Текст книги "Обмани меня (СИ)"

Автор книги: Арина Ларина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Обмани меня

Глава первая

Глава первая

Сахалин. Даже название звучит как конец географии.

Я прижалась лбом к холодному стеклу самолёта и смотрела, как под нами проплывают бесконечные облака. Где-то там, внизу, был остров, который теперь должен стать моим домом. Островом. Я, Ева Валевская, девятнадцать лет, всю жизнь прожившая в Питере, где небо серое, мосты разводят по ночам, а дождь – это не погода, а состояние души, теперь лечу на край России.

Всё из-за Сергея Кима.

Нет, не так. Всё из-за того, что папа решил, что его секретарша Анечка – любовь всей его жизни. После двадцати лет брака. После меня.

Мама плакала три месяца. А потом вдруг перестала. Начала улыбаться телефону, краситься по вечерам, хихикать как школьница. «Ева, я познакомилась с удивительным человеком. В интернете. Он кореец. Живёт на Сахалине».

Я тогда подумала, что она шутит.

Она не шутила.

– Ева, мы снижаемся, – мамин голос вырвал меня из мыслей. Она сияла. Буквально светилась изнутри, как человек, который наконец-то нашёл своё счастье. И я не могла на неё злиться. Правда не могла. После всего, через что она прошла с папой, она заслуживала этот свет в глазах.

Но Сахалин? Серьёзно?

Аэропорт Южно-Сахалинска оказался неожиданностью. Я готовилась к чему-то маленькому и провинциальному, а увидела – огромный современный терминал со стеклянными стенами и высоченными потолками. Его только в прошлом году открыли, как потом рассказал Сергей. Внутри было светло, просторно и пахло новизной. Совсем не край света. Хотя холод, который ударил в лицо на выходе – вот он был вполне себе краесветный. Мой питерский пуховик, казавшийся там зимней роскошью, здесь выглядел как осенняя ветровка.

– Марина! Марина!

Я обернулась на голос. И замерла.

У выхода стоял мужчина – высокий, выше, чем я ожидала. С хищным профилем, острыми скулами и тёмными глазами. Типично корейские черты, но что-то в нём было почти пугающее. Красивое и пугающее одновременно. Как хищная птица. Или как герой какой-нибудь дорамы – из тех, что играют злодеев.

Но потом он улыбнулся – и всё изменилось. Улыбка была тёплой, немного неуверенной, совсем не вязавшейся с этим хищным лицом. И букет красных роз в руках – в минус двадцать.

– Сергей! – мама бросилась к нему, забыв про чемоданы, про меня, про всё.

Я смотрела, как он обнимает её, как целует в макушку, как бережно поправляет выбившуюся прядь волос. И что-то внутри меня сжалось. Папа никогда так на неё не смотрел. Никогда.

– А это, значит, Ева, – Сергей подошёл ко мне, и я заметила, что он немного нервничает. Руки чуть подрагивают. – Марина столько о тебе рассказывала. Я очень рад познакомиться.

Он протянул мне руку. По-деловому. Официально. Давая понять, что не собирается изображать отца или лезть с объятиями. И знаете что? Мне это понравилось.

– Взаимно, – я пожала его руку и даже выдавила улыбку.

Всю дорогу до его квартиры Сергей рассказывал про остров. Про сопки, про море, про корейскую общину, которая здесь со времён японской оккупации, про рыбу, которую он сам ловит летом. Мама слушала его как заворожённая. А я смотрела в окно на заснеженные улицы и пыталась представить, как буду здесь жить.

Квартира оказалась уютной. Трёхкомнатная, в хорошем доме с видом на горы. Сергей явно готовился к нашему приезду – всё блестело чистотой, на кухне пахло чем-то вкусным, а в моей комнате на подоконнике стояла орхидея.

– Это тебе, – он смущённо кашлянул. – Марина говорила, ты любишь цветы.

Я люблю? Я даже не помню, чтобы говорила это маме. Но орхидея была красивая – белая, с розовой серединкой.

– Спасибо, – сказала я. И впервые за весь день почувствовала что-то кроме тоски.

Первую неделю я провела в режиме овоща. Спала до полудня, смотрела сериалы, ела мамину еду и корейские блюда Сергея (его кимчи, надо признать, – произведение искусства). Университет начинался только через месяц – я перевелась на филфак местного СахГУ, – так что торопиться было некуда.

– Ева, – мама заглянула в комнату на седьмой день моего добровольного заточения. – Так нельзя.

– Можно, – я натянула одеяло на голову.

– Нельзя. Ты молодая красивая девушка, а лежишь тут как…

– Как человек, которого вырвали из привычной жизни и засунули на край света?

Мама вздохнула. Села на край кровати. Погладила меня по голове прямо через одеяло.

– Я знаю, что тебе тяжело. Знаю. Но, милая, жизнь не заканчивается. Она просто… меняется. Иногда к лучшему.

Я высунула нос из-под одеяла.

– Ты счастлива с ним?

Мамино лицо озарилось той самой улыбкой. Той, из-за которой я согласилась на этот безумный переезд.

– Очень. Он замечательный, Ева. Правда.

– У него ведь есть сын, да? Ты говорила.

Мама кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то странное. Грусть? Сочувствие?

– Да. Женя. Он живёт в Сеуле, с матерью. Они… не очень близки. Сергей переживает из-за этого, но… – она махнула рукой. – Это сложная история.

– Расскажешь?

– Как-нибудь потом. А сейчас – вставай. Сергей хочет отвезти нас на «Горный воздух». Это горнолыжный комплекс, прямо в городе. Говорит, там потрясающие виды.

Горнолыжный комплекс. Я, которая на лыжах стояла последний раз в пятом классе. На уроке физкультуры.

– Мам, я не умею кататься.

– Вот и научишься. Давай, Ева. Ради меня.

Она смотрела на меня этими своими глазами – мамиными глазами, в которых столько лет было столько боли, а теперь наконец-то появился свет. И я, конечно, сдалась.

«Горный воздух» оказался… вау.

Нет, серьёзно. Вау.

Я стояла на смотровой площадке, и передо мной расстилался весь Южно-Сахалинск – игрушечные домики, дымящиеся трубы, а за ними – море. Настоящее море, уходящее за горизонт.

– Красиво, да? – Сергей встал рядом. – Я здесь вырос. Каждую зиму катался на этих склонах.

– Очень красиво, – признала я. И это была правда.

Мы взяли мне лыжи напрокат – детские, учебные, позорные, – и инструктора на час. Мама с Сергеем укатили на какой-то сложный склон, а я осталась на «лягушатнике» с толпой пятилетних детей и усатым инструктором Геннадием.

– Главное – не бояться, – вещал Геннадий, пока я пыталась устоять на месте. – Лыжи – они чувствуют страх.

Лыжи чувствуют страх. Отлично. Просто прекрасно.

Через час я уже кое-как могла спускаться по самому пологому склону, не падая. Ну, почти не падая. Ну, падая всего раза три-четыре за спуск.

Геннадий сказал, что я «очень способная». Я сказала Геннадию «спасибо» и поковыляла к подъёмнику, потому что мама написала, что они с Сергеем ждут меня наверху в кафе.

И вот тут всё пошло не так.

Я не знаю, как это произошло. Может, лыжа зацепилась за что-то. Может, я просто потеряла равновесие. Но в какой-то момент я летела вниз по склону, который был явно не для новичков, и орала так, что с деревьев осыпался снег.

– Сторонись! – кричала я. – Не умею тормозить! Сторонись!

Люди шарахались от меня как от чумной. Я неслась всё быстрее, ветер бил в лицо, глаза слезились, и я уже просто закрыла их, приготовившись к неминуемому столкновению с деревом, камнем или бетонной стеной.

Столкновение произошло.

Но не с деревом.

Глава вторая

Глава вторая

Я врезалась во что-то – кого-то – с такой силой, что мы оба полетели в снег. Кубарем, переплетясь лыжами, палками и конечностями, мы катились вниз ещё метров пять, пока наконец не остановились в сугробе.

Я лежала лицом в снегу. Всё тело болело. Во рту был снег. В носу был снег. В ушах был снег.

– Ты что, совсем дура? – произнёс голос над моим ухом.

Голос был красивый. Низкий, бархатный, с едва уловимым акцентом. И очень, очень злой.

Я перевернулась на спину, сплюнула снег и открыла глаза.

И забыла, как дышать.

Надо мной склонился парень. Нет, не парень. Произведение искусства. Какое-то невозможное сочетание черт – острые скулы, идеальная линия челюсти, чуть вздёрнутый нос, пухлые губы, тёмные миндалевидные глаза, обрамлённые длинными ресницами. Волосы – тёмные, взъерошенные после падения, с несколькими прядями, упавшими на лоб. На нём была чёрная горнолыжная куртка, явно дорогая, и такие же чёрные штаны.

Нереально красивый. Настолько, что хотелось протереть глаза и проверить – он вообще настоящий?

– Эй, – он помахал рукой у меня перед лицом. – Ты головой ударилась?

– Ч-что? – выдавила я.

– Головой. Ударилась. Ты. – Он говорил медленно, как с ребёнком. – Может, сотрясение?

– Нет, – я наконец-то собрала мысли в кучу и села. – Нет, всё нормально. Простите. Я… я не умею тормозить.

– Я заметил.

Он тоже сел, отряхивая снег с куртки. Движения были какие-то… отточенные. Грациозные. Как у кота. Или танцора.

– Ты вообще первый раз на лыжах? – он смотрел на меня с выражением, которое я не могла разобрать. То ли раздражение, то ли любопытство.

– Нет. Второй. Первый был в пятом классе.

Он моргнул. И вдруг – совершенно неожиданно – рассмеялся. Смех у него был такой же красивый, как и всё остальное. Заразительный, искренний, превращающий его из холодного красавца во что-то более… человечное.

– И ты решила спуститься по красной трассе?

– Я не решала. Оно само как-то вышло.

– Само. – Он покачал головой, всё ещё улыбаясь. – Ладно. Цела?

Я пошевелила руками, ногами. Вроде всё работало.

– Да. А вы?

– На «ты», – он поморщился. – Мне двадцать один, я не дедушка.

– Хорошо. А ты?

– Жить буду. – Он встал, легко и пластично, и протянул мне руку. – Давай помогу.

Его ладонь была тёплой даже через перчатку. Он рывком поднял меня на ноги – сильный, несмотря на стройность, – и придержал, когда я покачнулась.

– Точно не сотрясение? – он заглянул мне в глаза. И я снова забыла слова.

Вблизи он был ещё красивее. И пах чем-то свежим и шикарным. И смотрел на меня так, будто пытался прочитать все мои мысли.

– Точно, – прошептала я.

– Хм. – Он отступил на шаг, и я вдруг почувствовала холод там, где только что была его теплая ладонь. – Ладно. Тебе надо на учебный склон. Знаешь, где это?

– Знаю. Я просто…

– Заблудилась. Понятно. – Он показал куда-то вправо. – Туда. И найми инструктора. Нормального.

– У меня был инструктор. Геннадий. Он сказал, что я способная.

Парень снова рассмеялся. Запрокинул голову, обнажая длинную шею, и смеялся – легко, открыто.

– Геннадий, значит. Ладно, передай Геннадию, что он оптимист.

Он надел свои лыжи – одним отточенным движением, будто делал это тысячу раз, – и взглянул на меня напоследок.

– Как тебя зовут?

– Ева, – сказала я. – Ева Валевская.

Он склонил голову набок. Странное выражение мелькнуло в его глазах – удивление? интерес? – но тут же исчезло.

– Красивое имя.

– А тебя?

Он помедлил. Совсем чуть-чуть, но я заметила.

– Джей, – сказал он наконец. – Просто Джей.

И укатил вниз по склону – красиво, идеально, как в каком-нибудь рекламном ролике.

Я стояла и смотрела ему вслед, пока он не превратился в чёрную точку, а потом и вовсе исчез.

Просто Джей.

Джей, который смеётся как солнце и смотрит как зима.

Джей, которого я больше никогда не увижу.

Вечером, за ужином, я почти не слушала разговор мамы и Сергея. Крутила в руках палочки (Сергей учил меня есть корейскую еду правильно), ковыряла рис и думала о тёмных глазах и неожиданном смехе.

Это глупо. Я знала, что это глупо. Встретить какого-то красавчика на горе, проговорить с ним три минуты и думать о нём весь вечер – это верх идиотизма.

Но я не могла остановиться.

– Ева? – мамин голос пробился сквозь мои мысли. – Ты в порядке? Весь день какая-то рассеянная.

– Да, – я встряхнулась. – Просто устала. Непривычно кататься.

– Понравилось? – спросил Сергей с надеждой.

Я подумала о холодном ветре, о бесконечном небе, о смехе незнакомца.

– Да, – сказала я. – Пожалуй, да.

Сергей улыбнулся. Эта улыбка странно смотрелась на его хищном лице – делала его мягче, человечнее.

– Вот и хорошо.

Той ночью я долго не могла уснуть. Лежала в новой комнате, в новом доме, в новом городе на краю света и думала о том, что жизнь – странная штука.

Месяц назад я сидела в своей комнате на Васильевском и играла Шопена на своём рояле. А сегодня я лежу на Сахалине и не могу перестать думать о каком-то незнакомце.

Просто Джей.

Интересно, увижу ли я его снова?

Глава третья

Глава третья

Я проснулась от солнца.

Это было странно – в Питере зимой солнце появлялось примерно никогда. А тут – яркий свет бил в окно, отражался от снега и заливал всю комнату. Я натянула одеяло на голову, но это не помогло.

Ладно. Новая жизнь. Новые правила.

Я встала, подошла к зеркалу и уставилась на своё отражение. На меня смотрела девушка с огромной копной белокурых кудрявых волос – они вились во все стороны, как будто жили своей собственной жизнью. Мама называла их «облаком». Я называла их «кошмаром, который невозможно расчесать».

Голубые глаза, бледная кожа, тонкие запястья. Хрупкая, как говорила бабушка. «Ева, ты слишком хрупкая, тебя ветром сдует».

Меня не сдуло. Хотя ветер в Питере был – ого-го.

Питер.

Я села на кровать и почувствовала, как что-то сжалось в груди.

Три недели назад я сидела в своей комнате на Васильевском, смотрела на серое небо за окном и играла Шопена. Ноктюрн ми-бемоль мажор. Мой любимый. Пальцы сами находили клавиши, а я думала о том, как странно устроена жизнь.

Пианино осталось там. В папиной квартире. Вместе с моей комнатой, моими книгами, моими воспоминаниями.

Вместе с моей жизнью.

Я начала играть в шесть лет.

Мама отвела меня в музыкальную школу при консерватории, и старенькая преподавательница Анна Павловна посмотрела на мои руки и сказала: «У неё пальцы пианистки». Я тогда не знала, хорошо это или плохо. Оказалось – хорошо. Наверное.

Тринадцать лет за инструментом. Гаммы, этюды, сонаты. Конкурсы, концерты, экзамены. Пианино стало частью меня – я думала музыкой, дышала музыкой, разговаривала с миром через чёрно-белые клавиши.

А теперь у меня нет пианино.

Сергей предложил купить синтезатор. Я улыбнулась и сказала «спасибо, не надо». Он не понял. Синтезатор после рояля – это как растворимый кофе после свежесваренного эспрессо. Технически – то же самое. По сути – совсем нет.

Моя лучшая подруга Алиса написала мне в час ночи по Сахалину.

«ТЫ ЖИВАЯ??? Почему не отвечаешь??? Марк спрашивал о тебе!!!»

Марк.

Я уставилась на экран телефона.

Марк Ковальский. Высокий, темноволосый, с глазами цвета карамели. Играл на виолончели в нашем ансамбле. Полгода мы репетировали вместе, и он смотрел на меня так, будто я была чем-то особенным. А я смотрела на него и думала = может быть. Может быть, это оно. Может быть, он.

Мы поцеловались на отчётном концерте. За кулисами, под звуки аплодисментов. Его губы были тёплыми, а руки = немного дрожали.

А потом папа сказал, что уходит к Анечке. А потом мама нашла Сергея. А потом = Сахалин.

Я так и не успела понять, что там было с Марком. Любовь? Влюблённость? Просто симпатия?

«Всё нормально», – написала я Алисе. – «Марку привет».

Интересно, скучает ли он по мне. Интересно, скучаю ли я по нему.

Перед глазами вдруг возникло другое лицо. Тёмные глаза, острые скулы, усмешка.

«Просто Джей».

Я тряхнула головой. Нет. Нет-нет-нет. Я не буду думать о каком-то случайном незнакомце, которого видела пять минут. У меня есть Марк. Ну, или был. Или мог бы быть.

Господи, как всё сложно.

– Ева! – мамин голос донёсся из кухни. – Завтрак!

Я наскоро собрала волосы в пучок (три заколки и две резинки – стандартный набор для укрощения этого безумия), натянула джинсы и свитер и вышла в гостиную.

Сергей уже сидел за столом, листая что-то в телефоне. Мама разливала чай.

– Доброе утро, – сказала я, плюхаясь на стул.

– Доброе! – Сергей поднял голову и улыбнулся. – Как спалось?

– Нормально. Тут солнце яркое.

– А, да. – Он кивнул. – Это надо привыкнуть. Зато витамин D, полезно.

Я хмыкнула и потянулась за тостом.

– Ева, – мама села рядом и посмотрела на меня тем самым взглядом. Взглядом «я хочу поговорить о чём-то важном». – Сергей узнал насчёт музыкальной школы.

Я замерла.

– Здесь есть школа искусств, – Сергей отложил телефон. – Не консерватория, конечно, но там хороший рояль. Настоящий. Я поговорил с директором, она сказала, что ты можешь приходить заниматься. Бесплатно.

Я моргнула.

– Что?

– Ну, я рассказал ей про тебя. Что ты из Питера, что играешь с детства. Она заинтересовалась. Говорит, им как раз нужен кто-то для школьного ансамбля. Не обязательно, просто если захочешь…

Он говорил что-то ещё, но я уже не слушала.

Рояль. Настоящий рояль.

– Спасибо, – выдохнула я. И кажется, впервые за всё время посмотрела на Сергея без настороженности. – Правда. Спасибо.

Он смущённо улыбнулся.

– Не за что. Музыка – это важно.

После завтрака я снова залезла в телефон. Алиса прислала миллион сообщений – про универ, про общих знакомых, про какую-то вечеринку, на которую я, конечно, не попаду.

А ещё она прислала фото.

Наша компания. Алиса, Даша, Кирилл, Марк. Сидят в нашем любимом кафе на Рубинштейна. Улыбаются в камеру.

Без меня.

Я смотрела на это фото и чувствовала себя странно. Не грустно. Не обиженно. Просто – странно. Как будто смотришь на картинку из прошлой жизни. Из жизни, которая была твоей, а теперь – нет.

Даша – моя соседка по парте все одиннадцать классов. Мы вместе учились читать, вместе сбегали с физры, вместе плакали над «Виноваты звёзды». Она всегда говорила, что я слишком красивая для ботаника. «Ева, с твоей внешностью можно в модели, а ты сидишь за пианино».

Я никогда не считала себя красивой. Ну да, волосы. Ну да, глаза. Но разве этого достаточно?

Парни вроде обращали внимание. В одиннадцатом классе Дима Соколов признался мне в любви. Потом Артём из параллели приглашал на свидание. Потом был Марк.

Но я всегда была слишком занята музыкой. Слишком погружена в ноты, в мелодии, в бесконечные часы за инструментом. Мне казалось – потом. Любовь – потом. Сначала – Шопен, Рахманинов, Дебюсси.

А потом жизнь взяла и перевернулась с ног на голову.

Глава четвертая

Глава четвертая

– Ева, – мама заглянула в комнату. – Мы с Сергеем едем в магазин. Поедешь с нами?

– Нет, – я помотала головой. – Я лучше прогуляюсь. Осмотрюсь.

– Одна?

– Мам. Мне девятнадцать.

Она вздохнула, но спорить не стала.

Я оделась – на этот раз теплее, урок с пуховиком был усвоен – и вышла на улицу.

Южно-Сахалинск зимой – это много снега, много неба и удивительная тишина. Не такая, как в Питере. В Питере даже тишина какая-то нервная, напряжённая. А тут – спокойная. Как будто город никуда не торопится.

Ноги сами понесли меня к горе.

Я не собиралась туда идти. Честно. Просто хотела погулять. Подышать. Подумать.

Но почему-то через полчаса оказалась на «Горном воздухе».

Без лыж. В обычных ботинках. Просто – смотреть.

Кафе на вершине было полупустым. Будний день, середина дня – только несколько мамочек с детьми и парочка пенсионеров. Я взяла латте и села у окна.

Вид отсюда был нереальный. Весь город как на ладони, а за ним – море. Настоящее море, холодное и бесконечное.

Интересно, видно ли отсюда Японию?

Я достала телефон, хотела погуглить, и тут -

– Сталкеришь?

Я подпрыгнула так, что кофе выплеснулся на стол.

Он стоял рядом. В той же чёрной куртке, только без лыж. Волосы сегодня были убраны назад, открывая лоб, и от этого он казался ещё красивее. Если такое вообще возможно.

– Что? – выдавила я, хватая салфетки.

– Ты. Сталкеришь. Меня. – Он говорил медленно, чётко, с едва заметной усмешкой. – Вчера чуть не убила, сегодня выслеживаешь. Я должен беспокоиться?

– Я не выслеживаю! – я почувствовала, как щёки заливает румянец. Проклятая бледная кожа, на которой сразу расцветает румянец смущения. – Я просто пришла выпить кофе.

– На гору. Где мы вчера познакомились.

– Здесь красивый вид! Я про тебя и думать забыла, вот у тебя самомнение!

– Угу.

Он смотрел на меня несколько секунд. Потом, не спрашивая разрешения, сел напротив.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Сижу.

– Я вижу. Зачем?

– Скучно.

Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Окинул меня взглядом – от растрёпанной копны волос (пучок развалился где-то на полпути сюда) до чашки латте.

– Ты вчера убежала, – сказал он. – Даже не попрощалась.

– Меня ждали. В кафе. Мама и… – я осеклась. Почему я оправдываюсь? И это ты убежал.

– И?

– И это не твоё дело.

Он приподнял бровь. Уголок его губ дёрнулся – то ли улыбка, то ли усмешка.

– Колючка.

– Я не колючка.

– Нет, колючка. Но это ничего. – Он подался вперёд, опираясь локтями на стол. – Расскажи о себе, Ева Валевская.

– Зачем?

– Затем, что ты интересная.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

– Я… что?

– Интересная. – Он смотрел на меня этими своими невозможными глазами. – Девушка, которая не умеет кататься на лыжах, но зачем-то лезет на красную трассу. Девушка, которая извиняется, когда врезается в людей, вместо того чтобы орать на них. Девушка с волосами как облако.

У меня перехватило дыхание.

– Ты… заметил мои волосы?

– Их сложно не заметить.

Он сказал это так буднично, так спокойно, будто это ничего не значило. Но что-то в его взгляде…

– Ладно, – я взяла себя в руки. – Хочешь знать обо мне? Пожалуйста. Мне девятнадцать. Я из Питера. Переехала сюда три недели назад, потому что мой папа – козел, а мама нашла нового мужчину. Я играю на пианино. Вернее, играла, потому что моё пианино осталось в Питере. Я училась в консерватории и собиралась стать концертирующей пианисткой, а теперь учусь на филфаке СахГУ. Достаточно?

Он слушал молча. Внимательно. Не перебивая.

– Пианино, – повторил он, когда я закончила. – Что играешь?

– Классику. Шопен, Дебюсси, Рахманинов.

– Рахманинов – сложно.

Я удивлённо посмотрела на него.

– Ты разбираешься?

– Немного. – Он пожал плечами. – Мать заставляла учиться.

– И?

– И я бросил через два года. Не моё.

Он сказал это легко, но что-то в его голосе было… горькое? Грустное?

– А что твоё? – спросила я.

Пауза. Долгая.

– Пока не знаю.

Он встал. Так же внезапно, как сел.

– Мне пора.

– Подожди, – я сама не поняла, зачем это сказала. – Ты так и не рассказал о себе.

– В следующий раз.

– А будет следующий раз?

Он посмотрел на меня. Долго, пристально.

– Если ты перестанешь меня сталкерить – нет.

И ушёл.

Я сидела и смотрела ему вслед, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.

Просто Джей.

Кто ты такой, просто Джей?