Текст книги "Обмани меня (СИ)"

Автор книги: Арина Ларина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

– Прекрати. Я и так еле выжила.

Я стояла у соседней раковины. Делала вид, что поправляю макияж. Сердце стучало громко – слишком громко, мне казалось, они должны слышать.

– А помнишь ту вечеринку в прошлом году? – спросила брюнетка, понизив голос. – После азиатского тура?

Рыжая оторвалась от своего отражения. Её глаза заблестели.

– Ещё бы помнила. Ты же с ним…

– Тс-с! – брюнетка оглянулась.

Её взгляд скользнул по мне – быстро, равнодушно. Я смотрела в зеркало на своё отражение, притворялась, что изучаю ресницы. Обычная блондинка. Иностранка. Не понимает ни слова.

Брюнетка отвернулась.

– Ну… да, – сказала она тише, но я всё равно слышала каждое слово. – Было дело.

– И как?

Пауза.

– Божественно.

Я замерла.

Рука с тушью остановилась в воздухе. Сердце пропустило удар. Потом другой.

– Серьёзно? – рыжая придвинулась ближе к подруге. – Рассказывай. Всё. Каждую деталь.

– Он… – брюнетка закрыла глаза, будто вспоминая. На её губах играла улыбка – сытая, довольная. – Он просто невероятный. Понимаешь? Такой нежный сначала – ласковый, внимательный. А потом…

Она открыла глаза. В них было что-то тёмное, голодное.

– Потом – как зверь. Сильный. Настойчивый. Знает, что делает. Каждое прикосновение – точно туда, куда нужно. Каждое движение – идеальное. Я никогда – слышишь, никогда – так не кончала. Три раза за ночь. Три.

– Везучая сука, – выдохнула рыжая.

– Знаю. – Брюнетка вздохнула. – Жаль, что это было только один раз. Он такой – переспал и забыл. На следующий день даже не позвонил. Но какая ночь это была…

Я смотрела в зеркало.

На своё лицо – белое как мел.

На свои глаза – широко раскрытые, застывшие.

Три раза за ночь.

Как зверь.

Переспал и забыл.

– Вот бы за него замуж, – мечтательно протянула рыжая. – Представляешь? Миссис TJ. Жить в его пентхаусе. Тратить его миллионы. Рожать от него красивых детей. Господи, какие бы красивые были дети…

– Размечталась.

– Что?

– За него замуж – не выйдет. – Брюнетка покачала головой. – Ни у тебя, ни у меня, ни у кого из нас.

– Почему?

– Потому что он из этих. – Она сделала неопределённый жест рукой. – Из богатых. Старые деньги. Семья Пак – это тебе не шутки. У них там свои правила. Свои традиции.

– Какие традиции? – рыжая нахмурилась.

– Жениться – только на чистых.

Пауза.

– Чистых? – переспросила рыжая. – В смысле?

– В прямом. – Брюнетка пожала плечами. – Невинных. Нетронутых. Девственниц.

Рыжая рассмеялась.

– Ты шутишь? В двадцать первом веке? Серьёзно?

– Абсолютно серьёзно. – Брюнетка не улыбалась. – Это традиция. Наследники больших семей женятся только на девственницах. Чтобы род был чистым, чтобы первый ребёнок точно был от мужа, ну и всё такое. Старые деньги – старые правила.

– Это же бред.

– Может, и бред. Но так у них принято.

Брюнетка спрятала помаду в сумочку. Поправила волосы. Посмотрела на своё отражение – критически, оценивающе.

– К тому же, – добавила она, – его мамаша – та ещё змея. Говорят, она ему невесту с детства подобрала. Какую-то дочку друзей семьи. Чистенькую, непорочную, из правильной семьи.

– Серьёзно?

– Ага. Они типа помолвлены с детства. Традиция такая – родители договариваются заранее.

Я вцепилась в край раковины.

Костяшки побелели.

Помолвлены с детства.

Мин Джи.

Её слова – там, в туалете особняка – зазвучали в голове.

«Я его невеста. Будущая жена».

«Чистая девушка, которая хранит себя для мужа».

«А ты – потаскуха. Девка, которая раздвинула ноги перед знаменитостью».

– Так что можешь с ним трахаться сколько хочешь, – продолжала брюнетка. – Он не откажет. Он вообще редко отказывает, если девушка красивая. Но жениться – жениться он будет только на той, кого одобрит мамочка. На своей невинной, чистенькой невесте.

Рыжая вздохнула.

– Обидно.

– Не то слово. Но такова жизнь. – Брюнетка подхватила сумочку. – Пойдём? Хочу ещё раз на него посмотреть. Может, повезёт – и он вспомнит ту ночь.

– Пойдём.

Они вышли.

Дверь закрылась за ними с тихим щелчком.

Я осталась одна.

Стояла у раковины, вцепившись в мрамор побелевшими пальцами. Смотрела на своё отражение – бледное, застывшее, чужое.

И не могла пошевелиться.

Жениться – только на чистых.

Невинных.

Нетронутых.

Его мамаша подобрала ему невесту с детства.

Чистенькую. Непорочную.

А я…

Я – не чистая. Не невинная. Не нетронутая.

И с Тэджуном – с Тэджуном я переспала в первую же ночь. В его номере. Отдалась ему полностью, безоговорочно.

Потаскуха.

Девка.

Слова Мин Джи жгли как клеймо.

Он сказал – жениться не на ней. Тогда, в Эверленде. Когда я пошутила про Юри.

Не на ней.

Но на ком тогда?

На мне?

На мне – которая уже не девственница? Которая не «чистая», не «непорочная», не та, кого одобрит его мать?

Я – просто развлечение.

Как сказала Мин Джи.

Как сказала эта брюнетка.

Мужчины развлекаются перед свадьбой. Трахаются с кем хотят. Не отказывают красивым девушкам.

А потом – женятся на своих невестах.

На чистеньких. На непорочных. На тех, кого выбрали родители.

глава двадцать шестая

глава двадцать шестая

Я осталась одна.

Дверь закрылась за этими девицами с тихим щелчком, и тишина туалетной комнаты обрушилась на меня – оглушительная, звенящая.

Я стояла у раковины, вцепившись в холодный мрамор побелевшими пальцами, и смотрела на своё отражение в зеркале. Бледное лицо. Губы, которые дрожали так сильно, что я прикусила нижнюю, пытаясь остановить эту дрожь.

Не помогло.

Слова той брюнетки крутились в голове – по кругу, по кругу, снова и снова, как заевшая пластинка, как пытка.

«Он просто невероятный».

«Такой нежный сначала – ласковый, внимательный. А потом – как зверь».

«Каждое прикосновение – точно туда, куда нужно».

«Три раза за ночь».

Я закрыла глаза.

Но это не помогло – наоборот, стало хуже. Потому что теперь я видела это. Видела его – с ней. С этой брюнеткой с накачанными губами. Видела, как он целует её шею, как его руки скользят по её телу, как он входит в неё – так же, как входил в меня.

Меня затошнило.

Я открыла глаза. Вцепилась в раковину ещё крепче.

Это глупо, сказала я себе. Это было до тебя. До того, как вы встретились. У него была жизнь до тебя – и в этой жизни были другие женщины. Это нормально. Это естественно. Он взрослый мужчина, знаменитость, на него вешаются толпами. Было бы странно, если бы он был девственником.

Но одно дело – знать об этом абстрактно.

И совсем другое – слышать подробности.

Слышать, как другая женщина – с мечтательной улыбкой на лице – описывает, как он её трахал. Что он делал. Как она кончала. Три раза за ночь, господи боже.

Ревность – тёмная, душная, ядовитая – поднималась изнутри. Заполняла грудь. Сжимала горло.

Я ревновала.

К прошлому. К женщинам, которых даже не знала. К той брюнетке с её «божественно» и «никогда так не кончала».

Он делал с ней то же самое, что делает со мной.

Целовал её так же. Ласкал так же. Шептал те же слова.

Или не те же?

Говорил ли он ей «люблю тебя»? Смотрел ли в глаза, когда входил? Обнимал ли после, прижимая к груди, гладя по волосам?

Или с ней было по-другому? Просто секс? Просто тело?

Я не знала.

И от этого незнания – было ещё хуже.

Потому что я понимала – не могу спросить. Не имею права. Это было до меня. Его прошлое – не моё дело.

Но как же больно.

Как невыносимо, до крика, до слёз больно – знать, что он был с другими. Что другие женщины знают вкус его губ, тяжесть его тела, звук его стонов.

То, что я считала только своим – было общим.

Разделённым на десятки. Может, сотни.

Я всего лишь одна из многих.

А потом – вторая волна.

Ещё страшнее первой.

«Жениться – только на чистых».

«Невинных. Нетронутых».

«Его мамаша подобрала ему невесту с детства».

Я смотрела на своё отражение – и видела не себя. Видела Мин Джи. Её фарфоровое личико. Её ядовитую улыбку. Её слова, сказанные в туалете того особняка.

«Я его невеста. Чистая девушка, которая хранит себя для мужа».

«А ты – потаскуха».

Потаскуха.

Это слово жгло как клеймо.

Но ведь я не была потаскухой. Я была девственницей – до него. Он был моим первым. Моим единственным. Я отдала ему всё – своё тело, свою невинность, своё сердце.

И он это знал.

Знал – и всё равно взял.

Взял мою невинность – то единственное, что по их безумным правилам делало бы меня «достойной». И при этом знал – с самого начала знал – что у него есть невеста. Что он помолвлен с детства. Что жениться будет на «чистенькой», а не на мне.

Он использовал меня.

Эта мысль ударила как пощёчина.

Он использовал меня – и всё ещё использует. Держит рядом, пока не надоем. Целует, трахает, шепчет «люблю» – а потом женится на своей Мин Джи. На «непорочной». На одобренной мамочкой.

А я…

Я останусь ни с чем.

Без него. Без невинности. Без будущего.

Просто ещё одна дура, которая поверила в сказку.

Слёзы потекли по щекам – горячие, злые.

Я позволила им течь. Одну минуту. Две. Дала себе выплакать это – боль, обиду, ревность, страх.

А потом – остановилась.

Хватит.

Хватит жалеть себя. Хватит додумывать и накручивать.

Я не знаю правды. Не знаю, что он думает, что планирует, что чувствует. Я слышала сплетни – от каких-то девиц, которые сами ничего толком не знают. Слухи. Домыслы. Может, это всё неправда. Может, традиции изменились. Может, он другой.

Есть только один способ узнать.

Спросить.

Я открыла кран. Плеснула холодной водой на лицо – раз, другой, третий. Вода смыла слёзы, остудила горящие щёки.

Потом – макияж.

Я достала из сумочки косметичку. Консилер под глаза – замазать красноту. Пудра – выровнять тон. Тушь – заново, аккуратно, чтобы не размазалась.

Смотрела на своё отражение.

Девушка в зеркале выглядела спокойной. Собранной. Красивой.

Никто не догадается, что пять минут назад она рыдала, вцепившись в раковину.

Хорошо.

Так и надо.

Я выпрямила спину. Расправила плечи. Улыбнулась – широко, уверенно.

И вышла.

Он увидел меня сразу.

Стоял у бара, разговаривал с кем-то – но его глаза постоянно шарили по залу, искали. И когда нашли – он замер на полуслове. Извинился перед собеседником. Пошёл ко мне.

– Где ты была? – его руки легли мне на плечи, его глаза – встревоженные, тёмные – впились в моё лицо. – Я тебя везде искал. Двадцать минут. Почему так долго?

– В туалете, – я улыбнулась. Легко, беззаботно. – Очередь была.

– Очередь?

– Ага. Девушки, знаешь. Все хотят поправить макияж одновременно.

Он смотрел на меня – пристально, не мигая. Его пальцы сжались на моих плечах – чуть крепче, чем нужно.

– Ты плакала.

Не вопрос. Утверждение.

– Нет.

– Ева.

– Нет, – повторила я твёрже. – С чего ты взял?

– Потому что я тебя знаю. – Его голос был тихим, но в нём звенело что-то – напряжение, тревога. – Знаю, как ты выглядишь, когда плачешь. Глаза другие. Голос другой. Что случилось?

Я смотрела на него.

На это красивое лицо, которое знала так хорошо. На эти глаза, в которых тонула каждую ночь. На эти губы, которые целовали меня – так нежно, так страстно.

И которые целовали других. Десятки других.

Я отогнала эту мысль.

– Ничего не случилось, – сказала я. – Просто устала немного. Много людей, громкая музыка. Ты же знаешь, я интроверт.

Он не поверил. Я видела это в его глазах – сомнение, беспокойство.

Но не стал давить.

Вместо этого – притянул меня к себе. Обнял крепко, прижал к груди. Его губы коснулись моего виска – нежно, почти невесомо.

– Если что-то не так, – прошептал он мне в волосы, – скажи мне. Пожалуйста. Я хочу знать.

– Всё так.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Он отстранился. Посмотрел мне в глаза – ещё раз, долго, внимательно.

А потом – поцеловал.

Прямо там, посреди зала. Не обращая внимания на людей вокруг, на взгляды, на шёпот.

Его губы были тёплыми, настойчивыми. Он целовал меня так, будто хотел что-то сказать – без слов, только губами и языком. Что-то важное. Что-то, что я должна была понять.

Я не поняла.

Но ответила на поцелуй. Обвила руками его шею. Прижалась ближе.

И на мгновение – на одно короткое мгновение – забыла обо всём.

Остаток вечера он не отходил от меня ни на шаг.

Держал за руку. Обнимал за талию. Целовал – в висок, в щёку, в уголок губ. Каждые пять минут – будто хотел убедиться, что я здесь, что никуда не делась.

Он чувствовал.

Чувствовал, что что-то не так – несмотря на мою улыбку, мой смех, мою показную весёлость. Он знал меня слишком хорошо. Видел насквозь.

И пытался – по-своему – исправить. Залечить. Утешить.

Не спрашивая, что именно нужно лечить.

А я…

Я смотрела на парней из его группы.

Они стояли неподалёку – Джису, Хан, Минхо, Юнги. Разговаривали, смеялись, пили шампанское. И время от времени – поглядывали на меня.

Не скрываясь.

Джису – с откровенным интересом, оценивающе скользя взглядом по моей фигуре. Хан – мягче, теплее, с лёгкой улыбкой. Минхо – быстро, украдкой, отводя глаза, когда я замечала. Юнги – задумчиво, будто пытаясь что-то понять.

Они смотрели на меня.

На девушку их лидера. На ту, которую он выбрал.

И что-то тёмное, мстительное шевельнулось внутри меня.

Он спал с другими. С десятками других.

А я – я должна молча терпеть? Улыбаться? Делать вид, что всё в порядке?

Может…

Может, пусть тоже поревнует.

Пусть почувствует хоть каплю того, что чувствую я.

Я повернулась к Джису. Поймала его взгляд. И улыбнулась – медленно, тепло.

Он улыбнулся в ответ – удивлённо, но довольно.

Потом – Хану. Та же улыбка. Тот же взгляд – чуть дольше, чем нужно.

Хан моргнул. Его щёки чуть порозовели.

Рука Тэджуна на моей талии сжалась – резко, почти болезненно.

– Что ты делаешь? – его голос был тихим, но в нём звенело что-то опасное.

– Ничего, – я невинно посмотрела на него. – Просто улыбаюсь твоим друзьям. Это невежливо?

– Ева.

– Что?

Он смотрел на меня – и в его глазах было что-то новое. Что-то тёмное, собственническое.

Ревность.

Хорошо.

Пусть знает, каково это.

– Они мои друзья, – сказал он медленно. – Не флиртуй с ними.

– Я не флиртую. Просто улыбаюсь.

– Ева.

– Что?

Он наклонился к моему уху. Его дыхание – горячее, рваное – обожгло кожу.

– Перестань, – прошептал он. – Или я устрою сцену. Прямо здесь.

– Какую сцену?

– Такую, что все поймут – ты моя. И только моя.

Его губы коснулись моей шеи – под ухом, в том месте, от которого у меня всегда подкашивались ноги.

Я вздрогнула.

– Поняла? – прошептал он.

– Поняла.

Он отстранился. Посмотрел на меня – всё ещё с этим тёмным, собственническим огнём в глазах.

Потом улыбнулся – резко, хищно.

– Хорошая девочка.

Домой мы ехали молча.

Он держал мою руку – крепко, не отпуская ни на секунду. Смотрел в окно. Его челюсть была напряжена, желваки перекатывались под кожей.

Злится?

Ревнует?

И то, и другое?

Хорошо.

Пусть.

В квартире – едва закрылась дверь – он прижал меня к стене.

Его руки – по обе стороны от моей головы. Его тело – горячее, твёрдое – прижималось к моему. Его глаза – тёмные, горящие – смотрели на меня сверху вниз.

– Если кто-нибудь, – сказал он тихо, – ещё раз посмотрит на тебя так, как смотрел Джису – я его убью.

Я подняла бровь.

– Это угроза?

– Это обещание.

– Тэджун…

– Я не шучу. – Его голос был низким, хриплым. – Ты – моя. Только моя. И я не потерплю, чтобы кто-то…

– А как же Юри? – перебила я.

Он замер.

– Что?

– Юри, – повторила я. – Она тоже твоя? Для камер, для фотографий? Ты держишь её за руку, обнимаешь, шепчешь ей на ухо – и я должна молча смотреть. А мне нельзя даже улыбнуться твоим друзьям?

Его глаза сузились.

– Это другое.

– Почему?

– Потому что это работа. Фейк. Ты знаешь.

– Знаю, – согласилась я. – Но всё равно больно. Смотреть, как другая женщина прикасается к тебе. Как ты ей улыбаешься.

Он молчал.

Смотрел на меня – долго, пристально.

– Ты ревнуешь, – сказал он наконец.

Не вопрос.

– Да, – я не стала отрицать. – Ревную. Очень.

Что-то изменилось в его лице. Напряжение ушло. Губы дрогнули – почти в улыбке.

– Хорошо, – сказал он.

– Хорошо?

– Хорошо, что ревнуешь. – Он наклонился ближе. Его лоб коснулся моего. – Значит, любишь.

– Конечно, люблю, глупый.

– Тогда поверь мне. – Его губы коснулись моих – легко, едва ощутимо. – Юри – ничего не значит. Вообще ничего. Только ты. Слышишь? Только ты.

Он поцеловал меня – глубоко, жадно.

И я ответила.

Мы целовались у стены – долго, яростно.

Его руки срывали с меня платье. Мои – расстёгивали его рубашку. Ткань летела на пол, пуговицы отскакивали, но нам было всё равно.

Он подхватил меня – я обвила ногами его талию – и понёс в спальню.

Бросил на кровать. Навис сверху.

Его глаза – тёмные, горящие – смотрели на меня.

– Моя, – прорычал он. – Только моя.

– Твоя.

Он вошёл в меня – одним движением, глубоко, до конца.

Я закричала – от неожиданности, от наслаждения.

Он начал двигаться – быстро, жёстко. Не так, как обычно. Не нежно и осторожно. А так, будто хотел что-то доказать. Заявить права. Поставить печать.

– Скажи, что ты моя, – он приказывал, не просил.

– Твоя.

– Громче.

– Твоя!

– Скажи, что любишь меня.

– Люблю, – я задыхалась, цеплялась за его плечи. – Люблю тебя.

– Скажи, что никуда не уйдёшь.

– Никуда…

Его рука скользнула между нами – туда, где мы соединялись. Нашла ту точку, от которой…

– Скажи!

– Никуда не уйду! – я кричала, выгибаясь под ним. – Тэджун, пожалуйста…

– Пожалуйста – что?

– Пожалуйста, не останавливайся…

Он не остановился.

Двигался быстрее, глубже. Его пальцы – там, внизу – делали что-то невозможное.

Волна нарастала – огромная, неотвратимая.

Я кричала его имя, когда она накрыла меня.

Он последовал за мной – через секунду, со стоном, с моим именем на губах.

Потом мы лежали – переплетясь, тяжело дыша.

Его рука – на моём животе. Моя голова – на его груди. Его сердце колотилось под моей щекой – быстро, громко.

Я лежала и думала.

О том, что услышала в туалете. О традициях и невестах. О Мин Джи.

Нужно спросить.

Сейчас. Пока есть смелость.

– Тэджун.

– М-м?

– Можно спросить тебя кое о чём?

Он приподнялся на локте. Посмотрел на меня – сонно, нежно.

– Конечно.

Я села. Натянула простыню до груди. Посмотрела ему в глаза.

– Мин Джи, – сказала я. – Она сказала, что вы помолвлены. С детства. Это правда?

Его лицо изменилось. Нежность ушла, уступив место чему-то другому – закрытому, осторожному.

– Это так…

– И сегодня я услышала разговор. Про традиции. Про то, что наследники богатых семей женятся только на… – я запнулась, – на невинных девушках. На тех, кого выбирают родители.

Он молчал.

Смотрел на меня – неподвижно, не мигая.

– Это правда? – спросила я.

Пауза.

Долгая, мучительная.

– Да, – сказал он наконец.

Что-то внутри меня оборвалось.

– Наши семьи договорились, когда мне было восемь, – продолжал он. Голос был ровным, спокойным – будто он рассказывал о погоде. – Это традиция. Так принято.

– И ты… – я с трудом выдавливала слова, – ты собираешься на ней жениться?

Он не ответил.

Просто смотрел на меня – этими тёмными глазами, в которых я не могла ничего прочитать.

– Тэджун, – мой голос дрожал. – Ответь мне. Ты собираешься жениться на Мин Джи?

– Я люблю тебя, – сказал он тихо. – Ты это знаешь.

– Знаю. Но это не ответ.

– Это единственный ответ, который имеет значение.

– Нет! – я вскочила. Схватила его за плечо, развернула к себе. – Нет, это не единственный ответ! Я хочу знать – что будет дальше? Какое будущее у нас? Есть ли оно вообще?

Он смотрел на меня.

И в его глазах – впервые – я увидела что-то похожее на боль.

– Ева, – сказал он. – Моя помолвка, моя будущая свадьба – это не касается нас с тобой.

Я застыла.

– Что?

– Это не касается нас, – повторил он. – Это… другое. Отдельное. Семейные обязательства, традиции, долг. Но то, что между нами – это настоящее. Это любовь.

Я смотрела на него.

Не понимала.

Не могла понять.

– Ты хочешь сказать, – произнесла я медленно, – что женишься на ней? На Мин Джи? И при этом будешь… со мной?

Он молчал.

И это молчание было ответом.

– Ты хочешь, чтобы я была твоей любовницей, – прошептала я. – Пока ты женат на другой.

– Ева…

– Ты хочешь, чтобы я ждала тебя, пока ты спишь с ней. Получаешь от неё детей. Живёшь с ней в одном доме.

– Это не так…

– А как? – я кричала теперь. – Как, Тэджун? Объясни мне! Потому что я не понимаю!

Он встал. Подошёл ко мне. Попытался взять за руки – я отступила.

– Не трогай меня.

– Ева, послушай…

– Нет! – слёзы текли по щекам, но мне было всё равно. – Нет, ты послушай! Ты взял мою невинность! Я была девственницей, Тэджун! До тебя – никого не было. Я отдала тебе всё – своё тело, своё сердце, всю себя. Потому что думала – это значит что-то. Думала – у нас есть будущее.

– Есть…

– Какое?! – я смеялась сквозь слёзы. – Какое будущее? Быть твоей тайной шлюхой, пока ты женат на «чистенькой»? Прятаться по углам? Ждать, когда ты выкроишь для меня время между семейными обедами и супружескими обязанностями?

– Ева, ты не понимаешь…

– Я прекрасно понимаю! – я отступала от него, пока не упёрлась спиной в стену. – Я понимаю, что ты использовал меня. С самого начала. Знал, что никогда на мне не женишься – и всё равно взял. Всё равно…

Голос сорвался.

Я не могла больше говорить. Просто стояла у стены и плакала – громко, некрасиво, захлёбываясь рыданиями.

А он стоял передо мной.

Смотрел.

И молчал.