Текст книги "Обмани меня (СИ)"

Автор книги: Арина Ларина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава тридцать первая

Глава тридцать первая

– Это мой ребёнок.

Голос Тэджуна прозвучал как удар грома – низкий, властный, не терпящий возражений. Он стоял рядом со мной, его рука сжимала мою так крепко, что я чувствовала биение его пульса.

Юна замерла.

Её лицо – секунду назад искажённое злобой – застыло. Глаза расширились. Губы, которые только что выплёвывали слово «ублюдок», дрогнули.

И произошло что-то невероятное.

Что-то, чего я не ожидала. Чего не могла представить даже в самом безумном сне.

Юна изменилась.

Её лицо смягчилось. Глаза наполнились теплом. Губы растянулись в улыбке – не ледяной, не презрительной, а нежной. Почти материнской.

– О боже, – прошептала она. – Сынок. Конечно. Конечно, это твой ребёнок.

Я моргнула.

Не поняла.

Что происходит?

– Это наш будущий внук, – Юна шагнула ко мне. Её руки – те самые руки, которые минуту назад сжимались в кулаки от ярости – потянулись к моим плечам. Легли – мягко, осторожно. – Наш маленький. Наша кровь.

Она смотрела на меня – этими своими тёмными глазами, которые только что прожигали меня ненавистью. И в них было… тепло? Нежность?

– Я уже люблю его, – прошептала она. – Этого малыша. Нашего внука.

Я стояла и не могла пошевелиться.

Смотрела на неё – на эту женщину, которая называла меня потаскухой, шлюхой, содержанкой. Которая разбила собственную орхидею, чтобы обвинить меня. Которая две минуты назад кричала, что мой ребёнок – ублюдок.

И теперь – теперь она гладила меня по плечам и улыбалась.

Как любящая свекровь.

Как заботливая бабушка.

– Тэджун, милый, – она повернулась к сыну. Её голос был мягким, виноватым. – Прости меня. Я просто… переволновалась за тебя. Знаешь, как матери бывает – хочется защитить своего ребёнка. От всего. От всех.

Она прижала ладонь к груди.

– Может, тебе показалось, что я не рада? – продолжала она. – Но это не так. Совсем не так. Я просто… испугалась. За тебя. За твою карьеру. За твоё будущее.

Она снова посмотрела на меня. Улыбнулась – широко, тепло.

– Но теперь я вижу. Вижу, как ты любишь Еву. Как она любит тебя. И я… – её голос дрогнул, – я счастлива. По-настоящему счастлива.

Тэджун смотрел на мать – напряжённо, недоверчиво. Его рука на моей ладони не ослабла.

– Мама, – сказал он медленно. – Ты только что называла Еву…

– Забудь, – Юна отмахнулась. – Забудь, что я говорила. Это был страх. Глупый материнский страх. Но теперь – теперь всё по-другому.

Она подошла ко мне ещё ближе. Обняла – неожиданно, внезапно. Прижала к себе.

Я застыла в её объятиях.

Не могла ответить. Не могла оттолкнуть. Просто стояла – одеревеневшая, растерянная.

Её парфюм – сладкий, цветочный – забивал ноздри. Её руки – тонкие, но сильные – сжимали меня крепко.

– Добро пожаловать в семью, Ева, – прошептала она мне на ухо. – По-настоящему.

И я почувствовала – холод.

Холод, который шёл от неё. Несмотря на тёплые слова. Несмотря на объятия.

Холод – ледяной, мертвящий.

Как от змеи, которая обвилась вокруг жертвы перед тем, как сжать кольца.

Следующие недели прошли как в тумане.

Токсикоз накрыл меня с головой – безжалостно, беспощадно. Каждое утро начиналось с тошноты. Каждый запах – еды, парфюма, даже свежего воздуха – вызывал рвотные позывы. Я похудела на три килограмма, хотя доктор говорила, что должна набирать.

– Это нормально, – успокаивала она. – У некоторых женщин токсикоз сильнее. К двенадцатой неделе должно пройти.

К двенадцатой неделе.

Ещё шесть недель этого ада.

Тэджун ухаживал за мной – приносил воду, держал волосы, когда меня рвало, гладил по спине. Но его глаза – его глаза были встревоженными. Грустными.

– Мне нужно ехать, – сказал он однажды вечером. – Гастроли. Азиатский тур. Три недели.

Я знала. Конечно, знала. Видела расписание на его телефоне, слышала разговоры с продюсером.

– Я понимаю, – сказала я.

– Ты хотела поехать со мной, – он взял мою руку. – Помнишь? Мы планировали.

Помнила.

Мы планировали – до того, как две полоски на тесте перевернули всю мою жизнь. Я хотела увидеть Токио, Осаку, Бангкок, Сингапур. Хотела сидеть в первом ряду на его концертах, смотреть, как он покоряет сцену, гордиться им.

Но теперь…

Теперь я не могла встать с кровати без того, чтобы мир не завертелся вокруг меня.

– Я не смогу, – прошептала я. – Прости.

– Не извиняйся. – Он поцеловал мои пальцы. – Это не твоя вина.

– Но ты будешь волноваться.

– Буду, – он не стал отрицать. – Ты одна, в чужой стране, с токсикозом. Конечно, буду волноваться.

Мы сидели в тишине.

И тут – дверь открылась.

Юна.

Она приходила каждый день – с тех пор, как узнала о беременности. Приносила фрукты, витамины, традиционные корейские супы. Сидела рядом, расспрашивала о самочувствии. Была – невыносимо, пугающе – милой.

– Я слышала, вы обсуждаете гастроли, – сказала она, входя. – У меня есть предложение.

Тэджун напрягся. Я почувствовала, как его рука сжалась на моей.

– Какое?

– Пусть Ева переедет к нам, – Юна улыбнулась. – На время твоего отсутствия. В наш дом. Там она будет под присмотром. Я позабочусь о ней. Прослежу, чтобы она правильно питалась, принимала лекарства, отдыхала.

Она посмотрела на меня – с этой своей новой, тёплой улыбкой.

– Наша красавица будет в безопасности. Обещаю.

Я посмотрела на Тэджуна.

Умоляюще. Отчаянно.

Нет. Пожалуйста, нет. Не отправляй меня туда. Не оставляй меня с ней.

Он смотрел на мать. Потом – на меня.

– Может, – сказал он медленно, – может, и правда тебе будет так лучше? Там большой дом. Много персонала. Если тебе станет плохо – всегда кто-то рядом.

– Нет.

Слово вырвалось само – резко, отчаянно.

Юна подняла брови.

– Нет?

– Нет, – повторила я твёрже. – Спасибо за предложение. Но я… я лучше сама. Останусь здесь. В квартире.

– Одна? – Юна покачала головой. – В твоём состоянии? Ева, милая, это неразумно.

– Я справлюсь.

– Но…

– Я сказала – справлюсь.

Тишина.

Юна смотрела на меня – и на мгновение, на одно короткое мгновение, я увидела это. Вспышку в её глазах. Холод за маской тепла.

Но она быстро спрятала это. Улыбнулась – понимающе, мягко.

– Конечно, – сказала она. – Как хочешь. Но если передумаешь – мы всегда рады.

Тэджун посмотрел на меня. На мать. Снова на меня.

– Ладно, – сказал он. – Как Ева решит.

Он уезжал через три дня.

Мы провели эти дни вместе – почти не расставаясь. Он работал из дома, отменил все встречи, которые мог отменить. Лежал со мной в кровати, когда меня тошнило. Читал мне вслух, когда я не могла заснуть. Гладил мой живот – ещё плоский, ещё не изменившийся – и шептал что-то по-корейски.

Нашему малышу.

Нашему.

– Я буду звонить каждый день, – говорил он. – Утром и вечером. И писать. Постоянно.

– Я знаю.

– И если что-то случится – что угодно – ты сразу звонишь. Мне. Или доктору.

– Я знаю.

– И если передумаешь насчёт маминого дома…

– Не передумаю.

Он вздохнул. Поцеловал меня в лоб.

– Упрямая.

– Ты же любишь меня за это.

– Люблю. – Он улыбнулся. – За это и за всё остальное.

Вечером перед его отъездом – я потеряла сознание.

Встала с дивана – слишком резко. Голова закружилась, перед глазами потемнело. Ноги подкосились.

Последнее, что я помню – его крик. «Ева!»

Потом – темнота.

Когда я открыла глаза – лежала на полу. Голова болела – тупо, ноюще. Тэджун склонился надо мной, его лицо было белым как мел.

– Ева! Ева, ты меня слышишь?

– Да, – прошептала я. – Слышу.

– Ты упала. Ударилась головой. Господи, я так испугался.

Он помог мне сесть. Ощупал затылок – осторожно, бережно.

– Шишка, – сказал он. – Небольшая. Но всё равно…

Он замолчал.

Смотрел на меня – и в его глазах был страх. Настоящий, животный страх.

– Ева, – сказал он медленно. – Ты не можешь оставаться одна.

– Тэджун…

– Не спорь. – Его голос был твёрдым. – Ты упала. Потеряла сознание. Ударилась головой. Что, если в следующий раз будет хуже? Что, если никого не будет рядом?

– Но…

– Я везу тебя к маме.

– Нет!

– Ева. – Он взял моё лицо в ладони. Заставил смотреть ему в глаза. – Я не могу уехать, зная, что ты здесь одна. Не могу. Не смогу выступать, не смогу спать, не смогу дышать. Буду думать только о тебе. О том, что ты лежишь где-то без сознания, и никто не поможет.

Его голос дрогнул.

– Пожалуйста. Ради меня. Ради нашего малыша. Поезжай к маме. Хотя бы на эти три недели.

Я смотрела в его глаза.

Видела страх. Любовь. Отчаяние.

И поняла – не могу отказать.

Не могу заставить его уехать с этим ужасом в душе.

– Ладно, – прошептала я. – Ладно. Поеду.

Он выдохнул. Обнял меня – крепко, отчаянно.

– Спасибо. Спасибо, любимая.

Я закрыла глаза.

И почувствовала – как смыкаются челюсти ловушки.

Особняк встретил меня запахом цветов и тишиной.

Та же подъездная аллея с магнолиями. Тот же фонтан у входа. Те же белоснежные стены, те же кованые ворота.

Только теперь – это был мой дом.

На три недели.

Три бесконечных недели.

Юна встретила нас на пороге – в элегантном платье, с идеальной причёской, с улыбкой на губах.

– Ева, милая! – она обняла меня. – Как я рада, что ты передумала. Пойдём, покажу твою комнату. Я приготовила самую лучшую – с видом на сад.

Она повела меня внутрь – мимо холла с люстрами, мимо гостиной с картинами, по лестнице на второй этаж. Тэджун шёл следом, нёс мою сумку.

Комната была красивой.

Огромная кровать с балдахином. Окна от пола до потолка. За ними – сад, тот самый зимний сад, где Юна разбила орхидею.

Я отвела взгляд.

– Тебе нравится? – Юна смотрела на меня – внимательно, выжидающе.

– Да, – сказала я. – Красиво.

– Я старалась. – Она улыбнулась. – Для тебя и для малыша.

Тэджун поставил сумку. Подошёл ко мне. Обнял.

– Мне пора, – прошептал он. – Самолёт через три часа.

– Я знаю.

– Я буду звонить.

– Я знаю.

– Я люблю тебя.

– Я тоже.

Он поцеловал меня – долго, нежно. Потом опустился на колени. Поцеловал мой живот – через ткань платья.

– Береги маму, малыш, – прошептал он. – Пока меня нет.

Потом встал. Посмотрел на меня в последний раз.

И ушёл.

Я слышала его шаги на лестнице. Хлопок двери. Звук машины, уезжающей по аллее.

И осталась одна.

Первые дни прошли спокойно.

Удивительно, пугающе спокойно.

Юна была – другой. Совсем другой, чем та женщина, которую я знала. Приносила мне завтрак в постель. Сидела рядом, когда меня тошнило. Рассказывала истории о беременности Тэджуном – смешные, трогательные.

– Он так пинался, – говорила она, улыбаясь. – С самого начала. Я знала – будет упрямым.

Она водила меня на прогулки по саду. Показывала цветы – избегая того угла, где росла разбитая орхидея. Рассказывала о каждом растении – когда посадила, как ухаживает.

Она даже – даже извинилась.

– Ева, – сказала она однажды вечером. – Я была неправа. Тогда, в зимнем саду. Я сказала ужасные вещи о твоей матери. О тебе. Это было… жестоко.

Она смотрела на меня – с раскаянием в глазах.

– Прости меня. Пожалуйста.

Я не знала, что ответить.

Не знала, верить ей или нет.

– Хорошо, – сказала я. – Я… попробую.

Она улыбнулась. Сжала мою руку.

– Спасибо.

Пак Мин Хо был рад моему присутствию.

Я видела это – по его глазам, по его улыбке, по тому, как он разговаривал со мной. Он приходил каждый вечер – после работы, усталый, но довольный. Расспрашивал о самочувствии. Приносил подарки – книги, сладости, маленькие вещицы для будущего ребёнка.

– Ева, – говорил он на своём ломаном русском. – Ты – семья. Теперь.

Его русский не улучшился, но он старался. Учил новые слова. Практиковался со мной.

– Как сказать… – он задумывался, морща лоб, – внук?

– Внук, – повторяла я. – Или внучка.

– Внук, – он улыбался. – Мой внук. Хорошо звучит.

С ним было легко. Спокойно. Он не требовал ничего – только моего присутствия. Только возможности заботиться.

И я – я начала расслабляться.

Может, думала я, может, всё будет хорошо. Может, Юна действительно изменилась. Может, материнский инстинкт победил её ненависть.

Может, я просто подожду Тэджуна. Эти три недели пролетят. Он вернётся. Мы уедем отсюда. Начнём свою жизнь – втроём.

Я позволила себе надеяться.

Позволила себе верить.

Глупая.

Наивная.

Дура.

Мин Джи появилась на исходе первой недели.

Я сидела в гостиной, листала журнал – корейский, с картинками, пыталась читать. Юна была где-то в доме, Мин Хо – на работе.

Дверь открылась.

И она вошла.

В летнем платье – белом, струящемся. С волосами, распущенными по плечам. С улыбкой на фарфоровом лице.

– Ева! – она всплеснула руками. – Как я рада тебя видеть!

Я застыла.

Журнал выскользнул из рук, упал на пол.

– Мин Джи, – мой голос был хриплым. – Что ты здесь делаешь?

– Пришла навестить тётушку Юну, – она подошла ближе. Села рядом – на диван, слишком близко. – И узнала, что ты здесь. Какое совпадение, правда?

Совпадение.

Конечно.

– Я слышала о твоей беременности, – продолжала она. – Поздравляю! Это так волнующе – носить ребёнка Тэджуна.

Её голос был сладким. Приторно-сладким. Как яд в мёде.

– Спасибо, – сказала я осторожно.

– Знаешь, – она наклонилась ближе. Положила руку мне на колено. – Я думала о нас. О наших… отношениях.

– Каких отношениях?

– Ну, мы ведь начали не с той ноги, правда? – она вздохнула. – Я говорила тебе ужасные вещи. В туалете, помнишь? Называла тебя… – она поморщилась, – нехорошими словами.

Потаскуха. Захватчица. Я помнила.

– Но теперь, – продолжала она, – теперь всё изменилось. Ты носишь ребёнка Тэджуна. Ты – часть семьи. И я… – она улыбнулась, – я хочу начать сначала.

Она протянула мне руку.

– Давай дружить, Ева. По-настоящему. Без этой глупой вражды, без ревности, без обид. Что скажешь?

Я смотрела на её руку.

На эти тонкие пальцы с идеальным маникюром. На эту ладонь – протянутую мне, как оливковая ветвь.

– Почему? – спросила я. – Почему сейчас?

– Потому что поняла – ты победила. – Она сказала это просто, без горечи. – Тэджун любит тебя. Выбрал тебя. Будет с тобой. Я могла бы продолжать бороться, но… – она пожала плечами, – зачем? Это бессмысленно.

– А твоя помолвка?

– Формальность. – Она отмахнулась. – Наши семьи договорятся. Найдут мне другого жениха. Я не в обиде.

Она снова протянула руку.

– Так что, Ева? Друзья?

Я смотрела на неё.

На это фарфоровое личико. На эти большие глаза – невинные, открытые.

И не верила ни единому слову.

Но что я могла сделать?

Отказать? Устроить сцену? Здесь, в этом доме, где я была гостьей?

– Хорошо, – сказала я. – Друзья.

И пожала её руку.

Мин Джи улыбнулась. Широко, радостно.

– Замечательно! – она захлопала в ладоши. – Я так рада! Знаешь, мы можем вместе ходить на прогулки. Вместе смотреть дорамы. Вместе готовиться к приезду Тэджуна!

Она щебетала и щебетала – о платьях, о детских вещах, о том, как здорово будет, когда малыш родится.

А я сидела и слушала.

И чувствовала – как сжимается что-то внутри.

Волчья нора.

Я в волчьей норе.

И волки – волки улыбаются мне. Говорят сладкие слова. Предлагают дружбу.

Но я помню – помню их зубы.

И знаю – рано или поздно они покажут их снова.

Глава тридцать вторая

Глава тридцать вторая

Дни тянулись – медленно, вязко, как патока.

Я жила в этом доме уже десять дней. Десять дней улыбок, заботы, сладких слов. Десять дней, когда Юна приносила мне завтрак в постель, а Мин Джи предлагала вместе посмотреть дорамы. Десять дней, когда все вокруг были невыносимо, пугающе милыми.

И я сходила с ума.

Медленно. Тихо. Незаметно для окружающих.

Потому что я знала – знала каждой клеточкой тела – что это ложь. Что за этими улыбками скрывается что-то. Что они ждут чего-то. Готовят что-то.

Но не могла понять – что.

И это было хуже всего.

Утро начиналось одинаково.

Стук в дверь – мягкий, деликатный. Юна входила с подносом – фрукты, йогурт, свежевыжатый сок, витамины. Ставила на прикроватный столик. Садилась рядом.

– Как ты спала, милая? – спрашивала она. – Малыш не беспокоил?

Малыш. Она называла моего ребёнка «малышом». С нежностью. С теплом.

Того же ребёнка, которого две недели назад называла ублюдком.

– Хорошо, – отвечала я. – Спасибо.

– Ты бледненькая сегодня. – Она касалась моего лба – прохладными пальцами, осторожно. – Может, доктора вызвать?

– Не нужно. Я в порядке.

– Ты уверена? – её глаза – тёмные, внимательные – изучали моё лицо. – Мы можем вызвать лучшего специалиста. Деньги не проблема.

Деньги не проблема.

Конечно.

Для неё – ничего не было проблемой. Кроме меня. Кроме моего присутствия в жизни её сына.

– Я уверена, – говорила я. – Спасибо за заботу.

Она улыбалась. Гладила меня по руке.

– Отдыхай, милая. Если что-то понадобится – только позови.

И уходила.

А я лежала в этой огромной кровати, в этой красивой комнате, и смотрела в потолок.

И думала – что они задумали?

Мин Джи приходила после обеда.

Каждый день. Без исключений. Будто это было её работой – развлекать беременную соперницу.

Она приносила журналы – глянцевые, яркие, с последними новостями моды. Приносила сладости – конфеты, пирожные, которые я не могла есть из-за токсикоза. Приносила себя – свою болтовню, свои улыбки, своё присутствие.

– Смотри, какое милое платье! – щебетала она, листая страницы. – Тебе бы пошло. Хочешь, закажем?

– Нет, спасибо.

– А это? Смотри, для беременных. Такое элегантное!

– Мин Джи, мне не нужны платья.

– Ну что ты! – она хлопала меня по руке. – Каждой женщине нужны платья. Особенно беременной. Ты должна чувствовать себя красивой!

Она говорила и говорила – о тканях, о фасонах, о том, как важно следить за собой во время беременности. А её глаза – её глаза смотрели на меня. Внимательно. Оценивающе.

Как охотник смотрит на добычу.

Выжидая момент.

– Мин Джи, – сказала я однажды. – Почему ты это делаешь?

– Что – это?

– Приходишь каждый день. Приносишь подарки. Ведёшь себя так, будто мы лучшие подруги.

Она моргнула. На мгновение – на одно короткое мгновение – её маска дрогнула. Я увидела что-то за ней – холодное, расчётливое.

Но тут же – улыбка вернулась. Широкая, невинная.

– Потому что хочу подружиться, – сказала она. – Я же говорила. Мы начали неправильно. Хочу это исправить.

– Правда?

– Конечно. – Она взяла мою руку. Сжала. – Ева, я понимаю, что ты мне не веришь. После всего, что я наговорила. Но я действительно изменилась. Поняла, что была неправа.

Она смотрела мне в глаза – открыто, честно.

– Дай мне шанс. Пожалуйста. Докажу, что могу быть хорошей подругой.

Что я могла ответить?

Что не верю ни единому её слову? Что вижу ложь за каждой улыбкой? Что чувствую опасность – физически, кожей?

– Хорошо, – сказала я. – Посмотрим.

Она просияла.

– Спасибо! Ты не пожалеешь, обещаю!

И продолжила щебетать о платьях.

Вечерами звонил Тэджун.

Видеосвязь – его лицо на экране телефона, уставшее после концерта, но счастливое. Его голос – хриплый, но тёплый.

– Как ты, любимая?

– Хорошо.

– Как малыш?

– Тоже хорошо. Токсикоз немного отпустил.

– Правда? – его глаза загорались. – Это отличные новости!

Я улыбалась. Рассказывала о своём дне – о прогулках по саду, о книгах, которые читала. Не говорила о том, что чувствовала себя как птица в золотой клетке. Не говорила о взглядах Юны, о улыбках Мин Джи.

Не хотела его волновать.

Он был далеко. Работал. Выступал перед тысячами людей. Он не мог помочь. И мои жалобы только расстроили бы его.

Так я думала.

Так убеждала себя.

Но однажды – всё изменилось.

Это случилось на двенадцатый день.

Тэджун позвонил раньше обычного – днём, между репетицией и концертом. Я сидела в гостиной, листала книгу по корейскому языку.

– Привет, любимая! – его лицо на экране было весёлым. – Хотел услышать твой голос.

– Привет, – я улыбнулась. – Как ты?

– Отлично! Сингапур прекрасен. Жаль, что тебя нет рядом.

– Я тоже скучаю.

Мы разговаривали – о пустяках, о погоде, о его концертах. И тут – дверь гостиной открылась.

Юна.

Она вошла – элегантная, безупречная, как всегда. Увидела телефон в моих руках, экран с лицом сына – и её лицо озарилось улыбкой.

– Тэджун! – она подошла ближе. Склонилась над моим плечом, чтобы попасть в камеру. – Сынок! Как я рада тебя видеть!

– Мама, – в голосе Тэджуна было удивление. – Привет.

– Как ты там? Как гастроли?

– Хорошо. Всё хорошо.

Юна положила руку мне на плечо. Сжала – мягко, по-матерински.

– Мы тут с Евой чудесно проводим время, – сказала она. – Правда, милая?

Я открыла рот, чтобы ответить.

Но не успела.

Дверь открылась снова – и в гостиную впорхнула Мин Джи.

– Ой! – она захлопала в ладоши. – Тэджун-оппа! Можно я тоже поздороваюсь?

Она подбежала к нам. Встала с другой стороны от меня. Теперь я была зажата между ними – Юной слева, Мин Джи справа.

– Привет, оппа! – Мин Джи помахала в камеру. – Скучаешь?

– Мин Джи, – голос Тэджуна стал настороженным. – Что ты там делаешь?

– Навещаю Еву, конечно! – она обняла меня за плечи. Прижалась щекой к моей щеке. – Мы теперь лучшие подруги, правда, Ева?

Я смотрела в камеру.

На лицо Тэджуна – растерянное, удивлённое.

И не могла сказать ни слова.

– Мы так полюбили Еву, – продолжала Юна. – Она просто чудо. Такая милая, такая добрая. Я так рада, что ты выбрал именно её.

– Да-да! – подхватила Мин Джи. – Ева замечательная! Мы каждый день вместе. Гуляем, болтаем, смотрим дорамы. Как настоящие сёстры!

Сёстры.

Она назвала нас сёстрами.

Ту, что две недели назад называла меня потаскухой.

Я чувствовала их руки на своих плечах. Чувствовала их тепло – фальшивое, удушающее. Чувствовала, как они сжимают меня с двух сторон – как тиски.

– Ева? – голос Тэджуна прорезал туман в голове. – Ты в порядке?

Я посмотрела в камеру.

На его лицо – встревоженное теперь, настороженное.

– Да, – сказала я. – В порядке.

– Ты какая-то бледная.

– Просто устала.

– Уверена?

Юна рассмеялась – мелодично, легко.

– Тэджун, не волнуйся! Мы заботимся о Еве лучше, чем о себе. Правда, Мин Джи?

– Абсолютная правда! – Мин Джи закивала. – Ева в надёжных руках. Отдыхай, оппа, выступай на концертах. Мы тут справимся!

Тэджун смотрел на нас – на эту картину идеальной семьи. На мать и бывшую невесту, обнимающих его беременную девушку.

И я видела – видела в его глазах – сомнение.

Он не понимал.

Не знал, что думать.

– Ладно, – сказал он медленно. – Мне пора. Репетиция.

– Конечно, сынок! – Юна помахала. – Удачи на концерте!

– Пока, оппа! – Мин Джи послала воздушный поцелуй.

Экран погас.

Они отпустили меня – одновременно, синхронно. Отступили на шаг. Улыбки исчезли с их лиц – как не бывало.

Юна посмотрела на меня – холодно, оценивающе.

– Хорошо, – сказала она. – Очень хорошо.

И вышла.

Мин Джи задержалась на мгновение. Посмотрела на меня – с этой своей фарфоровой улыбкой.

– Видишь, Ева? Мы же друзья теперь. Настоящие друзья.

И тоже вышла.

Я осталась одна.

С телефоном в руках. С пустотой в груди.

И с пониманием – они играют. Играют на публику. Для Тэджуна. Для всех.

А я – я марионетка в их спектакле.

Вечером я позвонила ему сама.

Ждала, пока он закончит концерт. Пока вернётся в отель. Пока останется один.

– Ева? – его голос был удивлённым. – Что-то случилось?

– Нет. Просто хотела поговорить.

– О чём?

Я набрала воздуха.

– О твоей матери. И о Мин Джи.

Пауза.

– Что с ними?

– Тэджун, – мой голос дрожал. – Они… они что-то задумали. Я чувствую это. Знаю это.

– Что ты имеешь в виду?

– Эти улыбки. Эта забота. Они притворяются. Играют роли. Ждут чего-то.

Молчание.

Долгое, тяжёлое.

– Ева, – он заговорил осторожно. – Я видел вас сегодня. По видеосвязи. Они выглядели… искренними.

– Это и есть игра! – я почти кричала. – Они знали, что ты смотришь! Специально пришли! Специально обнимали меня! Чтобы ты видел!

– Но…

– Тэджун, твоя мать называла меня потаскухой. Шлюхой. Содержанкой. Она разбила орхидею, чтобы обвинить меня. Она кричала, что мой ребёнок – ублюдок. Ты забыл?

– Не забыл.

– Тогда как ты можешь верить ей сейчас?

Пауза.

– Может, – он говорил медленно, подбирая слова, – может, она действительно изменилась? Люди меняются, Ева. Особенно когда речь идёт о внуках.

– Она не изменилась!

– Откуда ты знаешь?

– Потому что чувствую!

– Чувствуешь? – в его голосе было что-то новое. Что-то, чего я раньше не слышала. – Ева, ты беременна. Гормоны. Эмоции. Может, тебе просто кажется…

– Не кажется!

– Но доказательства…

– Какие доказательства тебе нужны? – я кричала теперь. – Чтобы она снова назвала меня шлюхой? Чтобы Мин Джи снова сказала, что я потаскуха? Этого ты ждёшь?

– Ева, успокойся…

– Не говори мне успокоиться!

Я бросила телефон.

Он упал на кровать, отскочил, свалился на пол. Экран мигнул и погас.

Я сидела и дрожала.

Всем телом. От злости. От страха. От беспомощности.

Он не верил мне.

Мой Тэджун – который обещал быть рядом, который клялся защищать – он не верил мне.

Он видел улыбки. Видел объятия. Видел – и поверил.

Им.

Не мне.

Телефон зазвонил.

Его имя на экране. Его фотография – улыбающийся, счастливый.

Я не ответила.

Он звонил снова. И снова. И снова.

Я не отвечала.

В конце концов – он сдался. Пришло сообщение.

«Прости меня. Я не хотел обидеть. Просто волнуюсь за тебя. Люблю тебя. Позвони, когда сможешь».

Я смотрела на эти слова.

И не знала – что делать.

Как объяснить то, что нельзя объяснить? Как доказать то, что нельзя доказать?

Они были умнее меня. Опытнее. Они знали, как играть эту игру.

А я – я была всего лишь девочкой с Сахалина. Которая влюбилась не в того человека. Которая забеременела. Которая застряла в волчьей норе – без выхода, без надежды, без защиты.

Я легла на кровать.

Свернулась калачиком.

И заплакала.

Тихо. Беззвучно. Чтобы никто не услышал.

Потому что – потому что если они услышат – они придут. С улыбками. С заботой. С тёплыми словами.

И я сойду с ума.

Окончательно.

Бесповоротно.

На следующий день – они пришли.

Обе. Вместе. С букетом цветов и корзиной фруктов.

– Ева, милая! – Юна вошла первой. – Мы слышали, ты плохо спала. Как ты себя чувствуешь?

Они слышали.

Конечно, слышали. Этот дом был полон слуг. Полон глаз и ушей.

– Нормально, – сказала я.

– Ты бледная, – Мин Джи села рядом. Положила руку мне на лоб. – Может, у тебя температура?

– Нет.

– Тэджун звонил сегодня, – Юна поставила цветы в вазу. – Волнуется за тебя. Сказал, вы поссорились.

Я застыла.

– Он… он рассказал вам?

– Конечно. – Юна улыбнулась. – Он мой сын. Рассказывает мне всё.

Она подошла ближе. Села с другой стороны от меня.

– Ева, милая, – её голос был мягким, сочувствующим. – Я понимаю, почему ты нам не доверяешь. После всего, что было. Но мы действительно изменились. Ты – часть нашей семьи теперь. Мать нашего внука.

Она взяла мою руку.

– Дай нам шанс. Пожалуйста. Не отталкивай нас.

Мин Джи кивала.

– Да, Ева. Мы хотим быть твоими друзьями. По-настоящему.

Они смотрели на меня – с этими своими добрыми глазами, с этими тёплыми улыбками.

И я чувствовала – чувствовала физически – как они душат меня. Окружают. Не дают дышать.

– Хорошо, – сказала я. – Я… попробую.

Юна просияла.

– Вот и умница! – она поцеловала меня в лоб. – Всё будет хорошо, милая. Обещаю.

Они ушли – через час, оставив цветы и фрукты.

А я – я сидела и смотрела в стену.

И думала – может, я действительно схожу с ума? Может, это гормоны? Паранойя? Может, они правда изменились, а я просто не могу это принять?

Может, Тэджун прав?

Может, я просто нервная беременная женщина, которая видит врагов там, где их нет?

Я не знала.

Не знала больше ничего.

Только одно – оставалось девять дней до его возвращения.

Девять дней в этом доме.

Девять дней в этой ловушке.

И я должна была выжить.

Любой ценой.