэтому как члену партии надо, с одной стороны, проникнуться, а с другой стороны – подчиниться. Что уж тут говорить? Я пока не очень прониклась, но подчиниться, судя по всему, придется. Как же теперь быть, учитель?

Мать и дочь с надеждой устремили взоры на соседа, ожидая от него какого-нибудь чуда, веря, что он, многое повидавший, знающий дела минувшие и нынешние, под их пристальным взглядом уподобится великому стратегу древности Чжу Гэляну и извлечет из потаенных глубин своей расписной сумы спасительное слово.

Действительно, готовое решение уже давно хранилось в седой голове драматурга. Дело в том, что люди пишущие всегда имеют свое мнение по вопросам, будоражащим жизнь общества. Так и Яо Дахуан пристально следил за проходящей кампанией по упорядочению кадров и был в глубине души горячим ее сторонником, многого ждал от нее, полагая, что стержнем кампании является проблема руководителей среднего звена. Если об них споткнется новая политика, то тем, кто внизу, только и останется, что в недоумении хлопать глазами, а толку как не было, так и не будет.

Подумывал Яо и над тем, чтобы написать об этом пьесу, но скоро почувствовал, что привычные формы здесь не подходят, да и представлять будет сложно, и не стал писать.

И вдруг появилась надежда, что не нашедшая творческого воплощения мечта осуществится на деле. Личный опыт, впрочем, учил, что и в жизни, и в творчестве надо быть сдержанным и не торопиться высказывать свои идеи.

– Ах, вот в чем дело! – задумчиво произнес Яо Дахуан. – Ну и что же вы решили?

– Я считаю, что соглашаться нельзя. Она всегда так, сначала скажет, потом думает! Как же она будет доклады делать? А начальникам постоянно приходится делать доклады.

– Доклады не самое страшное – можно, в конце концов, и по бумажке читать. Я боюсь, что не справлюсь, что сил не хватит. Да еще сцену придется бросить. А вдруг начальника из меня не получится, тогда что?

– Верно! – Яо Дахуан энергично раздавил окурок. Его охватил творческий порыв. – Ты уловила самую суть! Два момента важны. Во-первых – способности. Это такая вещь, что ее не увидишь и не пощупаешь. Они таятся в человеке, и ни он сам, никто другой об этом не знает, пока в положенный срок они не проявятся в настоящем деле. Тут только время покажет. Ну а потом, начальник – это не пожизненно, можно и уйти.

Яо считал, что у истоков творчества стоит логическая мысль, потом приходят образы и чувства. И в соответствии с этим строил свои монологи.

– Во-вторых, ты не должна думать только о себе. Взгляни на мои седины, на мою согбенную спину. Посмотри на мать – и ее не пощадил осенний иней, к тому же она располнела. Мы оба всю жизнь в театре. В «культурную революцию» девять смертей пронеслись над нашими головами, мы тогда дышать, как говорится, не смели. Теперь, казалось бы, можно поднять голову, расправить плечи, но телевидение вдруг наносит театру тяжелый удар… Как изменчив наш путь, сколько подстерегает бед и невзгод! – Яо Дахуан был в ударе – ведь только вчера он показывал Фань Бичжэнь, как надо декламировать монолог Чжу Гэляна, наставляющего своих учеников.

Фань Бичжэнь слушала, кивая в такт головой.

– Продолжайте, учитель!

– Наш традиционный театр надо встряхнуть, оживить, дать ему силы принять вызов, брошенный телевидением, и проводить эти реформы следует, опираясь на наши традиции. Потребуются люди, деньги, активная помощь руководителей – дальновидных, конечно, а не таких, которые будут на нас давить. Хороший начальник может для театра сделать столько, сколько не сделают и десять, и двадцать актеров. И вот еще что – для руководящей работы ты молодая, а в театре твое золотое время уже на исходе. Иди. Не получится – вернешься, я буду учить тебя сочинять пьесы.