Обмани меня (СИ)

Текст добавлен: 1 июня 2026, 17:00

Текст книги "Обмани меня (СИ)"

Автор книги: Арина Ларина

Жанр:

Остросюжетные любовные романы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Назад к карточке книги

глава восемнадцатая

Я проснулась от звонка будильника.

Или не проснулась – потому что не спала. Лежала в темноте, смотрела в потолок и думала. О конкурсе. О музыке. О нём.

Всегда – о нём.

За окном уже светало. Сеул просыпался – я слышала далёкий гул машин, чьи-то голоса, музыку из соседнего здания.

Я встала. Прошла в ванную. Посмотрела на себя в зеркало.

Бледная. Глаза красные от слёз. Волосы – воронье гнездо.

Отлично выгляжу для международного конкурса.

Приняла душ – долго, горячо. Вода смывала усталость, но не смывала мысли. Они крутились в голове как заезженная пластинка.

Что, если он придёт на конкурс?

Не придёт. С чего бы ему приходить? Он звезда, у него концерты, съёмки, интервью. Ему нет дела до какого-то конкурса пианистов.

Ему нет дела до меня.

Я вышла из душа, завернулась в огромное пушистое полотенце. Отель не поскупился – всё здесь было роскошным, мягким, пахнущим дорого.

Спасибо таинственному спонсору.

Интересно, кто он? Какой-то богатый меценат? Корпорация? Фонд поддержки искусств?

Мне было всё равно. Главное – я здесь. И сегодня у меня репетиция.

Культурный центр Седжон встретил меня солнцем и толпой.

Огромное здание с колоннами возвышалось над площадью. Перед входом – фонтан, скамейки, люди с кофе в руках. Всё было таким… живым. Праздничным.

Над входом – баннер. «Международный конкурс молодых пианистов имени Фредерика Шопена. Финал».

Я остановилась и посмотрела на него.

Это реально происходит. Я здесь. Я – финалистка международного конкурса.

Девочка из Питера, которую занесло на Сахалин, которая влюбилась не в того парня и получила разбитое сердце – стоит перед культурным центром в Сеуле, готовясь выступить перед сотнями людей.

Жизнь – странная штука.

– Вы участница?

Я обернулась. Девушка в форме – чёрная юбка, белая блузка, бейджик на груди – улыбалась мне.

– Да. Ева Валевская. Россия.

– О! – она заглянула в планшет. – Номер семнадцать. Добро пожаловать, мисс Валевская. Репетиция через час. Пройдёмте, я покажу вам зал.

Она повела меня внутрь.

И я снова забыла дышать.

Холл был огромным. Мраморный пол, колонны, потолок с росписью. На стенах – портреты великих композиторов. Шопен смотрел на меня печальными глазами, и я почему-то подумала – он бы понял. Он знал, что такое любить и терять.

– Сюда, пожалуйста.

Мы прошли через двойные двери – и оказались в зале.

Я остановилась.

Зал был… невероятным. Ряды красных бархатных кресел уходили вверх, к балконам. Сцена – огромная, залитая светом. И в центре сцены – рояль.

Чёрный. Блестящий. Steinway.

Я подошла к нему как заворожённая.

Провела пальцами по крышке. Гладкая, прохладная. Идеальная.

– Можете порепетировать, – сказала девушка. – У вас двадцать минут.

Она ушла.

Я осталась одна.

Одна – в огромном пустом зале. С роялем, который стоил больше, чем вся моя жизнь.

Села на банкетку. Подняла крышку. Положила пальцы на клавиши.

Закрыла глаза.

И начала играть.

Шопен.

Ноктюрн ми-бемоль мажор.

Первые ноты упали в тишину зала – тихие, нежные. Как первые капли дождя. Как первые слова признания.

Рояль отзывался на каждое моё прикосновение. Звук был чистым, глубоким, живым. Он заполнял пространство, поднимался к потолку, отражался от стен.

Я играла – и думала о Питере. О своей комнате на Васильевском, о старом рояле, который остался в папиной квартире. О маме, которая слушала меня, сидя на диване с чашкой чая. О прошлой жизни, которая казалась теперь такой далёкой.

Мелодия становилась сложнее, глубже. Пальцы летали по клавишам – сами, без усилий. Я знала этот ноктюрн наизусть. Могла сыграть его с закрытыми глазами, во сне, в любом состоянии.

Но сейчас – сейчас он звучал иначе.

Потому что я думала о нём.

О том, как он стоял в дверях школы искусств и слушал. О том, как сказал: «Ты потрясающая». О том, как смотрел на меня – так, будто я была чем-то невероятным.

«Дебюсси. "Лунный свет". Ты играла, и я не мог уйти».

Враньё. Всё было враньём.

Но музыка – музыка была настоящей.

Я доиграла последний аккорд. Звук повис в воздухе – долго, звеняще.

И услышала аплодисменты.

Я вздрогнула. Открыла глаза.

В зале сидела женщина. Пожилая, элегантная. Седые волосы уложены в идеальный пучок. Строгий костюм. Жемчужное ожерелье.

Она хлопала – медленно, одобрительно.

– Прекрасно, – сказала она по-английски. Голос был низким, мелодичным. – Просто прекрасно.

Я встала. Поклонилась машинально.

– Спасибо.

Женщина поднялась со своего места. Подошла к сцене.

– Вы из России?

– Да.

– Шопен в ваших руках звучит так, будто вы понимаете его душу. – Она смотрела на меня внимательно. – Не просто играете ноты, а чувствуете каждую из них.

Я не знала, что ответить.

– Я Мин Со Ён, – представилась она. – Член жюри. Профессор Сеульского университета искусств.

– Очень приятно.

– Мне тоже. – Она улыбнулась. – Удачи вам завтра, мисс Валевская. Хотя мне кажется – удача вам не понадобится.

Она кивнула и ушла – грациозная, прямая, как балерина.

А я осталась стоять на сцене и думать о том, что, может быть – может быть – всё будет хорошо.

Вечер я провела в номере.

Заказала ужин в номер – какой-то суп с лапшой, рис, овощи. Поковыряла палочками, почти не чувствуя вкуса.

Позвонила маме.

– Ева! – её голос был таким родным, таким тёплым. – Как ты? Как Сеул? Как отель?

– Всё хорошо, мам. Отель шикарный. Сеул красивый. Репетиция прошла нормально.

– Ты поела?

– Да.

– Выспалась?

– Более-менее.

– Ева. – Мамин голос стал серьёзнее. – Ты как? По-настоящему?

Я молчала.

– Мам, я в порядке.

– Не ври мне, Ева Валевская.

Я улыбнулась. Она всегда знала, когда я вру.

– Странно быть здесь, – сказала я наконец. – В его городе. Везде его лицо. На плакатах, на экранах. В такси его песня играла.

– Ты видела его?

– Нет. И не хочу.

Мама помолчала.

– Ева. Если ты его встретишь – что сделаешь?

– Не знаю. – Я сглотнула. – Пройду мимо, наверное.

– Правда?

– Нет. – Голос сорвался. – Не знаю, мам. Я не знаю.

– Детка. – Мамин голос был мягким. – Что бы ни случилось – помни: ты там ради музыки. Ради себя. Ты заслужила это место. Ты – невероятно талантлива. И никакой мальчик – даже самый красивый, даже самый знаменитый – не стоит того, чтобы ты забывала об этом.

Я вытерла слёзы.

– Спасибо, мам.

– Я люблю тебя. Мы с Сергеем болеем за тебя. Ты справишься.

– Я тоже тебя люблю.

Я повесила трубку.

И долго сидела у окна, глядя на ночной Сеул.

Завтра. Завтра всё решится.

День конкурса начался с дождя.

Я проснулась от стука капель по стеклу. Серое небо, низкие облака, город внизу – размытый, тусклый.

Плохой знак?

Или хороший?

Я не верю в знаки. Но почему-то вспомнила тот день на горе. Тоже был пасмурно. И я врезалась в него. И всё изменилось.

Хватит.

Встала. Душ. Завтрак – овсянка, фрукты, кофе. Без аппетита, но надо.

Потом – платье.

Я привезла его из Южно-Сахалинска. Единственное по-настоящему красивое платье, которое у меня было. Синее, простое, до колен. Мама купила его мне на выпускной из музыкальной школы, три года назад.

Надела. Посмотрела в зеркало.

Ничего особенного. Но – достойно.

Волосы собрала в низкий пучок. Несколько прядей выбились – как всегда. Мои безумные кудри никогда не слушались.

Макияж – минимальный. Тушь, немного румян, прозрачный блеск для губ.

Я смотрела на себя в зеркало и думала – это я. Ева Валевская. Девятнадцать лет. Пианистка. Финалистка международного конкурса.

Я могу это сделать.

Я должна это сделать.

В культурном центре было многолюдно.

Журналисты с камерами, фотографы, люди в вечерних нарядах. Вспышки, голоса, музыка из динамиков.

Я прошла через толпу к служебному входу. Показала бейджик. Меня пропустили.

За кулисами – другие участники. Тридцать человек со всего мира. Японцы, китайцы, корейцы, европейцы, американцы. Все нервничали. Кто-то разминал пальцы, кто-то закрывал глаза и дышал, кто-то шептал что-то себе под нос.

Я нашла свой номер – семнадцать – и села в угол.

Закрыла глаза.

Представила клавиши. Чёрные, белые. Гладкие под пальцами.

Представила музыку. Шопен. Ноктюрн.

Представила, как играю. Как звук заполняет зал. Как люди слушают, затаив дыхание.

Только это. Только музыка.

Ничего больше.

– Номер один, приготовьтесь!

Я открыла глаза.

Началось.

Участники выходили один за другим.

Я слушала их игру через динамики в гримёрке. Кто-то играл Листа. Кто-то – Рахманинова. Кто-то – того же Шопена, что и я, но другие произведения.

Все были хороши. Очень хороши.

Но я не позволяла себе бояться.

Страх – враг музыканта. Страх сковывает пальцы, затуманивает разум, убивает чувство.

Я не боялась.

Я ждала.

Номер пятнадцать. Номер шестнадцать.

– Номер семнадцать, приготовьтесь!

Я встала.

Прошла к кулисам.

Впереди – сцена. Свет. Рояль.

Зал – полный. Сотни людей. Камеры. Журналисты.

Где-то там – жюри. Мин Со Ён и другие.

Где-то там – моя судьба.

– Номер семнадцать. Ева Валевская. Россия.

Голос ведущего разнёсся по залу.

Я вышла на сцену.

Свет ударил в глаза.

Я остановилась на мгновение, привыкая. Зал – огромный, тёмный – молчал. Сотни глаз смотрели на меня.

Рояль ждал.

Я подошла к нему. Провела пальцами по крышке – как вчера, как всегда. Мой ритуал. Моё «здравствуй».

Села на банкетку. Поправила платье. Положила руки на колени.

Закрыла глаза.

Вдох. Выдох.

Всё исчезло. Зал, люди, камеры. Остались только я и рояль.

Я подняла руки.

И начала играть.

Первые ноты – тихие, нежные.

Как дыхание. Как шёпот. Как прикосновение.

Я играла, и мир растворялся.

Шопен писал этот ноктюрн, когда любил. Когда страдал. Когда не мог быть с той, кого хотел. Вся его боль, вся нежность, вся надежда – в этих нотах.

Я понимала его.

Теперь – понимала.

Мелодия росла, ширилась. Пальцы летали по клавишам – сами, без усилий. Я не думала о технике, о правильности, о жюри. Я просто чувствовала.

Любовь. Потерю. Надежду. Отчаяние.

Всё, через что прошла за эти месяцы.

Встречу на горе. Его смех. Его глаза.

Поцелуй в снегу. Поцелуй в клубе. Ночь, которая изменила всё.

Утро, которое разбило мне сердце.

Месяц молчания. Слёзы. Ненависть. Любовь, которая никуда не делась.

Всё это – в музыке. В каждой ноте. В каждой паузе.

Я играла для него.

Даже если его здесь нет. Даже если он никогда не услышит.

Я играла – и говорила ему всё, что не смогла сказать.

Последний аккорд.

Звук повис в воздухе – долго, звеняще.

Я держала пальцы на клавишах. Не двигалась. Не дышала.

Тишина.

Долгая, оглушительная тишина.

А потом – взрыв.

Аплодисменты обрушились на меня волной. Люди вставали со своих мест. Кто-то кричал «браво». Кто-то свистел.

Я подняла голову.

И увидела его.

Он сидел в первом ряду.

В чёрном костюме. С букетом белых роз в руках. Смотрел на меня – не отрываясь.

Мир остановился.

Вокруг – шум, аплодисменты, вспышки камер. Люди двигались, кричали, снимали на телефоны.

Но я видела только его.

Его глаза. Тёмные. Глубокие. Полные чего-то, чему я не могла дать имя.

Он встал.

И пошёл к сцене.

Зал взорвался.

– Это TJ! – О боже, это TJ! – Смотрите, он идёт на сцену! – Снимайте, снимайте!!!

Телефоны взлетели вверх – сотни телефонов. Вспышки ослепляли. Журналисты ринулись вперёд, охрана пыталась их сдержать.

А он шёл.

Сквозь этот хаос. Сквозь крики и вспышки. Прямо ко мне.

Поднялся на сцену.

Остановился передо мной.

– Привет, – сказал он тихо. Только для меня.

Я смотрела на него.

На это лицо, которое снилось мне каждую ночь. На эти глаза, которые я пыталась забыть. На эти губы, которые целовали меня – там, в другой жизни.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

Голос не дрожал. Я сама удивилась.

– Пришёл послушать тебя.

– Зачем?

– Потому что не мог не прийти.

Он протянул мне цветы.

Белые розы. Огромный букет. Капли воды на лепестках.

Я взяла его. Руки всё-таки дрожали.

– Спасибо.

– Ты была невероятна, – сказал он. – Я слушал и… – он запнулся. – Я не мог дышать, Ева. Буквально.

Вокруг нас – безумие. Камеры, крики, вспышки. Охрана пыталась оттеснить журналистов, но они лезли отовсюду.

– TJ! TJ! Кто эта девушка? – Вы вместе? – Это ваша подруга? – Посмотрите в камеру!

Он не обращал на них внимания. Смотрел только на меня.

– Ева, я…

– Не здесь, – сказала я. – Не сейчас.

Я отступила на шаг. Повернулась к залу. Поклонилась – коротко, сдержанно.

И ушла за кулисы.

Он догнал меня в коридоре.

– Ева!

Я не остановилась. Шла быстро, почти бежала. Букет в руках, сердце в горле.

– Ева, подожди!

Его рука схватила меня за локоть. Развернула.

– Отпусти.

– Нет. – Он смотрел на меня. – Не отпущу. Не пока ты не выслушаешь.

– Я не хочу слушать.

– Ева…

– Месяц, Тэджун. – Мой голос сорвался. – Месяц. Ты не ответил ни на одно сообщение. Ни на одно. Я думала, что сойду с ума. Думала, что ты… что всё это было игрой. Что ты использовал меня и выбросил.

– Нет.

– Да! – я почти кричала. – Ты сказал «я люблю тебя». Сказал «я пришлю билеты». Сказал «жди». И исчез. Просто – исчез.

Слёзы текли по щекам. Я ненавидела себя за них.

– Я писала тебе. Два сообщения. Ты прочитал – и не ответил. Ты понимаешь, каково это? Видеть «прочитано» – и ничего?

Он молчал.

– А теперь ты приходишь сюда. С цветами. С этим своим взглядом. И думаешь – что? Что я брошусь тебе на шею?

– Нет, – сказал он тихо. – Я не думаю.

– Тогда зачем ты здесь?

Он смотрел на меня. Долго.

– Потому что я должен был увидеть тебя, – сказал он наконец. – Хотя бы издалека. Хотя бы так.

– Зачем?

– Потому что я люблю тебя.

Я замерла.

– Что?

– Люблю. – Он шагнул ближе. – Не переставал ни на день. Ни на минуту.

– Тогда почему…

– Потому что я идиот. – Его голос был хриплым. – Потому что испугался. Потому что думал, что тебе будет лучше без меня.

Я смотрела на него.

– Лучше без тебя?

– Да. – Он отвёл глаза. – Ты видела, что было в аэропорту. Камеры, фанатки, папарацци. Это моя жизнь, Ева. Каждый день. Всегда

– И?

– И я не хотел делать это твоей жизнью. – Он посмотрел на меня. – Ты – музыкант. Пианистка. Ты должна играть на сценах мира, получать награды, быть известной своим талантом. А не как «девушка TJ».

Я молчала.

– Я думал – если исчезну, ты забудешь. Начнёшь заново. Будешь счастлива.

– Счастлива? – я горько усмехнулась. – Я месяц рыдала в подушку. Не ела. Не спала. Думала, что умру от этой боли.

Он вздрогнул.

– Ева…

– Ты не имел права решать за меня. – Голос дрожал. – Не имел права исчезать. Если ты любишь кого-то – ты борешься. Ты разговариваешь. Ты не сбегаешь, как трус.

– Я знаю.

– Нет, ты не знаешь! – я почти кричала. – Ты привык, что все вокруг тебя бегают. Фанатки, журналисты, менеджеры. Все хотят кусочек TJ. И ты решил – я такая же. Очередная девочка, которая переболеет и забудет.

– Нет…

– Да! Иначе бы ты не исчез. Иначе бы ты позвонил, написал, прилетел. Но ты выбрал самое простое – тишину. Потому что так легче. Потому что не надо разбираться.

Он молчал.

Я стояла перед ним – с букетом в руках, со слезами на щеках, с болью в груди.

– Ева, – сказал он наконец. – Ты права. Во всём права. Я трус. Идиот. Я сделал тебе больно – и это непростительно.

– Тогда зачем ты здесь?

– Потому что я больше не могу. – Его голос сорвался. – Не могу без тебя. Пытался – и не могу. Ты снишься мне каждую ночь. Я слышу твой голос в каждой песне. Вижу твоё лицо в каждой толпе.

Он шагнул ближе.

– Я не прошу прощения. Не заслуживаю. Но я прошу шанс. Один шанс – доказать, что я могу быть другим. Что могу бороться. Что могу любить – по-настоящему.

Я смотрела в его глаза.

Тёмные. Больные. Живые.

– Я не знаю, – прошептала я. – Не знаю, могу ли снова поверить.

– Тогда не верь. – Он взял мою руку. – Просто дай мне время. Дай показать – не словами, а делами.

Его пальцы переплелись с моими. Тёплые. Дрожащие.

– Пожалуйста, Ева. Пожалуйста.

глава девятнадцатая

Я стояла и смотрела на него.

На его руку, сжимающую мою. На его глаза – тёмные, отчаянные. На его губы, которые дрожали – едва заметно, но я видела.

Великий TJ. Мировая звезда. Икона. Божество.

Дрожит передо мной в пустом коридоре.

– Ева, – он сглотнул. – Скажи что-нибудь. Пожалуйста.

Я молчала.

В голове – хаос. Месяц боли, слёз, ненависти. Месяц, когда я пыталась забыть его лицо, его голос, его прикосновения. Месяц, когда просыпалась среди ночи с мокрыми от слёз щеками и его именем на губах.

И вот он здесь. Держит мою руку. Просит шанс.

– Почему ты не позвонил? – спросила я тихо. – Хотя бы один раз. Хотя бы чтобы сказать – я не могу быть с тобой, прости. Это было бы честно. Это было бы – по-человечески.

Он опустил глаза.

– Потому что боялся услышать твой голос.

– Что?

– Если бы я услышал тебя, – он говорил медленно, подбирая слова, – я бы не смог. Не смог бы уйти. Прилетел бы обратно. Разрушил бы всё, что планировал.

– Планировал?

– Я хотел дать тебе время, – он поднял глаза. – Время забыть меня. Начать жить. Без этого безумия, которое меня окружает. Без камер, без фанаток, без сплетен.

Я вырвала руку.

– Это не тебе решать!

– Я знаю.

– Нет, ты не знаешь! – голос сорвался на крик. – Ты решил за меня. Без меня. Ты даже не спросил – чего хочу я. Хочу ли я забывать. Хочу ли я жить без тебя.

Он молчал.

– А я не хотела, – я почувствовала, как слёзы снова текут по щекам. – Не хотела забывать. Пыталась – и не могла. Потому что ты… ты…

Я не договорила. Голос пропал.

Он шагнул ко мне. Медленно, осторожно – как к раненому зверю.

– Ева.

– Не надо.

– Ева, посмотри на меня.

Я подняла глаза.

Он был близко. Так близко, что я чувствовала его дыхание на своём лице. Его запах – тот самый, свежий и пряный, от которого кружилась голова.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Это единственная правда, которую я знаю. Всё остальное – страхи, планы, решения – всё это ерунда. Главное – что я люблю тебя. И буду любить. Что бы ты ни решила.

Его рука коснулась моей щеки. Стёрла слезу.

– Если ты скажешь уходи – я уйду. Исчезну. Больше не побеспокою. Обещаю.

– Тэджун…

– Но если есть хоть малейший шанс, – его голос дрогнул, – хоть один процент из ста – что ты можешь простить меня. Что мы можем попробовать. Тогда я готов на всё. На всё, слышишь?

Я смотрела в его глаза.

И видела там – себя. Своё отражение. Свою боль.

И его боль тоже.

– Ты разбил мне сердце, – прошептала я.

– Я знаю.

– Я не знаю, смогу ли простить.

– Понимаю.

– Но… – я замолчала.

– Но?

Я закрыла глаза.

Вспомнила всё. Гору и его смех. Школу искусств и его аплодисменты. Поцелуй в снегу. Ночь, когда он был моим первым. Аэропорт, когда он вернулся за мной.

И месяц молчания. Слёзы. Ненависть.

Но и любовь тоже. Любовь, которая никуда не делась.

– Но я не хочу, чтобы ты уходил, – сказала я. – Не хочу.

Он выдохнул – так, будто не дышал всё это время.

– Ева…

– Это не значит, что я прощаю. Не значит, что всё хорошо. Ты должен будешь заслужить. Доказать. Сделать так, чтобы я снова поверила.

– Я сделаю.

– Это будет сложно.

– Мне плевать.

– Я буду злиться на тебя. Может, долго.

– Злись сколько хочешь.

– Я буду вспоминать и обижаться.

– Имеешь право.

Он смотрел на меня – с такой надеждой, с таким отчаянием, что у меня сжалось сердце.

– Тэджун, – сказала я, – почему ты вообще пришёл на этот конкурс?

Он улыбнулся – слабо, виновато.

– Потому что я его спонсирую.

Я моргнула.

– Что?

– Международный конкурс молодых пианистов имени Шопена. Я его главный спонсор. Уже три года.

Я смотрела на него, не понимая.

– Ты?

– Да.

– Но… почему?

Он отвёл глаза.

– Моя бабушка. Мамина мама. Она была пианисткой.

– Она научила меня любить музыку. Настоящую музыку. Не попсу, а Шопена, Дебюсси, Рахманинова. Когда я был маленьким, она играла мне по вечерам. У них было старое пианино, расстроенное, с западающей клавишей «фа». Но когда бабушка играла – оно звучало как Steinway.

Его голос стал мягче, теплее.

– Она умерла пять лет назад. Я был на гастролях – в Японии, концерт нельзя было отменить. Не успел попрощаться.

Он замолчал.

– И когда появились деньги – настоящие деньги – я решил. Сделаю что-то в её память. Конкурс для молодых пианистов. Чтобы такие, как она – талантливые, бедные, неизвестные – получили шанс.

Я смотрела на него.

На этого человека, которого я думала, что знаю. Которого ненавидела. Которого любила.

И понимала – я не знаю его вовсе.

– Ты не знал, что я буду участвовать?

– Нет. – Он покачал головой. – Узнал вчера. Когда получил список финалистов.

– И что подумал?

Он усмехнулся.

– Подумал – судьба. Или издевательство. Или шанс, которого я не заслуживаю, но который получил.

Пауза.

– Всю ночь не спал. Думал – идти или нет. Если увижу тебя – что скажу? Если ты меня пошлёшь – как это переживу?

– Но всё равно пришёл.

– Да. – Он посмотрел мне в глаза. – Потому что не мог не прийти. Потому что ты играла Шопена на сцене, а я сидел в зале и умирал. От любви. От гордости. От боли, что сам всё разрушил.

Я молчала.

Букет в моих руках казался тяжёлым. Белые розы пахли сладко, одурманивающе.

– Ева, – он взял мою руку снова. – Я не прошу ответа сейчас. Не прошу решения. Просто… дай мне быть рядом. Хотя бы сегодня. Хотя бы пока ты здесь.

– А потом?

– А потом – что скажешь. Хочешь – уеду. Хочешь – останусь. Хочешь – буду звонить каждый день и писать каждый час. Хочешь – буду молчать и ждать.

Он сжал мою ладонь.

– Я всё сделаю. Всё, что ты захочешь. Только не прогоняй меня сейчас. Пожалуйста.

Я смотрела на наши переплетённые пальцы.

Его рука – большая, тёплая. Моя – маленькая, дрожащая.

– Ладно, – сказала я. – Сегодня.

Он выдохнул.

– Спасибо.

– Это не прощение.

– Я знаю.

– Это просто… передышка.

– Понимаю.

Он поднёс мою руку к губам. Поцеловал костяшки – нежно, едва касаясь.

– Спасибо, – повторил он. – Спасибо, что даёшь мне шанс.

Результаты объявили через два часа.

Мы сидели в зале – я и он, рядом, но не касаясь друг друга. Вокруг – другие участники, их семьи, журналисты. Камеры то и дело направлялись на нас, вспышки слепили глаза.

TJ на конкурсе пианистов. TJ рядом с неизвестной русской девушкой. Сенсация.

Мне было всё равно.

– Третье место, – объявил ведущий. – Лю Мэй, Китай.

Аплодисменты. Девушка в красном платье вышла на сцену, приняла бронзовую статуэтку.

– Второе место. Такахаси Юки, Япония.

Снова аплодисменты. Парень в очках поклонился, забрал награду.

Сердце колотилось в горле.

– Первое место…

Пауза. Долгая, мучительная.

– Ева Валевская, Россия!

Зал взорвался.

Я не могла пошевелиться. Сидела и смотрела на сцену, не понимая – это правда? Это мне?

– Ева, – голос Тэджуна пробился сквозь шум. – Это ты. Иди.

Я встала на ватных ногах.

Пошла к сцене.

Ступеньки. Свет. Микрофоны.

Женщина из жюри – Мин Со Ён – улыбалась мне.

– Поздравляю, – сказала она, протягивая золотую статуэтку. – Вы это заслужили.

Я взяла награду.

Тяжёлая. Холодная. Настоящая.

Первое место. Я победила.

Я – победила.

Зал аплодировал. Камеры снимали. Журналисты кричали вопросы.

А я смотрела на него.

Он стоял в первом ряду и улыбался. Не своей сценической улыбкой – настоящей. Той, которую я видела на горе, когда он поднимал меня из снега.

«Я горжусь тобой», – прочитала я по его губам.

И почему-то от этих беззвучных слов – слёзы хлынули из глаз.

После церемонии он увёз меня.

Чёрная машина с тонированными стёклами ждала у служебного выхода. Охрана оттеснила журналистов, мы нырнули внутрь – и город понёс нас куда-то в ночь.

Я сидела рядом с ним, прижимая к груди статуэтку и букет.

Молчала.

Он тоже молчал.

За окном мелькал Сеул – огни, небоскрёбы, люди. Красивый, чужой, огромный.

– Куда мы едем? – спросила я наконец.

– Ко мне.

Я посмотрела на него.

– К тебе?

– Если ты не против. – Он смотрел прямо перед собой. – Там тихо. Никаких камер. Никаких папарацци. Просто мы.

Просто мы.

Как тогда – в его номере. Перед тем, как всё сломалось.

– Я не знаю, готова ли…

– Я не буду давить, – он перебил. – Не буду ничего требовать. Просто поговорим. Или помолчим. Или ты ляжешь спать, а я буду смотреть, как ты дышишь.

Я невольно улыбнулась.

– Звучит жутковато.

– Знаю. – Он тоже улыбнулся. – Но это правда. Я скучал по тому, как ты дышишь. Как хмуришься во сне. Как бормочешь что-то непонятное.

– Я бормочу во сне?

– Да. Что-то про Шопена.

Я засмеялась. Впервые за долгое время – по-настоящему.

Он смотрел на меня – и в его глазах было что-то такое… тёплое. Нежное. Живое.

– Я скучал по твоему смеху, – сказал он тихо. – Больше всего – по смеху.

Я отвернулась к окну.

Сердце билось слишком быстро.

Его квартира была на верхнем этаже небоскрёба.

Лифт поднимал нас долго – этажи мелькали на табло, уши закладывало от высоты. Наконец – звонок. Двери раскрылись.

И я замерла.

Это была не квартира. Это был… космос.

Огромное пространство с панорамными окнами. Весь Сеул – как на ладони. Минималистичная мебель – белая, чёрная, серая. Рояль в углу – чёрный, блестящий.

Рояль.

– Ты играешь? – спросила я.

– Немного. Бабушка учила.

Он помог мне снять пальто. Провёл в гостиную.

– Хочешь вина? Или чай? Или… не знаю, что ты хочешь?

– Чай.

Он ушёл на кухню. Я осталась одна.

Подошла к окну. Прижалась лбом к холодному стеклу.

Сеул горел внизу – море огней до самого горизонта. Машины-муравьи ползли по улицам-артериям. Небоскрёбы мигали рекламой.

Я здесь. В его квартире. На вершине его мира.

Как это произошло?

Ещё утром я ненавидела его. Была уверена, что никогда не простию. Что если увижу – пройду мимо, не повернув головы.

А теперь стою у его окна и жду, пока он заварит мне чай.

Жизнь – странная штука.

– Вот.

Он вернулся с двумя чашками. Протянул мне одну.

Я отпила. Зелёный чай, горячий и горьковатый.

– Спасибо.

Мы стояли у окна – рядом, но не касаясь.

– Ева, – сказал он тихо. – Я хочу кое-что рассказать тебе. О себе. О своей жизни. Чтобы ты поняла.

– Поняла что?

– Почему я такой. Почему делаю глупости. Почему боюсь.

Я повернулась к нему.

– Рассказывай.

Он помолчал. Собираясь с мыслями.

– Мне было пять, когда родители развелись. Мама забрала меня в Сеул. Отец остался на Сахалине.

– Я знаю.

– Да. Но ты не знаешь – каково это. Быть разорванным надвое. Любить отца – и знать, что мама его ненавидит. Скучать по Сахалину – и жить в Сеуле.

Он отпил чай.

– Мама вышла замуж за Пак Мин Хо, когда мне было семь. Он богатый, влиятельный. Хороший человек – по-своему. Он принял меня как сына. Дал своё имя. Дал всё, что можно купить за деньги.

Он замолчал. Смотрел на город внизу.

– Когда мне было тринадцать, меня отобрали в айдол-агентство. Мама была счастлива. Наконец-то я буду кем-то. Стану звездой. Оправдаю её надежды.

– А ты?

– Я хотел играть на пианино. – Он усмехнулся горько. – Хотел учиться в консерватории. Как бабушка. Но это было… недостаточно престижно. Недостаточно прибыльно.

– И ты стал айдолом.

– Да. Пять лет тренировок. По двенадцать часов в день. Танцы, вокал, языки, актёрское мастерство. Диеты, взвешивания.

Он улыбнулся – грустно.

– Но это не главное. Главное – что я перестал быть собой. Стал продуктом. Картинкой. Тем, кого хотят видеть.

– И когда ты приехал на Сахалин…

– Я хотел вспомнить. Кем был раньше. До всего этого.

Он повернулся ко мне.

– И тогда я встретил тебя.

Наши глаза встретились.

– Ты врезалась в меня на горе. Лежала в снегу – растрёпанная, смешная. И посмотрела на меня так, будто я – просто парень. Просто парень, в которого ты случайно въехала.

Он протянул руку. Коснулся моей щеки.

– Ты не знаешь, как давно на меня так смотрели. Как на человека. Не на картинку.

– Тэджун…

– Я влюбился тогда, – прошептал он. – Сразу. В ту секунду. И потом – каждый день – влюблялся сильнее.

Его рука скользнула по моей щеке, по шее, по плечу.

– Когда ты играла в школе искусств – я стоял в дверях и не мог уйти. Когда ты смеялась над моими шутками – я чувствовал себя самым счастливым человеком на земле. Когда ты поцеловала меня в снегу…

Он не договорил.

Я смотрела в его глаза – тёмные, горящие.

– Женя – спросила я. – Почему ты притворялся?

– Потому что хотел знать. Сможешь ли ты полюбить меня – настоящего. Не TJ с его блеском. А Женю – нелепого, заикающегося, никому не нужного.

– Ты не нелепый.

– Я знаю, как выглядел. Очки, одежда, заикание. Всё специально. Чтобы быть максимально непривлекательным.

– И при этом я тебя поцеловала.

– Да. – Он улыбнулся. – Это было… невероятно. Ты поцеловала Женю. Не TJ.

Я вспомнила тот поцелуй. В снегу, посреди парка. Его губы – мягкие, нежные. Его руки – тёплые даже на морозе.

– Но потом ты исчез, – сказала я. – Как Джей.

– Потому что запутался. – Он опустил глаза. – Ты любила Джея – того, с горы. И тебе понравился Женя. Но это были две половины меня. И я не знал – какую ты выберешь. И смогу ли я когда-нибудь быть целым.

– И поэтому ты устроил проверку? В ту ночь?

Он молчал.

– Ты переспал со мной как Джей, – продолжала я. – А утром – выбросил. Как мусор. Чтобы посмотреть, как я отреагирую?

– Нет. – Его голос был хриплым. – Не так.

– А как?

– Я… – он запнулся. – Я проснулся рядом с тобой. Ты спала. Такая красивая.

Он посмотрел на меня.

– Я вспомнил каток. Как ты убрала руку, когда подруги смеялись. Как постеснялась быть со мной перед ними. И подумал – вот. Она такая же. Ей нужен блеск, а не я.

– Это неправда.

– Я знаю. Теперь знаю. Но тогда – поверил. Решил – лучше оттолкнуть первым. Чем ждать, пока оттолкнут меня.

Слёзы снова потекли по моим щекам.

– Ты сделал мне так больно, – прошептала я. – Так невыносимо больно.

– Знаю. – Его голос дрогнул. – И я никогда себе этого не прощу. Даже если ты простишь – я не прощу.

Он взял мои руки. Сжал.

– Ева. Я люблю тебя. Целиком – и Джей, и Женя, и TJ, и Тэджун. Все мои части – любят тебя. И если ты дашь мне шанс – я проведу всю жизнь, пытаясь это доказать.

Я смотрела на него.

На этого красивого, запутавшегося парня.

И понимала – я люблю его тоже.

Несмотря ни на что.

– Поцелуй меня, – сказала я.

Его глаза вспыхнули.

– Ева…

– Поцелуй меня. Пока я не передумала.

Он наклонился.

И поцеловал.

Его губы были мягкими.

Нежными. Осторожными. Он целовал меня так, будто я была хрупкой – из стекла, из фарфора.