![](/files/books/160/oblozhka-knigi-ispoved-palacha-si-374321.jpg)
Текст книги "Исповедь палача (СИ)"
Автор книги: Арсений Меркушев
Жанр:
Классическое фэнтези
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ «ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ ИСКАЛ ИСТИНУ»
20 лет после катастрофы – десант попаданцев – начинается Эра Пришествия Пророков
35 лет спустя – попадание Домиция
20 лет спустя – начало событий
Не для о
«из хорошего железа не делают гвоздей, из хороших людей не делают солдат»
Китайская пословица
«Гвозди б делать из этих людей: Крепче б не было в мире гвоздей»
«Баллада о гвоздях»
Настоящее. Первый допрос. 3 марта 55 года Эры Пришествия Пророков
Тут очень холодно и сыро, света почти, что и нет, а низкие своды давят сверху, – кажется, что они вот-вот рухнут и раздавят тебя.
Допрос почему-то все никак не начинается. Очередной допрос, такой мучительный и страшный, лишающий меня сна до самого утра. Время, когда я снова буду заходиться в крике, теряя человеческий облик, или изображать доброго брата, и пытаться обмануть всех – и моих «гостей», и моих братьев, и даже самого себя.
Болит спина, болят ноги, руки и даже глаза, – ну да это понятно – пытка еще никому не шла на пользу.
Слава Богу! Писать мне можно, а ветхий гроссбух вполне для этого подходит. Они думают, что я переписываю «Завет основателей». Что ж, пусть думают так и далее, – по большей части братия низшего ранга не столь грамотна и буквы русского алфавита для нее так же священны как знак тетраграмматон, свастика или звезда Давида.
Зачем я пишу? Право слово – не знаю. Возможно, мне хоть кому то хочется выговориться – или самому себе, или образам, которые все время рядом со мной, а возможно это мой разум судорожно, из последних сил пытается ухватиться за край, и не сорваться в темноту безумия.
Говорят, что тяжело только после первого убийства, а на второе человек идет с большей легкостью. Не знаю… Может быть и правда, но только не в моем случае. Для меня то и первое было не слишком тяжелым, – видимо я так часто в уме прокручивал его, что мой разум и чувства оказались достаточно подготовленными к виду крови на своих руках и мягкой податливости плоти под напором кухонного ножа.
В последние годы я часто вижу их лица в полумраке – они смотрят на меня из тьмы – без осуждения и укора. Просто смотрят, а я смотри на них, – на Светочку, и на ее двоюродного брата, подростка лет четырнадцати, грузного мужчину в сером плаще, парня с тюком в руках, и еще…и еще… Я ведь даже начинаю забывать, как зовут некоторых из них, но лица, – лица я помню все еще достаточно хорошо.
Они МОИ жертвы, а я ИХ убийца. Странно, но смерть наложила на обе стороны тень взаимной собственности: они – мои, а я – их.
Вполне вероятно, что я схожу с ума, но внешне, хвала Всеблагому и Дарующему силу, этого пока не видно, – симптомы мною пока что успешно скрываются. К сумасшедшим тут относятся не очень хорошо – вне зависимости от ранга. Это простой крестьянин или послушник, еще не ставший братом, могут безбоязненно начать слышать голоса, резко менять настроение, мочиться под себя или ходить нагишом. Но вот если один из иерархов Ордена начинает так чудесить, то… Как там говорилось раньше: что позволено Юпитеру – то не позволено быку. Но правило это, как та палка – о двух концах. Быку тоже можно кое-что из того, чего нельзя Богу. Например – есть из стойла.
Нет, для меня, возможно, сделают послабление, заменив удавку ночной подушкой. Но подобное милосердие совершенно не вдохновляет поведать братьям о моем недуге. Нет! Пусть уж лучше лица мертвых продолжают смотреть на меня из тьмы – не мигая и молча. Они молчат, а потому и не мешают.
В соседней камере снова кричат, – тут очень толстые стены, но истошный мужской крик все же находит щели и достигает меня, будто поражая, опутывая липкой сетью дурного предчувствия, – предчувствия, что несколько часов спустя и эту камеру будет оглашать не менее кошмарные звуки. И от этого никуда нельзя будет деться.
Мой почерк начинает дрожать, и я делаю паузу. Они не должны меня видеть таким, – я никому не доставлю из братьев такого удовольствия.
Но допрос все никак не начнется, и у меня есть время. Время – это теперь главное, что у меня есть.
С чего начать писать? Я начну со слов «все пошло не так…».
Обычно «не так» – это иносказательное выражение, когда человек фиксирует уже свершившийся факт, событие или существующую реальность. – Но только не в моем случае. – Я знаю, когда все пошло не так, как надо. – Это было третьего августа 2018 года – день, когда я сделал первый шаг к тому, что бы стать убийцей…и тем, кем я есть сейчас.
Крики. Снова кричит тот, что в соседней камере. По голосу ясно, что дознание только-только началось, а Ищущие истину еще достаточно милосердны.
О! Я знаю их милосердие! Этому даже специально учат…этому милосердию. И у него есть даже несколько ступеней – милосердие вопроса, милосердие ответа, милосердие приговора. Это у свежести было только одна категория, а вот милосердие бывает многогранным. В этом я за последние годы убеждался неоднократно.
Милосерден ли палач, регулярно насилующий 14-летнюю девочку, уже два месяца как ждущую исполнения смертного приговора, – насилующий не только из похоти, а еще и из знания, что беременных не казнят?
Милосердна ли мать, прекращающая кормить самого младшего, что бы еды хватило ей и остальным детям?
Милосерден ли я, настоявший на мягком расследовании, которое вот-вот начнется? Да, наверное… И это мне может выйти боком. По-хорошему можно и нужно было бы обойтись быстрыми методами дознания. Но, увы – я, как тот палач, милосерден. И не люблю лишней крови.
Милосердие вообще страшная штука…Как правило оно всегда за чей то счет.
Судя по голосу бедолаги-скотокрада, он пока что вкушает лишь «милосердие вопроса» – голос еще силен, и даже орет через силу. Такое бывает, когда воображение сильнее боли, а тело еще не повреждено окончательно.
А скоро и в этой камера брат Савус и его помощник Савва, и оба под моим руководством будут выказывать милосердие, – с молитвой в душе и болью в сердце. – Ханжество? Не уверен. По крайне мере относительно Савуса.
Я – старый циник, у Саввы сержантский склад ума, помноженный на отсутствие воображения. А вот Савус?! – Старый хорек Савус, так зовут его враги, да и мы за глаза. Уж я-то знаю, куда он исчезает каждый раз, когда братья выступают в большой поход. И он действительно вопрошает заблудших грешников и воров – с верой в душе и болью в сердце. А молитва в его устах звучит искренне и без лицемерия.
Снова в углу появляются фигуры из моего прошлого. Сколько это было тому назад? – Двадцать лет или все двести? – Все теперь очень относительно.
Я киваю им как старым знакомым. Призраки они или мое воображение, но вежливость еще никому не мешала.
Амбал снизу умолк и уже не орет. Но теперь слышны другие голоса – тут очень хорошая акустика. В это раз не снизу, а откуда – то сверху и сбоку. Отчетливо слышу, как кто-то из неофитов приносит присягу Ордену:
– Брат ордена – умер для мира. У него нет ничего своего. Он живет для ордена и церкви.
– Праведно все, что служит Ордену, греховно все, что ему мешает.
– Брат Ордена каждый день должен быть готов к смерти и мукам.
Впереди еще несколько минут принесения обетов. По моим прикидкам сейчас она начнет говорить о том, что никому не дано знать «вес» брата, кроме Иерархов и Всеблагого, а потому надо смириться, что «легким» зерном могут пожертвовать, бросив его землю, дабы глянуть на ее всхожесть. Одним словом – смирись и радуйся, что хоть так пригодился Ордену.
Н-да, основатели Ордена были людьми умными, и не стали изобретать велосипед, а лишь творчески переработали «Кахетиз революционера». Еще кое-что взяли от иезуитов, а что-то из кодекса «Бусидо» самураев, – и все адаптировали под окружающую среду.
Створы дверей в соседней камере раскрываются, слышен их лязг. А вот и ко мне гости пожаловали. Наконец то! Девушка, совсем юная. А ее «дело» у меня на столе. Судя по первым строкам – отец или братья научили ее читать, пользоваться четырьмя правилами арифметики, и навыкам гадания – по зерну и печени. Делаю пометку – надо будет о том сообщить полу-брату Йохану. Если у крестьян его нома есть время учить детей чему-то лишнему, типа ворожбы на смерть по печени козленка, то тут или пятина податей слишком низка, или крестьян появился гонор. И то, и другое есть вещь недопустимая, а потому вредная и подлежащая искоренению. Но это лишь характеризует Ангелику или Ангелу (так, кажется, ее зовут), но не есть ее главным грехом.
Со слов же братьев, которые ее схватили – вина ее совершенно в другом: чуть меньше года назад она с братьями, якобы, нашла один из старых схронов. И по их же мнению – наша пленница однозначно врет. Ибо то, что детальки тут явно не сходятся – видно даже им.
Девочку можно даже пожалеть. Ведь если верить ее росказням, то ей дважды не повезло. Если бы там были консервы, сложное оборудование или что еще портящееся от времени, то, скорее всего они бы просто не смогли воспользоваться содержимым.
А если бы хотя бы у одного из ее братьев оказалось чуть больше извилин, то они бы поняли, что две разобранные винтовки и несколько сот патронов, тщательно упакованные в деревянный ящик и залитый сверху смолой – это не только большое богатство, но и очень большая опасность.
А возможно поняли, но у семей, которые учат девочек ворожить на смерть соседей по печени козленка – явно завышенные амбиции.
Сообщи братья о находке смотрящему от Ордена полубрату Йохану, то все бы обошлось. Возможно, даже что семья получила бы благословение Иерархов ордена, а одному из братьев было бы разрешено в него вступить…со временем.
Но спесивые идиоты решили иначе. Странным и заслуживающим сомнения в ее рассказе кажется почти все. И как ее братики смогли так быстро разобраться в старом оружии. И почему их сдали лишь через полгода с момента вскрытия сторона. И главное – кто их сдал? Это тоже непонятно.
Ей не верят. Она лжет, и ложь ее скреплена на живо белыми нитками. Хотя кто в таком положении говорит правду? Будем подумать.
И собственно неважно полгода или полдня копалась ее семейка в оружии древних. Для того, что бы разобраться как оно работает и убить шестерых наших братьев – этого оказалось достаточно.
Того, что они натворили с лихвой хватало бы, что бы тут и сейчас с железом и кровью вырвать из нее истину. Правду – кто, откуда и по чьему наущению.
И от отца Домиция ждут, что он в очередной раз покажет, как умеет искать и находить истину, вскрывая нагноения лжи и недомолвок.
Одна беда – отец Домиция тоже бывает милосердным. И категорически не желает губить еще одну человеческую жизнь там, где в том нет нужды. А для этого нужна сущая мелочь – девочка должна рассказать все, сама, и без серьезного принуждения.
Привычным движением протягиваю вперед руки, и после краткой Молитвы «Отче наш, спасибо за руки тобою мне даденные, и за труд их благословивший», начинаю скучным тоном задавать ритуальные вопросы: – Веруешь ли ты в Господа нашего и блага им ниспосылаемые?
– Веришь ли ты в силу творца, и могущество, даренное тебе Господом нашим?
– Можешь ли ты сотворить сама то, что лежит на моем столе?
– Знаешь ли, того, кто дал тебе это или подобное этому?
А на столе, в разобранном виде лежит оружие древних – трехлинейка «Мосинка» и россыпь патронов.
Обычный ответ – Да, Да, Нет, Нет.
Зря это она. Одно маленькое «Да» на последний вопрос сохранило бы для отца Домиция пару лишних дней, да и ночей, жизни…
А в углу скрипит перо. И один из служек настоятеля, пришедший вместе с Савусом и Саввой, без особого усердия записывает ответы той, что сейчас обнажена и привязана к столу.
Тяжело вздыхаю – впереди долгая и тяжелая ночь.
„Человек – есть творец! И в этом он равен Богу! Ни ангел, ни демон не могут творить, и создавать новое. Они лишь могут брать то, что уже создано до них. И в этом их ущербность. Лишь Бог и человек способны творить, ибо в человеке живет часть Творца.
Но ущербен и проклят тот, кто пользуется не созданным своими руками, не руками ближнего своего, а вещами древними, кои, ни он, ни кто-либо другой, сами создать сами не могут.
Помните! Господа нашего Иисуса Христа не повесили, не отрубили голову, не посадили на кол, не утопили! Враг рода человеческого имя, которому Диавол через слуг своих предал его смерти иным способом.
Как?! Правильно! Он распял его! Он прибил его руки к кресту. Его руки! Руки творца! Руки плотника и лекаря!
Вспомните, что когда наступил день Великой Кары, когда греховные вещи начали источать гнусь и смрад, и отказались слушаться людей – как разделил Всеблагой свою паству?
Правильно! На праведников что отринули немногие уцелевшие проклятые вещи и ныне живут плодами рук своих, как заповедовал Господь. И на грешников, что и сейчас продолжают цепляться за остатки дьявольского искушения – за машины, которые они сами создать не могут, но происками дьявола все еще работают…”
Из послания пророка Яна к людям Восточных равнин, Книга Пророков, Часть 1-я.
Настоящее. «Первый допрос. Продолжение» 4 марта 55 года Эры Пришествия
Наверное, уже скоро утро. Нет, дневной свет сюда не пробивается, но свечи, – но свечи говорят о том, сколько прошло времени.
О стеарине и парафине знают теперь лишь немногие, пчелиной же воск очень дорог, а потому простым труженикам Ордена полагаются свечи из говяжьего жира. Я хоть и необычный, как в прямом, так и в переносном смысле, но быть белой вороной без нужды на то – не следует. Скромность – есть высший венец брата Ордена.
Савус и Савва давно ушли – у них еще работа, менее интеллектуальная, но более тяжелая. Ангела, хоть и крепкая девочка, а все же впала в забытье. Ну а у меня бессонница. Не могу ни спать, и есть.
Пытка водой и смехом – это все, что она сегодня ночью перенесла. Впрочем, и это немало. Но наша гостья не только молода и красива, но и вынослива, а брат Савус далеко не такой лютый зверь, каким пытается казаться.
Снова смотрю в темноту – Инночка, ее двоюродный брат и Володя, – они снова тут, и смотрят на меня. Что ж, снова про себя повторяю: Я не хотел Вас убивать, но к этому меня вынудили или вы, или обстоятельства, и вы это знаете. Они молчат – они знают.
За последний час я несколько раз подходил к девочке и гладил ее по голове своей сухой и потрескавшейся рукой, мысленно продолжая свои движения вдоль ее спины и ниже. Жаль, что только мысленно, – из образа мне сейчас выходить никак нельзя.
А девочка чертовски хороша, и мне ее искренне жаль. Но кроме ее вкусной попки и дивных бедер, есть еще и шесть свежих холмиков у стены. А, судя по состоянию раненных, будет семь или восемь. Это, не считая умирающего брата Томаша, которого мне еще исповедовать. Да, отцу Домицию хочется быть милосердным. Хочется. А нельзя. Пока нельзя.
Но это тело! Нежно белая кожа, правильные формы талии, бедер, медно-рыжие волосы при отсутствии даже намека веснушки. И зеленые глаза, полные слез. Она прекрасна!
Ангела давно уже пришла в себя и неумело проторяется, – у меня достаточно опыта, что бы распознать ее маленькое притворство.
Но пусть пока полежит. Тут по крайне мере тепло и не так воняет, как в каземате для пленных.
И пусть заодно уж заплатит за свой маленький обман, – от нее не убудет, если я своей немолодой и морщинистой рукой поглажу ей волосы и полюбуюсь на спинку и то, что пониже спины.
В коридоре снова звенят колокольчики, и Ангела чуть вздрагивает. Я ее понимаю. Тут, в глубине цитадели есть только два вида домашних животных – кошки и две наши козочки Зита и Гита, – мои питомицы. Это я их так назвал. И если кошек любят все, то вот от бубенчиков на шеях козочек – порою вздрагивают в предчувствии пытки.
Зита – это инструмент Савуса, и Ангела в этом вчера убедилась. Лет сто назад это называлось бы глубоким пиллингом, а сейчас – это просто пытка.
Когда девочку раздели и перевернули на спину, она еще ничего не понимала и пыталась руками прикрыть свою уже немаленькую грудь и персик. А потом ей стало уже не до приличий.
Зита – очень добрая козочка, и она никогда не укусит. А еще она очень голодная (это ее вечное состояние) и солененькую болтушку, которую, с перерывами, Савус несколько часов смазывал пятки Ангелы – Зита слизывала с громадным удовольствием.
Савва держал ей руки – лучше держать, чем связывать, иначе девочка могла бы их повредить, а я методично задавал вопросы – сорок простых вопросов, иногда покрикивая на Савву, а, иногда прося Савуса повременить.
Пытка щекоткой – на самом деле очень, очень страшная вещь. И хотя при этом жертва едва не умирает от языка нашей Зиточки, следов насилия – не остается, и тело не повреждается. А еще это больно. Очень больно. Щекотно бывает только первые 5-10 минут, а потом нервные окончания перевозбуждаются и каждое новое прикосновение шершавого языка Зиточки приносит сначала веселую щекоту, потом болезненный смех, а затем на их смену приходит невыносимую боль. Не каждый мог вынести пытку щекоткой. Ангела смогла.
Савус, добрая душа, узнав, что я не спал две ночи подряд, и что мне еще идти на Взаимную Исповедь к брату Томашу, настоял на том, что бы на пару часов брата старшего дознавателя кто-нибудь заменил. И у меня было несколько часов сна.
Когда же я вернулся, что бы сменить Янека – он и Савва как раз перешли к воде. Ангела лежала связанной и с тряпкой на лице, а Янек методично лил на нее воду.
От такой пытки человек испытывает симптомы удушья и ему кажется, что он тонет. Это убеждает пытаемого, что он умирает.
Судя по всему силы Ангелы были на исходе, но, ни Савва ни пришедший меня заменить Янек, этого словно не замечали. Более того, Янек кажется, забыл, что, не смотря на тяжесть обвинений и стойкость этой девочки, мы вовсе не планировали с кровью выдавить требуемое из нее в первую же ночь. Он начал форсировать события, давя на нее и требуя от Саввы увеличить время «погружения», рискуя действительно ее утопить.
Брат Янек – это очень прямой, честный и храбрый человек. По крайне мере он таким хочет для нас казаться. Но и он порою переигрывает. И я это вижу. Увы, никто не совершенен. Потому не упрекаю в излишнем рвении, а просто сменяю на посту.
А несколько часов назад Ангела, наконец, потеряла сознание. Впереди у нас еще несколько дней, а силы Савуса, да и Саввы – небезграничны. Поэтому отдых нужен был всем троим – двум моим помощникам и нашей новой знакомой.
Она храбро держится, – не каждый мужчина мог бы выдержать такое. А она – смогла, и не ответила ни на один из сорока вопросов, которые ей задавали. И это хорошо. Если она так же стойко выдержит и завтрашнее дознание, то для нее будет большим потрясением, что ответы на многие вопросы мы с Савусом и так знаем. И на этом можно будет сыграть.
Артефакты прошлого находят довольно часто.
Работоспособные артефакты не так уж и редко.
Но вот что бы крестьянская семейка точно знала, где надо копать, с третьего или четвертого копа нашла, поняла, что нашла и знала, как это действует. Тут самому тупому брату из Ордена становится ясно, что такое совпадение пахнет очень дурно, и надо срочно найти разбитое яйцо, пока все не засмердело окончательно.
А значит то, что она сказала перед пыткой – ложь. Отсюда простой вывод – то, что она хочет скрыть есть правда еще более страшная. И мой скальпель дознавателя должен аккуратно, а если понадобится, то и безжалостно, вскрыть нарыв ее лжи и молчания, и найти истину.
Рука так и тянется погладить красивую белую спину Ангелы, талию и то, во что эта талия переходит, мысленно прощаясь с ними. Так, наверное, можно любоваться прекрасной рощей, обреченную на вырубку, или цветущей вишней, накануне урагана… Завтра ее ждет пытка – водой или щекоткой, – я пока не решил. А потом, если моя маленькая хитрость не удастся – придется портить эту божественную красоту. Не хочется…Но есть свежие холмики за валом цитадели, и есть брат Томаш, который может не дождить до вечера, и есть братья Ангелы, которым удалось бежать с одной из винтовок…Свои же не поймут.
Резко оборачиваюсь, всматриваясь в темноту зала. И снова вижу гостей из прошлого.
Я их не боюсь, и они это знают. Но не уходят и продолжают смотреть. Без выражения и осуждения. Они мои жертвы, а я их убийца. Мы принадлежим друг другу.
Сейчас, понимая что такое жизнь и смерть, как дорог последний глоток воды, и каково это – убивать человека, тогдашняя моя жизнь мне кажется мышиной возней…Но это сейчас! – А тогда?! Тогда в далеком 2018-м году молодой банковский клерк думал, что он умнее всех остальных, и прокрутил несложную схему по обману своего работодателя. Укусил руку кормящего.
Тот молодой человек не глуп, но точно, что самоуверен. И он, почему то не допускал, что его начальница, оторвавшись от текучки, однажды, субботним вечером выйдет на работу. И все для того что бы поднять все закрытые дела должников, и выяснить, что примерно каждое 20-е дело является липовым, и с высокой остепеню вероятности – этих клиентов не существует в природе. А вернее есть один Клиент, и это ее непосредственный подчиненный.
Наверное, если бы Инна Самуиловна Семчук, которую мы звали по-простому – Инночка, лучше понимала, что именно она хочет от меня, все могло бы обойтись. Но похоже, что она сама не знала что делать – то ли сдать меня в СБ, то ли заставить поделиться, то ли держать всю мою оставшуюся жизнь на крючке. Это была ее, не моя, а именно что ее ошибка! Это она была виновата в том, что я поступил так, а не иначе!! Я почти убедил себя в этом, но, похоже, что не ее, – последние несколько лет она является все чаще и чаще. А ранней весной и поздней осенью почти каждый день, да и ночь тоже.
Ее двоюродного брата я почти не вижу, а вот Володя стоит рядом с ней, и почему то держит ее за руку. Странно, они же вообще при жизни не были знакомы. Значит, мои видения начали жить своей жизнью, а это не есть хорошо. Но пусть уж мои лучше призрачные гости являются, женятся, трахаются, пусть хоть поубивают друг друга, оживут и снова поубивают. Пусть только молчат, как и раньше молчали. Мне дорога эта тишина.
Ангела продолжает упорно притворяться потерявшей сознание, и я пользуюсь этим, по отчески гладя ее голову, и, к моему глубокому сожалению, только голову. Я сейчас в образе, сейчас я тот, кого называют добрым следователем. Только вот процедура немного изменена – рядом с Савусом и Саввой – я злой, а наедине с ней – добрый.
Мы могли бы форсировать события и каленным железом выдавить из нее нужные сведения в первый же час, как сделали это со старухой. Но это не тот случай. Любой дознаватель Ордена знает, что прямая грубая пытка максимально эффективна именно в том случае, если есть возможность тут же проверить правдивость показаний. Например, куда перепрятаны найденные артефакты или где зарыто тело убитого полу-брата Ордена.
Когда кто-то говорит, что перенес дознание брата Домиция, ничего не сказав, – не верьте ему. Он или врет, или его спрашивали не о том, что он скрывал. Любой начинает говорить на третьи сутки или умирает, но это было на моей памяти лишь один раз, и не по вине брата. Просто тогда у негодяя не выдержало сердце, и он смог ловким образом избежать удавки.
Но вся беда в том, что слова Ангелы должны прозвучать добровольно и искренне.
А еще, вот ведь сущая ерунда, ее добровольная, идущая от самого сердца исповедь и слова покаяния должны совпасть с тем, что мы, в первые же часы дознания, огнем и железом выдавили из ее бабки.
Тогда ей поверят. И тогда она будет жить.
В следующий раз я вижу Ангелу дня через два. Все как и при первом нашем знакомстве: сначала язычок Зита, а потом водные процедуры…и я, зачитывающий ей вопросы.
Ангела уже не молчит, – она начинает ругаться, умолять, просить. И это хорошо, значит, скоро она начнет лгать, и главное тут уловить границу, сработав на упреждение.
Даю Савусу знак к прекращению дознания, и двое моих помощников удаляются.
А мой ангелочек снова на столе, привязанный и обнаженный, но уже в сознании.
Укрываю ее шерстяным одеялом, подкладываю под голову свой плащ, сложенный в несколько раз, – и все по-отечески, с заботой и кряхтением, затем ухожу в свой угол…. и начинаю писать.
Спустя примерно минут 10–15 чувствую на себе ее взгляд. Удивленный? Нет, скорее заинтригованный.
Пора! Начинаю говорить, делая между фразами паузу примерно в минуту.
Допрос должен идти еще два часа. У тебя есть время поспать.
Она молчит.
Завтра я передаю тебя в руки отца Янека, ты его уже знаешь. Очень честный и очень жесткий человек.
Она молчит.
Ты будешь считаться уже не заблудшей, а нераскаявшейся. Дознания без ущерба для плоти больше не будет. Особо упорствующих ждет огонь и железо.
Она молчит.
Пытки щекоткой и водой – пытками как таковыми не считаются, ибо они, при правильной дозировке, не вредны для плоти. Следовательно, все, что ты скажешь в первые два дня считаются добровольным признанием, почти, что исповедью под давлением…А то, что из тебя Янек вырвет завтра – уже нет.
Мы оба замолкаем, – я пишу, а девочка начинает о чем-то думать. Пытаюсь на полях гроссбуха нарисовать ее – и нервы что бы унять, и со стороны имею вид углубленного в себя святошу. С бюстом у меня вроде как вроде все в порядке, а вот попка не получается, хоть ты тресни.
Проходит еще несколько минут, прежде чем я, подняв голову и глядя ей в глаза, не перехожу к главному:
– Своим молчанием ты не можешь помочь ни Юлиушу, ни Марку. И не можешь по двум причинам.
Во-первых, они сбежали и сейчас не в нашей власти, а когда мы их поймаем – у нас будет достаточно основания засунуть их в костровую плетенку и без твоих показаний. А во-вторых – ты ничего не можешь сказать нам нового. Нам нужно не твои слова, а твое раскаяние. – Нам и так все известно.
В ее глазах сквозит недоверие. Пора! Начинаю ее ломать…
– У вас было две винтовки и пять десятков патронов. – Так?
И твой старший брат натаскивал младшего около месяца. – Правильно? Юлиуш немного колебался, и хотел что то сообщить в Орден, но Марк его тогда отговорил. А первый раз вы попробовали стрелять во время грозы 5-го мая.
А прятали оружие первое время вы у твоей бабки, – безносой Ляды? Все это нам давно известно. Это тебя пытают щадящее, а вот старуху сразу огнем. Она нам все в первый же день рассказала. Ну а что не договорила, так сегодня доскажет.
Я же тебе, дууууууре, два дня уж намекаю, что хочу спасти твою душу. Мне не нужны ответы на вопросы, я их и так уже все знаю. Я хочу Тебя спасти! Но как я могу это сделать, если ты изо всех сил стремишься попасть от брата Домициана к брату Янеку. Я – Ищущий Истина, а брат Янек – палач. Льющаяся вода и смех – это я, ну а Янек – огонь и кровь. Тебе нравится горящий огонь и льющаяся кровь?
Она молчит, но ее глаза… Она почти готова. Остается лишь немного подтолкнуть.
– Рано или поздно Юлиуша и Марка поймают. Родителей у Вас уже нет, других близких родственников тоже.
Чистая душой дева, чистая перед Орденом и Всеблагим может с твердой надеждой молить о снисхождении и для одного из своих братьев, и быстрой и легкой смерти для второго, для того, кто стрелял по монахам. – Делаю паузу, глядя в ее расширявшиеся глаза. – Видишь, я тебе не обманываю. Стрелявшего казнят в любом случае, но вот молить пощаде для второго – это может быть в твоей власти. Как и о милости для первого. Но для упорствующей в своем грехе – это невозможно.
Чего ты хочешь? Спасти от смерти одного из братьев и избавить от мук второго, или оказаться вместе с ними в плетеной корзине на костре?
Говорю еще минуту. Потом она начинает рыдать.
Спрашиваю, – готова ли она помочь братьям. Кивает.
Зову братьев – протоколиста и двух свидетельствующих истину…
Ангелочек начинает очень быстро и бодро говорить, практически поет. И отвечает честно на почти все вопросы.
Эта игра в одни ворота – мы то с Савусом понимаем, где Ангела немного лукавит, – враньем это назвать нельзя. Ведь нельзя же назвать лжецом того, кто в беге наперегонки из двух участников победителя назвал предпоследним, а проигравшего – вторым.
А значит нельзя исключить, что и на нужные нам вопросы она могла или соврать, или сказать не всю правду, не ту правду, или вообще, не сказать того, о чем ее не спрашивали. А это чертовски важно. Важно настолько, что мне выделяют сразу пятерых помощников, не считая Савуса и Саввы. За последние лет десять такое было лишь пару раз.
Все. Конец. Восковая доска исписана, а далее стандартная процедура.
Поскольку Ангела грамотная, то свободной правой рукой она ставит внизу свое имя, а потом прикладывается к воску языком. – Стандартный ритуал, означающий, что писали с ее слов, и если она соврала, то пусть у нее почернеет и отсохнет язык. Затем ее провожают, – нет, уже не в камеру, а в келью.
Мы встречаемся с ней на следующий день. Интересуюсь – готова ли она став раскаявшейся, пройти сложное таинство очищения и стать вновь чистой. – Соглашается. Предупреждаю, что процедура очищения очень сложная, она длиться трое суток, и три брата принимают на себе, пропускают и отпускают все ее мысли, все помыслы, и все, что она держала в себе.
Вновь соглашается.
Ее исповедь длилась около часа, и за это время Ангела успевает наговорить достаточно, что бы братья могли составить тетрадь вопросов.
Потом трехдневный пост – минимум еды, а за день перед очищением – только вода.
А затем… А затем в чистую, беленную побелкой светлую комнату, заводят девочку, и привязывают к столбу.
Она ничего не может видеть, кроме белой стены впереди себя, а брат Савус начинает быстро и размеренно задавать ей вопросы:
Как тебя зовутКак звали твою матьСколько тебе летСколько у тебя рукКак тебя зовутТы уже успела познать мужчинуКак звали твою матьКак зовут твоего старшего брата
Голоса братьев Савуса, Лешека, Марика и еще трех, которые сменяются за это время – размерены и спокойны, они расслабляют и вводят в транс. А их инструмент – это кнут и пряник.
Кнут самый настояний, и он больно стегает девочку первые 2–3 часа, пока она не принимает окончательно правила игры – отвечать быстро и правдиво. И пряник действительно есть. Вино слишком дорогой товар, но вот монастырское пиво на основе багульника, вереска, тысячелистник и паслена вполне себе вставляет….и неплохо снимает барьеры, особенно на голодный желудок.
Она еще долго будет смотреть в стену, а братья Ордена в течении суток будут задавать ей вопросы. – Отвечать же она будет быстро, не раздумывая. За длинный и кроткий ответ ее будут бить, а когда утомиться – будут давать немного пива. Это даже не допрос, а долгая и утомительная процедура. Это тысячи вопросов, на которые надо будет отвечать Ангеле, и которые будут записываться, вытираться и снова записываться.
„Утопить” 40 наших вопрос в сотнях других – не составляет особого труда.
И когда ответы на некоторые из них окажутся правдой, то боюсь что о спокойном сне брату Домицию – старшему дознавателю Ордена придется забыть о сне. И надолго.