Текст книги "Обмани меня (СИ)"

Автор книги: Арина Ларина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава тридцать третья

Глава тридцать третья

Дни превратились в кошмар.

Я не спала – почти совсем. Лежала в темноте, смотрела в потолок, прислушивалась к каждому звуку. Шаги в коридоре – мягкие, крадущиеся. Скрип двери – едва слышный, но я слышала. Шёпот за стеной – неразборчивый, но он был там, я знала.

Мне казалось – они следят за мной.

Всегда. Везде. Каждую секунду. Даже когда я закрывала глаза – особенно тогда – я чувствовала на себе чей-то взгляд. Холодный. Оценивающий. Выжидающий.

Может, так и было. Может, я сходила с ума. Граница между реальностью и паранойей размылась настолько, что я больше не знала, где заканчивается одно и начинается другое.

Токсикоз отступил – к концу первого месяца, как и обещала доктор. Но на его место пришло другое. Тяжесть в груди, от которой было трудно дышать. Комок в горле, который я не могла проглотить. Слёзы, которые текли сами по себе – без причины, без предупреждения, без конца.

Я могла сидеть за завтраком, смотреть на тарелку с идеально нарезанными фруктами – и вдруг почувствовать, как глаза наполняются влагой. Без повода. Просто – слёзы. Они скатывались по щекам, капали на скатерть, оставляя тёмные пятна на белоснежном полотне.

Юна качала головой – с этим своим сочувствующим выражением, которое я видела слишком часто.

– Бедняжка, – говорила она, промокая мои щёки салфеткой. – Гормоны. Это совершенно нормально для твоего срока.

Гормоны.

Это слово преследовало меня повсюду. Они объясняли им всё – мои слёзы, мои страхи, мои подозрения, мою бессонницу. Гормоны. Беременность. Нестабильное эмоциональное состояние.

Как удобно.

Как идеально удобно.

Никто не поверит сумасшедшей беременной женщине. Никто не примет её слова всерьёз. Никто не станет слушать её бред о заговорах и ловушках.

Они знали это.

И использовали.

Каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

Тур длился уже пять недель.

Пять недель – тридцать пять дней – восемьсот сорок часов. Я считала. Каждый день вычёркивала в календаре, который нашла в ящике письменного стола. Маленькие красные крестики – как капли крови на белой бумаге.

Изначально тур был запланирован на два месяца. Токио, Осака, Нагоя, Фукуока – Япония забрала три недели. Потом Бангкок, Сингапур, Джакарта – ещё две. Оставался месяц – Манила, Куала-Лумпур, Тайбэй, Гонконг – и он должен был вернуться.

Должен был.

Тэджун звонил каждый день – иногда дважды, утром и вечером. Его лицо на экране телефона было усталым, осунувшимся, но он улыбался. Всегда улыбался, когда видел меня.

– Как ты, любимая?

– Нормально.

– Как малыш?

– Растёт.

– Скучаю по вам обоим.

– Я тоже.

Короткие разговоры. Пустые слова. Я не рассказывала ему правду – о бессоннице, о слезах, о том, как стены этого дома давили на меня с каждым днём всё сильнее. Не хотела волновать. Не хотела отвлекать от работы.

Так я себе говорила.

На самом деле – я просто устала. Устала объяснять. Устала доказывать. Устала слышать это слово – «гормоны» – каждый раз, когда пыталась сказать правду.

В то утро он позвонил раньше обычного.

Слишком рано – в Маниле была глубокая ночь, он должен был спать после концерта. Но его имя высветилось на экране, и я схватила телефон – с надеждой, которая ещё теплилась где-то внутри, с отчаянием, которое становилось всё сильнее.

– Тэджун?

– Ева. – Его голос был странным. Напряжённым. – Я разбудил тебя?

– Нет. Я не спала.

– Опять?

– Опять.

Пауза.

Я слышала его дыхание в трубке – неровное, тяжёлое. Что-то было не так. Я чувствовала это – кожей, нервами, каждой клеточкой измученного тела.

– Ева, ты должна отдыхать, – сказал он наконец. – Это важно. Для тебя. Для малыша.

– Я знаю.

– Тогда почему…

– Потому что не могу! – я не хотела кричать, но крик вырвался сам – как вода прорывает плотину. – Не могу спать в этом доме! Не могу дышать! Не могу думать! Каждую ночь лежу и слушаю шаги за дверью, и мне кажется – кажется – что они ждут, пока я усну, чтобы…

Я осеклась.

Чтобы – что? Я даже не знала. Не могла сформулировать свой страх. Он был иррациональным, бесформенным, всепоглощающим.

– Ева…

– Ты рассказал ей! – слёзы уже текли по щекам, горячие, злые. – Своей матери! Рассказал, что мы поссорились в прошлый раз! Зачем? Зачем ты это сделал?

– Я просто хотел…

– Что – хотел? Чтобы она знала, что я схожу с ума? Чтобы у неё было ещё одно доказательство того, что я – нестабильная, истеричная, недостойная тебя?

– Ева, это не так…

– Она пришла на следующий день! – я рыдала теперь, не сдерживаясь, не стесняясь. – С цветами! С фруктами! С этой своей сочувствующей улыбкой! «Бедная Ева, ты так нервничаешь, это всё гормоны, тебе нужно отдыхать»! Ты понимаешь, что ты сделал? Понимаешь?

– Я хотел, чтобы она позаботилась о тебе…

– Она не заботится! – голос срывался на визг. – Она притворяется! Они обе притворяются! Каждый день – улыбки, объятия, сладкие слова! А я вижу – вижу – как они смотрят на меня, когда думают, что я не замечаю! Холодно! Расчётливо! Как на добычу!

– Ева, послушай меня, – его голос был мягким, умоляющим, и от этой мягкости мне хотелось кричать ещё громче. – Я люблю тебя. Только тебя. Ты – единственная, кто мне нужен. Ты и наш малыш. Больше никто на всём свете.

– Тогда почему ты не веришь мне?

– Я верю…

– Нет! – слово вырвалось как пощёчина. – Ты сказал – гормоны! Сказал – может, тебе кажется! Ты встал на их сторону!

– Я не вставал ни на чью сторону!

– Встал! Когда не поверил мне – встал! Когда позвонил своей мамочке жаловаться на сумасшедшую беременную подругу – встал!

Пауза.

Долгая. Мучительная. Я слышала его дыхание – рваное, тяжёлое.

– Ева, – он заговорил снова, и в его голосе было что-то новое. Что-то, от чего у меня сжалось сердце. – Мне нужно сказать тебе кое-что.

– Что ещё? – я всхлипывала. – Что ещё ты мне скажешь?

– Наш тур…

– Что – тур?

– Он продлевается.

Мир остановился.

Просто – остановился. Как плёнка, которую поставили на паузу. Звуки исчезли. Цвета поблёкли. Осталось только это слово – «продлевается» – которое звенело в голове, отражаясь от стенок черепа.

– Что? – мой голос был хриплым, чужим.

– Продюсеры добавили концерты, – он говорил быстро, торопливо, будто хотел выплеснуть всё сразу. – Австралия – Сидней, Мельбурн. Потом Новая Зеландия – Окленд. Это огромный рынок, мы никогда там не выступали, билеты раскупили за час…

– Сколько? – перебила я.

– Что?

– Сколько времени?

Пауза.

– Ещё месяц.

Ещё месяц.

Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Сорок три тысячи двести минут.

Я уже провела здесь пять недель. Оставался месяц до его возвращения. А теперь – теперь ещё месяц сверху.

Два месяца.

Два месяца в этом доме. С Юной. С Мин Джи. Одна.

– Нет, – прошептала я.

– Ева, я пытался отказаться, но контракт…

– Нет!

– Это не мой выбор, пойми, продюсеры…

– Ты обещал! – я кричала так, что горло горело. – Обещал, что два месяца! Что вернёшься! Что заберёшь меня отсюда!

– Я заберу, просто позже…

– Позже? Когда – позже? Когда я окончательно сойду с ума? Когда они доведут меня до… до…

Я не могла договорить.

Слова превратились в рыдания – беззвучные, душащие. Я хватала ртом воздух, но его не хватало. Лёгкие горели. Сердце колотилось так, что казалось – сейчас выскочит из груди.

– Ева, пожалуйста, – его голос был полон боли, и часть меня – маленькая, задавленная страхом часть – хотела утешить его. Сказать, что всё в порядке. Что она справится. Что подождёт. – Я сделаю всё, что смогу. Позвоню продюсерам, попрошу отпустить раньше. Найду способ. Обещаю.

– Твои обещания ничего не стоят!

– Ева…

– Ты оставил меня здесь! – голос срывался, превращался в хрип. – Одну! С ними! Зная – зная! – что они ненавидят меня! Что они притворяются! Что всё это – игра, спектакль, ловушка! И теперь – теперь говоришь, что не вернёшься ещё месяц?

– Я не говорил, что не вернусь…

– Какая разница? – слёзы душили меня, заливали лицо, капали на телефон. – Месяц – это вечность! Вечность в этом аду! Ты хоть представляешь, каково это – просыпаться каждое утро и знать, что впереди ещё один день притворства? Ещё один день улыбок и объятий от людей, которые мечтают, чтобы ты исчезла?

– Ева, успокойся, это вредно для малыша…

– Не говори мне про малыша! – я визжала теперь, потеряв всякий контроль. – Ты бросил нас! Бросил ради своих концертов! Ради своей карьеры! Ради кричащих фанаток и продюсерских денег! Мы для тебя – ничто! Пустое место!

– Это неправда, и ты это знаешь…

– Правда! Правда, и ты это знаешь лучше меня!

– Ева, я люблю тебя больше жизни…

– Хватит! – я кричала так громко, что в ушах звенело, что горло разрывалось от боли. – Хватит говорить, что любишь! Если бы любил – был бы здесь! Рядом! Держал бы меня за руку! А не на другом конце света, не в окружении полуголых танцовщиц и визжащих фанаток!

– Ева, это несправедливо…

– Несправедливо? – я рассмеялась – истерично, страшно. – Ты хочешь поговорить о справедливости? Я беременна твоим ребёнком! Живу в доме твоей матери, которая ненавидит меня! Улыбаюсь твоей бывшей невесте, которая спит и видит, как я исчезну! И ты говоришь мне о справедливости?

– Ева, послушай…

– Нет! Это ты послушай! Я больше не могу! Слышишь? Не могу! Не могу здесь находиться! Не могу видеть их улыбки! Не могу слышать их сладкие слова! Я задыхаюсь! Задыхаюсь, понимаешь? Как рыба, выброшенная на берег! Как…

– Ева, мне нужно сказать тебе ещё кое-что важное, пока ты…

Я не дослушала.

Рука сама – без участия разума – швырнула телефон.

Он ударился о стену с глухим стуком. Отскочил. Упал на пол. Экран треснул – паутина трещин расползлась от угла к центру, превращая его лицо в мозаику из острых осколков.

Я смотрела на этот телефон.

На эту паутину трещин. На его лицо – разбитое, искажённое, всё ещё что-то говорящее беззвучными губами.

Как моя жизнь.

Как моё сердце.

Всё – в трещинах. Всё – разбито. Всё – на куски.

Телефон зазвонил снова.

Треснутый экран мигал, подсвечивая его имя сквозь паутину разломов. Вибрация заставляла аппарат дёргаться на полу – как раненое животное.

Я не ответила.

Он звонил ещё. И ещё. И ещё.

Я сидела на полу – не помнила, как оказалась там – прижавшись спиной к кровати, обхватив колени руками, и смотрела, как он звонит.

Раз за разом.

Раз за разом.

Раз за разом.

Потом – звонки прекратились.

Тишина была оглушительной.

Через минуту пришло сообщение. Я видела, как экран мигнул – даже сквозь трещины.

Потом ещё одно.

И ещё.

И ещё.

Я не читала.

Не могла. Не хотела. Не было сил.

Просто сидела на холодном полу, обхватив себя руками, и плакала.

Тихо.

Беззвучно.

Как умирающая.

Через час – стук в дверь.

– Ева? – голос Юны. Встревоженный. Заботливый. Идеально отрепетированный. – Ева, милая, с тобой всё в порядке? Я слышала крики.

Конечно, слышала.

Весь дом слышал.

Весь чёртов особняк слышал, как я кричала на её сына. Как обвиняла его. Как срывалась.

Ещё одно доказательство того, что я – нестабильная, истеричная, недостойная.

Я не ответила.

– Ева, открой, пожалуйста. Я очень волнуюсь за тебя.

Молчание.

– Ева, если ты не откроешь, я вынуждена буду позвать слуг. У нас есть запасной ключ. Я не хочу вторгаться в твоё личное пространство, но твоё здоровье – и здоровье малыша – важнее.

Малыш.

Она всегда упоминала малыша.

Как напоминание. Как угрозу. Как цепь, которая держала меня здесь.

Я поднялась.

На негнущихся ногах, держась за край кровати. Мир качался перед глазами – от слёз, от усталости, от всего. Подошла к двери. Повернула ручку. Открыла.

Юна стояла на пороге.

В шёлковом халате – персиковом, струящемся. С волосами, собранными в небрежный узел. С лицом, на котором было написано искреннее – искреннее? – беспокойство.

– Боже, Ева, – она охнула, увидев меня. – Ты плакала. Милая, что случилось?

Я молчала.

Не могла говорить. Не было сил. Не было слов.

Юна вошла – мягко, осторожно, как входят в комнату к больному. Её взгляд скользнул по мне – по опухшему лицу, по красным глазам, по дрожащим рукам. Потом – по комнате.

Увидела телефон на полу.

Разбитый. Треснутый. Мёртвый.

– Ох, – она подняла его. Повертела в руках. Посмотрела на экран – на паутину трещин. – Что произошло?

– Ничего.

– Ева, милая, это не «ничего». – Она положила телефон на столик – аккуратно, бережно, будто он был ценностью, а не куском мусора. – Ты поссорилась с Тэджуном?

Я молчала.

Что я могла сказать? Что её сын бросил меня? Что продлил тур? Что я застряла здесь ещё на месяц – с ней, с Мин Джи, с этими стенами, которые давили на меня всё сильнее?

– Он звонил мне, – продолжала Юна, садясь на край кровати. – Только что. В панике. Сказал, что ты бросила трубку. Что не отвечаешь на звонки. Что он не успел сказать тебе что-то важное.

Конечно, звонил ей.

Своей мамочке.

Жаловаться на сумасшедшую беременную подругу, которая швыряет телефоны в стену.

– Ева, – Юна протянула руку. Коснулась моей – осторожно, как касаются раненого животного. – Что бы ни случилось – это можно исправить. Вы любите друг друга. Это главное.

Я смотрела на её руку.

На эти тонкие пальцы с идеальным маникюром. На это прикосновение – мягкое, тёплое.

И видела – видела за маской – торжество.

Она наслаждалась этим.

Моей болью. Моими слезами. Моим срывом.

Она ждала этого.

Готовила.

Может, даже – устроила.

Продлённый тур. Дополнительные концерты. Билеты, раскупленные за час.

Кто утверждает расписание группы? Кто подписывает контракты? Кто решает, где и когда они будут выступать?

Продюсеры.

А кто платит продюсерам?

Я тряхнула головой.

Паранойя. Это просто паранойя. Она не могла организовать дополнительные концерты. Она не настолько влиятельна.

Или могла?

Семья Пак. Старые деньги. Связи везде. В индустрии развлечений – особенно.

Я не знала.

Не знала больше ничего.

– Я хочу побыть одна, – сказала я. Голос был хриплым, чужим. – Пожалуйста.

– Ева…

– Пожалуйста.

Юна посмотрела на меня – долго, внимательно. Её глаза – тёмные, глубокие – изучали моё лицо.

– Хорошо, – сказала она наконец. Встала. Разгладила халат. – Отдыхай, милая. Если что-то понадобится – я рядом. Всегда рядом.

Она вышла.

Дверь закрылась – мягко, почти беззвучно.

Я стояла посреди комнаты.

Одна.

В этом огромном доме. В этой золотой клетке. В этой ловушке, из которой не было выхода.

Тэджун не приедет.

Ещё месяц.

Тридцать дней.

Семьсот двадцать часов.

Одна.

С ними.

Я опустилась на пол.

Прямо там, где стояла. Ноги подкосились, и я упала – на колени, потом на бок. Свернулась калачиком – как эмбрион, как ребёнок в утробе. Обхватила живот руками – там, где рос мой малыш.

– Прости, – прошептала я. – Прости, маленький. Мама не должна так. Не должна кричать. Не должна плакать. Не должна бросать телефоны в стену. Это вредно для тебя. Это всё вредно для тебя.

Слёзы текли по щекам – тихо, беззвучно. Впитывались в ковёр – дорогой, персидский, стоящий целое состояние.

– Но я так устала, – шептала я в пустоту. – Так устала бояться. Так устала быть одной. Так устала притворяться, что всё в порядке. Так устала… жить.

Я закрыла глаза.

И провалилась в темноту – густую, вязкую, милосердную.

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать четвертая

Я думала, что сошла с ума.

Когда дверь гостиной открылась и я увидела её – мою маму, мою родную маму – я была уверена, что это галлюцинация. Что моё измученное сознание наконец сдалось и начало показывать мне то, что я хотела видеть больше всего на свете.

Но потом она сказала:

– Евочка…

И я поняла – это реальность.

Её голос – тот самый голос, который пел мне колыбельные, который утешал после кошмаров, который говорил «всё будет хорошо, детка» каждый раз, когда мир рушился. Её запах – знакомый с детства, родной, единственный во всей вселенной. Её руки – которые обхватили меня, прижали к себе, не отпускали.

– Мама, – прошептала я. – Мамочка…

И разрыдалась.

Не так, как плакала все эти недели – тихо, беззвучно, давясь слезами в подушку, чтобы никто не услышал. А по-настоящему. Громко. Навзрыд. Как маленькая девочка, которая наконец-то нашла свою маму после долгих страшных часов в толпе незнакомых людей.

Она держала меня.

Гладила по волосам – так, как гладила в детстве, когда я болела.

Шептала что-то – бессвязное, успокаивающее, ненужное и необходимое одновременно.

– Всё хорошо, детка. Мама здесь. Мама приехала. Всё будет хорошо. Я с тобой. Я никуда не уйду.

За её спиной стоял Сергей.

Мой отчим – хотя они с мамой пока не расписались. Отец Тэджуна. Мужчина, который связал наши семьи задолго до того, как мы с Тэджуном встретились на том горнолыжном склоне.

Он смотрел на меня – с беспокойством, с нежностью, с болью. И я видела в его глазах то, чего не видела в глазах Юны за все эти недели – искреннюю, неподдельную заботу. Он переживал за меня. По-настоящему.

Не потому, что я носила его внука.

А потому, что любил мою маму. И любил меня – как дочь, которой у него никогда не было.

Три дня назад.

Телефон лежал на столике – разбитый, мёртвый, бесполезный.

Я не пыталась его починить. Не просила новый. Не хотела ни с кем разговаривать. Просто – существовала. День за днём. Час за часом. Минута за минутой.

Юна приносила еду – я ела. Механически, не чувствуя вкуса. Мин Джи приходила поболтать – я кивала, не слыша слов. Пак Мин Хо заглядывал вечерами – я улыбалась, не зная зачем.

Всё – автоматически. Как робот, запрограммированный на базовые функции. Есть. Спать. Улыбаться. Повторить.

Я не знала, что происходило за стенами этого дома.

Не знала, что мама пыталась дозвониться мне – раз за разом, час за часом, день за днём. Что она слышала «абонент недоступен» – снова и снова – и каждый раз её сердце сжималось от страха. Что она не спала ночами, представляя самое худшее. Что она плакала – моя сильная, выдержанная мама, которая никогда не показывала слабости – плакала от ужаса, не зная, что со мной.

Не знала, что Сергей позвонил Тэджуну.

Что мой Тэджун – который был на другом конце света, который не мог прилететь, который разрывался между работой и страхом за меня – рассказал ему всё. О нашей ссоре. О моих криках. О разбитом телефоне. О том, что я в депрессии и он не знает, что делать.

«Гормоны, – сказал он. – Доктор говорит, это бывает при беременности. Сильные перепады настроения. Но я волнуюсь. Очень волнуюсь. И я не могу быть рядом».

Сергей рассказал маме.

И они решили – немедленно, в тот же день, не раздумывая ни секунды – лететь в Сеул.

Тэджун оплатил билеты. Первый класс – он настоял, хотя Сергей отказывался. И отель – один из лучших в городе, с видом на реку Хан, с огромными окнами и мраморными ванными.

Он не мог приехать сам. Контракт держал его мёртвой хваткой.

Но он мог – прислать мне тех, кто любил меня по-настоящему.

Сейчас.

Мы сидели в гостиной – я и мама – на том самом диване, где я столько раз плакала одна. Где сворачивалась калачиком и смотрела в потолок. Где считала минуты до конца дня.

Только теперь – я была не одна.

Мамина рука лежала на моей. Тёплая. Надёжная. Шершавая от работы по дому – она никогда не пользовалась кремами, говорила, что это пустая трата денег.

Якорь в бушующем море.

– Почему ты не рассказывала? – спрашивала она. Её глаза – такие же голубые, как мои, только с морщинками в уголках – были красными от слёз. – Почему молчала? Я бы приехала раньше. Сразу бы приехала. Бросила бы всё и приехала.

– Я не хотела тебя волновать.

– Не хотела волновать? – она всхлипнула, и этот звук – такой непривычный, такой неправильный от моей сильной мамы – разорвал мне сердце. – Ева, ты моя дочь. Моя единственная дочь. Единственный человек, ради которого я живу. Ты думаешь, я не чувствовала, что что-то не так? Каждый раз, когда мы созванивались – я слышала твой голос. Уставший. Потухший. Чужой. Но ты говорила «всё хорошо, мама» – и я верила. Хотела верить. Заставляла себя верить.

– Прости меня.

– Не извиняйся. – Она сжала мою руку крепче. – Просто обещай – больше никогда не будешь молчать. Что бы ни случилось – ты расскажешь мне. Позвонишь. Напишешь. Пришлёшь голубя, если понадобится. Обещаешь?

– Обещаю.

– Поклянись.

– Клянусь, мама. Клянусь.

Она притянула меня к себе. Поцеловала в макушку – как в детстве, когда укладывала спать.

– Моя девочка, – прошептала она. – Моя маленькая девочка.

Дверь открылась.

Юна.

Она вошла – в своём безупречном платье цвета слоновой кости, с безупречной причёской, ни один волосок не выбивался из места, с безупречной улыбкой на безупречно накрашенных губах.

– Марина – она развела руками, будто встречала долгожданных гостей. – Как я рада вас видеть! Какой приятный сюрприз!

Сергей стоял у окна – высокий, сдержанный, молчаливый. При звуке её голоса он повернулся.

И я увидела – как изменилось лицо Юны.

Улыбка осталась на месте. Та же – широкая, гостеприимная. Но глаза – глаза стали другими. Мягче. Теплее. Глубже. В них появилось что-то, чего я никогда раньше не видела. Что-то, что она прятала ото всех – кроме него.

Тоска?

Нежность?

Незажившая рана?

– Сон Джин, – сказала она.

Не Сергей. Сон Джин.

Имя, которым она называла его двадцать лет назад. Когда они были мужем и женой. Когда были молоды и счастливы. Когда у них родился сын – маленький Тэджун, которого она растила одна после развода.

До того, как всё рухнуло.

– Юна, – он кивнул. Сдержанно. Холодно. Официально.

Но я заметила – заметила то, чего не должна была замечать – как дрогнула его рука. Как он отвёл взгляд – слишком быстро, слишком резко. Как напряглись его плечи под пиджаком.

Мама тоже заметила.

Я знала это – потому что её рука на моей сжалась чуть сильнее. Потому что её дыхание – на секунду, всего на секунду – сбилось.

Но она молчала.

Потому что была гостьей в чужом доме. Потому что была воспитанной женщиной. Потому что полюбила Сергея – полюбила так сильно, что переехала ради него на край света, на Сахалин, в город, где не знала ни души.

Любила.

И верила ему.

Верила?

Или хотела верить?

Или заставляла себя верить – так же, как я заставляла себя верить, что всё будет хорошо?

– Вы, наверное, устали с дороги, – Юна захлопотала, превращаясь в идеальную хозяйку. – Давайте я покажу вам комнаты. У нас огромный дом, места хватит на всех. Зачем вам жить в отеле, когда можно остаться здесь? В семейном кругу? Среди родных людей?

– Спасибо, – сказала мама. Её голос был ровным, спокойным. Слишком ровным. Слишком спокойным. – Но мы уже забронировали отель. Не хотим вас стеснять.

– Ах, какая ерунда! – Юна отмахнулась изящным жестом. – Вы никого не стесните! Я настаиваю. Отмените бронь. Мы же теперь – одна большая семья, правда? Ева носит моего внука. Вашего внука тоже. – Она посмотрела прямо, открыто. – Нашего общего внука. Мы должны быть вместе в такое важное время.

Она смотрела на Сергея.

Прямо на него. Не на маму – женщину, с которой он жил уже много лет. Не на меня – беременную девушку, ради которой они прилетели через полмира.

На него.

Только на него.

И в её взгляде было столько всего – столько невысказанного, непрожитого, незабытого, похороненного, но не умершего – что мне стало не по себе.

Она вышла замуж за богатого Пак Мин Хо. Но жила с другим мужчиной. Спала в его постели. Носила его фамилию.

Но она смотрела на Сергея так, будто расстались они вчера.

– Хорошо, – сказал Сергей.

Мама повернулась к нему – резко, удивлённо.

– Мы останемся, – продолжил он. Его голос был ровным, бесцветным, лишённым эмоций. – Так будет удобнее. Для Евы.

Для Евы.

Он сказал – для Евы.

Мама смотрела на него – долго, пристально. В её глазах был вопрос. Сомнение. Страх?

Но она ничего не сказала.

Только кивнула.

– Как скажешь.

Они остались.

Юна отвела им комнату – огромную, роскошную, с высокими потолками и антикварной мебелью. С видом на сад – тот самый сад, где росли её любимые орхидеи. Где она разбила одну из них, чтобы обвинить меня.

– Лучшая гостевая комната в доме, – щебетала она, открывая тяжёлые шторы. – Для самых дорогих гостей. Надеюсь, вам будет удобно.

Мама благодарила – вежливо, сдержанно, с улыбкой, которая не достигала глаз.

Сергей молчал.

Стоял у окна и смотрел на сад – на эти деревья, эти цветы, эти дорожки, выложенные камнем.

А я смотрела на них всех – на эту странную картину – и пыталась понять, что происходит. Что скрывается за этими улыбками, за этими взглядами, за этими паузами.

Юна была другой.

Совсем другой, чем со мной все эти недели.

Она сияла – как лампочка, в которую вдруг подали ток. Порхала по комнате – лёгкая, воздушная. Смеялась – звонко, молодо, будто скинула двадцать лет. Касалась Сергея – невзначай, будто случайно, будто не замечая – каждый раз, когда проходила мимо.

Поправляла ему воротник – «Ох, у тебя тут складочка».

Убирала невидимую пылинку с плеча – «Позволь, я поправлю».

Наливала чай – и её пальцы касались его руки, когда передавала чашку.

И мама видела это.

Я видела, как она видела.

Как сжимались её губы – тонкая белая линия. Как темнели глаза – голубые, как небо перед грозой. Как она отводила взгляд – в сторону, в окно, куда угодно – чтобы не видеть, чтобы не знать, чтобы не думать.

Ночь опустилась на Сеул – тёмная, душная, пропитанная влагой.

Я лежала в кровати – впервые за недели – почти спокойно. Мама была рядом. В соседней комнате. Через стену. Если что-то случится – она придёт. Она услышит. Она защитит.

Эта мысль – простая, детская – грела изнутри.

Но сон не шёл.

Малыш толкался внутри – активно, настойчиво, будто тоже не мог уснуть. Он рос. Становился сильнее с каждым днём. Скоро я начну чувствовать его по-настоящему – не просто трепетание бабочки, а удары маленьких пяток и кулачков.

Скоро.

Совсем скоро.

И вдруг – желание.

Странное. Острое. Неодолимое. Пришло ниоткуда – как молния из чистого неба.

Персик.

Я хотела персик. Прямо сейчас. Немедленно. Так сильно, что рот наполнился слюной, что желудок заурчал, что всё тело напряглось от предвкушения.

Сочный. Сладкий. С бархатистой кожицей и мягкой мякотью.

Персик.

Я села в кровати. Посмотрела на часы на тумбочке – почти полночь. Светящиеся цифры мерцали в темноте.

Кухня была далеко – на первом этаже, в другом крыле дома. Но там были персики – я видела их утром, в хрустальной вазе на столе. Идеальные, спелые, будто нарисованные.

Я встала.

Накинула халат – шёлковый, который дала мне Юна. Вышла из комнаты – тихо, осторожно, стараясь не шуметь. Не хотела будить маму. Не хотела объяснять, почему посреди ночи иду на кухню за персиком.

Коридор был тёмным.

Только лунный свет – голубоватый, призрачный – лился через высокие окна, рисуя на полу причудливые узоры. Тени от рам казались решётками. Тени от штор – призраками.

Я шла босиком по холодному мрамору. Мимо картин в золотых рамах – портреты каких-то предков, пейзажи, натюрморты. Мимо закрытых дверей – одна, две, три, сколько их в этом доме? Мимо тишины, которая звенела в ушах – громко, оглушительно.

Лестница.

Широкая, мраморная, с коваными перилами.

Ступенька за ступенькой. Вниз. В темноту.

И тут – голоса.

Тихие. Приглушённые. Доносились откуда-то из глубины дома – справа, из-за поворота.

Я замерла.

Прислушалась.

Женский голос – Юна. Высокий, срывающийся. И мужской – Сергей. Низкий, глухой.

Что они делают вместе?

В полночь?

Одни?

Я знала, что не должна подслушивать. Знала, что это неправильно, нечестно, низко. Но ноги сами понесли меня – к голосам, к свету, который пробивался из-за неплотно прикрытой двери.

Шаг.

Ещё один.

Ещё.

Зимний сад.

Тот самый. Где Юна разбила орхидею. Где обвинила меня перед гостями. Где кричала о моей матери – «той женщине, которая спит с моим мужем».

Где началось всё это безумие.

Я остановилась у двери. Прижалась спиной к стене – холодной, гладкой. Сердце колотилось так громко, что казалось – его слышно на весь дом.

Заглянула в щель.

И увидела.

Юна стояла перед Сергеем – близко, слишком близко. Ближе, чем должна стоять бывшая жена. Ближе, чем должна стоять чужая женщина.

Её лицо было мокрым от слёз – они текли по щекам, оставляя тёмные следы от туши. Её руки – тонкие, изящные – сжимали его ладони. Держали крепко, отчаянно, будто боялись отпустить.

– Сон Джин, – говорила она.

По-корейски. Быстро, горячо, захлёбываясь словами.

– Сон Джин, послушай меня. Пожалуйста. Умоляю тебя. Хотя бы раз – хотя бы один раз за все эти годы – выслушай меня до конца.

– Юна, – его голос был усталым, измученным. – Мы уже говорили об этом. Много раз. Слишком много раз.

– Нет! – она почти кричала, но шёпотом – страшный, надрывный шёпот. – Мы никогда не говорили по-настоящему! Ты ушёл – просто ушёл – и не дал мне объяснить! Не дал сказать правду!

– Что объяснять, Юна? – он покачал головой. – Ты сама всё решила. Сама сделала выбор. Деньги. Статус. Семья Пак. Я был недостаточно хорош для тебя. Для твоей семьи. Для твоих амбиций.

– Это неправда!

– Правда. И мы оба это знаем.

– Нет! – она всхлипнула – громко, надрывно. – Я любила тебя! Только тебя! Всегда – всю свою жизнь – только тебя!

– Юна…

– Двадцать лет, Сон Джин! – слёзы текли по её лицу, капали на шёлк блузки. – Двадцать лет я живу с мужчиной, которого не люблю! С улыбкой, которая режет мне лицо каждый божий день! И всё это время – каждую ночь, каждое утро, каждую секунду – я думала о тебе!

Она плакала.

По-настоящему плакала – не так, как плакала передо мной в этом же саду, когда разбила орхидею. Не притворство. Не игра. Не спектакль для публики.

Настоящие слёзы.

Настоящая боль.

Настоящее отчаяние.

– Юна, – Сергей отступил на шаг. Попытался высвободить руки. – У меня есть женщина. Марина. Мать Евы. Женщина, которую я люблю. С которой я живу. Жизнь, которую я построил – по кирпичику, день за днём.

– Но ты не забыл меня! – она шагнула к нему, сокращая расстояние. – Я вижу – ты не забыл! Когда ты смотришь на меня – я вижу в твоих глазах…

– Ты видишь то, что хочешь видеть.

– Нет! Я вижу правду! Ты любил меня, Сон Джин! Любил так же сильно, как я любила тебя! Так же безумно! Так же отчаянно! И эта любовь – она не умирает! Не может умереть! Даже через двадцать лет! Даже через сто!

Она протянула руку.

Коснулась его лица – нежно, трепетно. Провела пальцами по щеке, по линии челюсти, по губам.

И он – он не отстранился.

Стоял и смотрел на неё. На эту женщину, которая была его женой двадцать лет назад. На мать его сына – их общего сына, Тэджуна. На призрак прошлого, который не хотел отпускать. Который держал его мёртвой хваткой.

– Юна, – прошептал он. Его голос дрогнул. – Не надо. Пожалуйста.

– Почему? – слёзы заливали её лицо. – Почему – не надо? Скажи мне. Объясни. Мы могли бы… Мы ещё можем… Ещё не поздно…

– Не можем.

– Но…

Она не договорила.

Потому что он обнял её.

Я видела – видела своими глазами – как его руки поднялись. Как обхватили её плечи. Как притянули к себе.

Юна прижалась к нему.

Уткнулась лицом в его грудь. Её плечи тряслись от рыданий – беззвучных, надрывных.

И он – он гладил её по волосам.