Текст книги "Обмани меня (СИ)"

Автор книги: Арина Ларина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава пятая

Глава пятая

Учебу я начала в феврале.

СахГУ оказался неожиданно приятным – после недавнего ремонта корпуса выглядели современно, со светлыми коридорами и большими окнами. Филфак располагался на третьем этаже – просторные аудитории, новые парты, проекторы на потолке. Пахло кофе из автомата и чем-то цветочным – кажется, кто-то из преподавателей любил ароматические свечи.

Я зашла в аудиторию, огляделась. Человек двадцать, не больше. Все смотрели на меня – новенькая, в середине года, да ещё и блондинка с копной волос до пояса. Я привыкла к этим взглядам, но легче от этого не становилось.

– Свободно? – я кивнула на место у окна.

Девушка рядом подняла голову. Рыжая, с веснушками и огромными зелёными глазами. На вид – моя ровесница.

– Свободно. Ты новенькая?

– Да. Перевелась из Питера.

– Из Питера? – её глаза округлились. – И чего тебя сюда занесло?

– Долгая история.

– Обожаю долгие истории. – Она протянула руку. – Маша. Маша Соколова.

– Ева.

– Красивое имя. – Маша улыбнулась. – Садись, Ева. Я введу тебя в курс дела. Препод по античке – зверь, но если делать вид, что слушаешь, ставит автоматы. Препод по русскому – душка, но задаёт тонны домашки. А в столовке лучше не брать рыбу по четвергам.

Я рассмеялась. Впервые за долгое время – искренне.

– Спасибо за инструктаж.

– Не за что. Мы, островитяне, должны помогать друг другу.

С Машей мы подружились быстро.

Она была местная – родилась на Сахалине, выросла на Сахалине, и уезжать никуда не собиралась. «Зачем? – говорила она. – Тут море, горы, крабы. Что ещё нужно для счастья?»

Я не была уверена насчёт крабов, но Машин оптимизм был заразителен.

После пар мы шли в кофейню через дорогу – модную, со стеклянными стенами и видом на сопки. Пили раф, ели чизкейки, и Маша рассказывала мне про остров.

– А на горе была?

– Была. – Я почувствовала, как щёки теплеют. – Один раз.

– И как?

– Врезалась в человека.

Маша расхохоталась.

– Классика! Я в первый раз въехала в ёлку. В настоящую ёлку, представляешь? Еле откопали.

Я улыбнулась, но мысли уже были далеко. На горе. В сугробе. В тёмных глазах, которые смотрели на меня с насмешкой.

Джей.

Интересно, где он сейчас.

Прошло две недели.

Я втянулась в учёбу, привыкла к холоду, научилась есть кимчи без слёз. Жизнь на Сахалине оказалась не такой ужасной, как я думала. Другой – да. Но не ужасной.

Сергей нашёл мне школу искусств с роялем. Я ходила туда три раза в неделю – играла Шопена, Дебюсси, иногда просто импровизировала. Рояль был старенький, немного расстроенный, но всё равно – это была музыка. Моя музыка. Единственное, что осталось от прежней жизни.

А потом, однажды вечером, всё изменилось.

Я сидела на кухне, делала домашку по античной литературе. Мама готовила ужин. Сергей вернулся с работы – и с порога объявил:

– Женька приехал!

Мама обернулась.

– Что?

– Женька! – Сергей сиял. Его хищное лицо вдруг стало совсем другим – мягким, счастливым, почти детским. – Мне мама только что позвонила. Он у них живёт! Уже неделю, оказывается. Неделю! И никто мне не сказал.

Радость на его лице смешалась с чем-то другим. Обидой? Горечью?

– Почему не сказали? – спросила мама осторожно.

– Он попросил. – Сергей пожал плечами. – Сказал бабушке, что хочет отдохнуть. Без лишних встреч. Но я ему написал, пригласил на ужин. И он согласился. Завтра придёт.

Я оторвалась от учебника.

– Женя – это твой сын?

– Да, – Сергей кивнул. – Мой сын. Который неделю жил в двух километрах от меня и не позвонил.

В его голосе не было злости. Только усталая грусть.

Он ушёл переодеваться, а мама стояла у плиты и молчала.

– Мам? – я подошла к ней. – Всё нормально?

– Да, – она встряхнулась. – Да, конечно. Просто… переживаю за Сергея.

– Расскажи мне о нём. О Жене.

Мама вздохнула. Села за стол.

– Я мало знаю. Сергей не любит об этом говорить. – Она помолчала. – Его бывшая жена, Юна, увезла сына в Сеул, когда ему было семь. Она хотела большего – карьеры, денег, другой жизни. Сергей не захотел уезжать с острова. Они развелись.

– И он не видел сына с тех пор?

– Видел. Иногда. Но редко. – Мама покачала головой. – Юна вышла замуж за богатого человека. Очень богатого. Бизнесмен какой-то крупный. У него нет своих детей, так что Женя для него – как родной сын. Сергей говорит, что мальчик живёт теперь совсем в другом мире.

Я представила себе это. Семь лет – и твоя мать увозит тебя в другую страну, к другому мужчине. Новая жизнь, новый «отец», богатство, роскошь.

– А почему он приехал? – спросила я. – Если они почти не общаются?

– К бабушке с дедушкой. Родители Сергея. – Мама пожала плечами. – Видимо, их он ещё не забыл.

Вечером я нашла Сергея в гостиной.

Он сидел на диване и держал в руках фотографию. Старую, с загнутыми краями.

– Можно? – я села рядом.

Он молча протянул мне снимок.

На фотографии был Сергей – молодой, лет двадцать пять, с длинными волосами и широкой улыбкой. Совсем не хищный – счастливый. Рядом – женщина невероятной красоты. Высокая, стройная, с идеальными чертами лица и холодными глазами. Кореянка. А между ними – мальчик. Маленький, лохматый, с лисьими глазами и смешной беззубой улыбкой.

– Это он? – спросила я.

– Да. – Сергей провёл пальцем по лицу мальчика. – Ему здесь пять. Мы ездили на море, на мыс Великан. Он тогда нашёл краба и хотел забрать его домой. Рыдал, когда мы сказали, что нельзя.

Я смотрела на фотографию. Мальчик был милый. Смешной.

– Он похож на тебя, – сказала я.

Сергей покачал головой.

– Нет. На неё. Все говорят – копия Юны.

В его голосе не было горечи. Только грусть.

– Он приедет завтра, – сказал Сергей тихо. – Мой сын. Которого я не видел два года. Которого почти не знаю.

Он помолчал.

– Знаешь, что самое странное? Он был здесь целую неделю. Неделю. И не захотел меня видеть.

Я не знала, что ответить. Просто сидела рядом.

Иногда молчание – лучше любых слов.

На следующий день я нервничала.

Глупо, да? Нервничать из-за встречи с каким-то незнакомым парнем. Но я видела, как нервничает Сергей, и это передавалось мне.

Он с утра не находил себе места – то вытирал несуществующую пыль, то переставлял тарелки, то спрашивал у мамы, не пересолила ли она суп.

– Всё будет хорошо, – говорила мама, обнимая его. – Он согласился прийти. Это уже много.

Звонок в дверь раздался ровно в семь.

Сергей замер. Посмотрел на маму. Посмотрел на меня.

– Иди, – сказала мама мягко.

Он кивнул и пошёл открывать.

Я стояла в дверях гостиной, чувствуя себя лишней.

Дверь открылась.

– П-привет, пап.

Голос был тихий. Неуверенный. С заиканием.

Я выглянула из-за маминого плеча.

И увидела… хмм... этакое чудо.

На пороге стоял парень в огромных очках – чёрная оправа, толстые стёкла, закрывающие пол-лица. Мешковатый худи – тёмно-синий, безразмерный, скрывающий фигуру. Широкие джинсы, потёртые кроссовки. Волосы – лохматые, торчащие во все стороны, падающие на лоб и на очки.

Он стоял, сутулясь, пряча руки в карманы, и смотрел в пол.

Это – сын Сергея? Сын высокого красивого Сергея с роскошным хищным профилем? Сын, который живёт в богатой семье в Сеуле?

– Женька, – Сергей шагнул к нему, и голос его дрогнул. – Проходи. Пожалуйста.

Парень вошёл. Неуклюже, как-то бочком.

– Познакомься, – Сергей повернулся к нам. – Это Марина. И её дочь, Ева.

Женя поднял голову. За толстыми стёклами очков его глаза казались огромными.

– О-очень п-приятно, – выдавил он.

– Мне тоже приятно, – мама улыбнулась. – Сергей так тебя ждал.

Женя дёрнулся. Как будто эти слова его задели.

– Н-наверное, – сказал он тихо. И снова уставился в пол.

Ужин начался неловко.

Женя ел молча, не поднимая глаз от тарелки. Сергей пытался разговаривать – спрашивал про учёбу, про жизнь в Сеуле, про бабушку с дедушкой. Женя отвечал односложно.

– Х-хорошо. – Н-нормально. – Д-да.

Мама поддерживала беседу как могла, но даже она в какой-то момент сдалась.

Я сидела и думала – бедный Сергей. Так ждал этой встречи. Так надеялся. А получил молчание и опущенный взгляд.

А потом – не знаю зачем – я решила попробовать.

– Женя, – сказала я, – а ты что читаешь?

Он поднял голову. Посмотрел на меня – впервые за весь вечер.

– Ч-читаю?

– Ну да. Книги. Ты любишь читать?

Пауза. Долгая.

– М-мураками, – сказал он наконец. – «Н-норвежский лес».

Я почувствовала, как внутри что-то щёлкнуло.

– Я тоже люблю Мураками! «Кафка на пляже» – моя любимая.

– С-серьёзно? – он чуть выпрямился. – Это м-моя вторая л-любимая.

– А фильмы? Ты смотришь кино?

– Д-да. А-азиатское. В-вонг Карвай.

– «Любовное настроение»?

– Л-лучший фильм в-всех времён.

Я улыбнулась. Он – почти улыбнулся. Уголками губ, едва заметно.

Сергей смотрел на нас с выражением человека, который видит чудо.

После ужина мы сидели в гостиной.

Сергей с мамой на одном диване, мы с Женей – на другом. Телевизор работал фоном – какое-то музыкальное шоу.

Женя немного расслабился. Рассказывал мне про любимые книги – оказалось, он читает много. Мураками, Кадзуо Исигуро, Миёки Миябэ. Я про половину авторов даже не слышала.

– А т-ты? – спросил он. – Ч-что ещё любишь, к-кроме книг?

– Музыку, – сказала я. – Я играю на пианино. Классику в основном.

– К-классику? – он склонил голову набок. – Это к-круто.

– Да. Это настоящее. Не то что… – я кивнула на телевизор.

Он посмотрел на экран.

Там была группа парней. Все как на подбор – красивые, в блестящих костюмах, с идеальными причёсками. Танцевали синхронно, пели что-то по-корейски. K-pop.

– О, – сказала мама, – это сейчас популярно, да? Все только об этом и говорят.

Я поморщилась.

– Ужас какой.

Женя повернулся ко мне. Быстро, резко.

– Т-тебе не нравится?

– Совсем не нравится, – я покачала головой. – Посмотри на них. Пластик, искусственность. Они все одинаковые – как куклы с конвейера. Идеальные лица, идеальные тела, идеальные движения. А где душа? Где настоящая музыка?

Я махнула рукой.

– Вот классика – это да. Шопен, Дебюсси, Рахманинов. Там каждая нота – живая. Там чувствуешь, что композитор вложил что-то настоящее. А это… – я снова посмотрела на экран, – это просто бизнес. Красивые мальчики для визга фанаток.

Женя молчал. Смотрел на меня из-за своих огромных очков.

– А т-ты бы хотела в-встречаться с т-таким? – спросил он вдруг. – С п-популярным айдолом?

Я фыркнула.

– С айдолом? Боже упаси.

– П-почему?

– Потому что это же кошмар, – я пожала плечами. – Представь – вечная слежка, толпы фанаток, камеры на каждом шагу. Никакой личной жизни, никакой свободы. Ты не человек, ты – продукт. Картинка в нельзяграме.

Я покачала головой.

– Нет, мне такого не надо. Вообще.

– А к-какого тебе надо?

Я задумалась. Перед глазами мелькнуло лицо – тёмные глаза, усмешка, «просто Джей».

– Простого, – сказала я. – Обычного. Без этой звёздности, без понтов. Чтобы можно было просто гулять по улице, пить кофе, разговаривать о книгах и фильмах. Без камер, без охраны, без визжащих поклонниц. Понимаешь?

Женя кивнул. Медленно.

– П-понимаю.

Он отвернулся к телевизору. На экране айдолы всё ещё танцевали – синхронно, идеально.

– П-понимаю, – повторил он тихо.

Женя ушёл в десять.

– Б-бабушка ждёт, – сказал он в дверях. – С-спасибо за ужин.

– Приходи ещё, – сказал Сергей. В его голосе была надежда – осторожная, хрупкая.

Женя помолчал.

– П-приду.

Он повернулся ко мне.

– Б-было приятно, Ева. П-поговорить.

– Мне тоже, – сказала я. И поняла, что не вру.

Он кивнул и вышел.

Дверь закрылась.

Сергей стоял в коридоре, и на его лице была улыбка. Настоящая.

– Он сказал «приду», – произнёс он. – Слышала? Он сказал «приду».

Мама обняла его.

А я ушла к себе в комнату.

Легла на кровать. Уставилась в потолок.

Странный день. Странный Женя – нелепый, заикающийся, в дурацких очках. Но с ним почему-то было легко. Мы говорили о книгах, о фильмах, и я забыла, что знаю его всего пару часов.

Я потянулась за телефоном. Алиса прислала фотки из Питера – набережная, мосты, серое небо.

Сердце сжалось. Но не так сильно, как раньше.

Может, я и правда начинаю привыкать.

Глава шестая

Глава шестая

Я нашла его случайно.

Вернее он нашёл меня.

Школа искусств, где я играла на рояле, располагалась в старом здании на улице Ленина. Рояль стоял в актовом зале на втором этаже огромный, чёрный, немного расстроенный, но всё равно прекрасный. По вечерам зал пустовал, и я приходила сюда играть.

В тот день я играла Дебюсси. «Лунный свет». Мои пальцы скользили по клавишам, и я забыла обо всём – о Сахалине, о Питере, о маме с Сергеем. Только музыка. Только я и рояль.

Последняя нота растаяла в воздухе.

И тогда я услышала аплодисменты.

Я резко обернулась.

В дверях стоял Джей.

Он выглядел иначе, чем на горе. Чёрное пальто, тёмные джинсы, ботинки. Волосы убраны назад. Он выглядел как… как модель. Или актёр. Или кто-то, кому не место в провинциальной школе искусств.

– Ты? – выдохнула я.

– Я, – он шагнул в зал. – Не знал, что ты играешь.

– А ты что здесь делаешь?

– Гулял мимо. Услышал музыку. Зашёл посмотреть.

Он подошёл ближе. Остановился у рояля, провёл пальцами по крышке.

– Дебюсси, – сказал он. – «Лунный свет».

Я уставилась на него.

– Ты знаешь Дебюсси?

– Немного. – Он пожал плечами. – Мать заставляла слушать классику. Говорила, что это развивает вкус.

– И как, развило?

Он усмехнулся. Той самой усмешкой – одним уголком губ.

– Не знаю. Но Дебюсси мне нравится. Особенно в твоём исполнении.

Я почувствовала, как щёки заливает румянец.

– Ты издеваешься?

– Нет. – Он посмотрел на меня серьёзно. – Ты играешь красиво. По-настоящему.

Я не знала, что ответить. Просто сидела и смотрела на него.

– Сыграй ещё что-нибудь, – сказал он и сел на стул у стены. – Пожалуйста.

Пожалуйста. Он сказал «пожалуйста». Этот надменный, холодный Джей – сказал «пожалуйста».

Я повернулась к роялю.

И начала играть Шопена. Ноктюрн ми-бемоль мажор. Мой любимый.

Я играла, и чувствовала его взгляд на своей спине. Тёплый. Внимательный. Совсем не такой, как тогда, на горе.

Когда я закончила, он молчал. Долго.

– Ты потрясающая, – сказал он наконец.

И в его голосе не было иронии. Совсем.

Мы вышли из школы вместе.

На улице темнело. Фонари зажигались один за другим, снег искрился в их свете.

– Проводить тебя? – спросил Джей.

– Не надо. Я живу близко.

– Тогда просто пройдёмся.

Мы шли по вечернему городу, и он рассказывал мне про музыку. Про то, как в детстве ненавидел уроки фортепиано, но потом полюбил слушать. Про концерт Рахманинова, на который его водила мать. Про то, как однажды заблудился в консерватории и случайно попал на репетицию оркестра.

– Я сидел за кулисами два часа, – говорил он. – Боялся выйти, потому что думал, что меня отругают. А потом понял, что просто не хочу уходить.

Я смеялась. Он улыбался. Не усмехался – улыбался. По-настоящему.

– А ты? – спросил он. – Почему пианино?

– Не знаю. – Я пожала плечами. – Мне было шесть, когда мама отвела меня в музыкальную школу. Учительница сказала, что у меня пальцы пианистки. И всё. С тех пор я играю.

– Пальцы пианистки, – он посмотрел на мои руки. – Да, вижу.

– Что видишь?

– Длинные. Тонкие. Красивые.

Я спрятала руки в карманы. Щёки горели.

Мы дошли до моего дома. Остановились у подъезда.

– Спасибо, – сказала я. – За компанию.

– Спасибо тебе. За музыку.

Он смотрел на меня. Долго, внимательно.

– Увидимся, Ева.

– Увидимся, Джей.

Он развернулся и пошёл по улице. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом.

И только потом поняла, что улыбаюсь.

Дома меня встретила мама.

– Ева! Хорошо, что ты пришла. Тебе звонили.

– Кто?

– Женя. Сын Сергея. – Мама протянула мне бумажку с номером. – Оставил телефон. Просил позвонить, если захочешь.

Я взяла бумажку. Посмотрела на цифры.

Женя. Странный, нелепый Женя в огромных очках.

– Он милый, – сказала мама. – Видно, что ему понравилось с тобой разговаривать.

Я вспомнила наш разговор о книгах. О фильмах. О Мураками и Вонг Карвае.

Женя был милый. Правда милый. И обижать его мне не хотелось.

– Позвоню, – сказала я.

Он ответил после третьего гудка.

– А-алло?

– Женя? Это Ева. Ты звонил.

– Е-ева! – в его голосе было удивление. И радость. – Д-да, звонил. Я п-просто… х-хотел спросить… м-может, хочешь к-куда-нибудь сходить? В-вместе?

Я улыбнулась. Он так нервничал, бедный.

– Хочу. А куда?

– Н-не знаю. М-может… п-парк Гагарина? Т-там каток есть. Т-ты катаешься на к-коньках?

Каток. После лыж – каток. Вселенная явно хотела, чтобы я переломала себе все кости.

– Немного, – сказала я. – Но могу попробовать.

– О-отлично! – он обрадовался так искренне, что мне стало тепло. – З-завтра в т-три?

– Договорились.

Парк Гагарина оказался красивым.

Большой, с высокими деревьями, засыпанными снегом. Каток располагался в центре – залитый лёд блестел в лучах зимнего солнца, из колонок играла музыка.

Женя ждал меня у входа. Всё в том же мешковатом худи, всё в тех же огромных очках. Он помахал мне, увидев, и я помахала в ответ.

– П-привет!

– Привет, Женя.

Мы взяли коньки напрокат. Я надела свои, встала – и тут же схватилась за бортик.

– Т-ты точно ум-меешь? – спросил Женя с сомнением.

– Умею. Просто… давно не практиковалась.

Давно – это мягко сказано. Последний раз я каталась лет в двенадцать. На школьной экскурсии. И тогда тоже большую часть времени провела, держась за бортик.

Мы выехали на лёд.

Я делала маленькие, осторожные шажки. Держала руки в стороны для равновесия. Старалась не смотреть вниз.

А Женя…

Женя катался красиво.

Нет, серьёзно. Он скользил по льду легко и уверенно, будто всю жизнь этим занимался. Никакой неуклюжести, никакой сутулости. Он двигался плавно, грациозно.

Я остановилась и уставилась на него.

Он сделал круг, потом ещё один. Объехал пару детей, ловко увернулся от бабушки с внуком. Его движения были… отточенными. Почти профессиональными.

– Женя! – позвала я. – Ты где так научился?

Он обернулся. Посмотрел на меня.

И вдруг – совершенно внезапно – его ноги разъехались, и он грохнулся на лёд.

– Женя!

Я поковыляла к нему, чуть сама не упав по дороге.

– Т-ты в порядке?

Он сидел на льду и смотрел на меня снизу вверх. За стёклами очков его глаза казались растерянными.

– Д-да. П-просто п-поскользнулся.

– Давай помогу.

Я протянула ему руку. Он схватился за неё и поднялся – тяжело, неуклюже, совсем не так, как катался секунду назад.

– С-спасибо.

– Не за что.

Мы доковыляли до бортика. Потом – до скамейки у края катка.

– П-пойдём в-выпьем чего-нибудь? – предложил Женя. – Т-тут есть к-кафе.

Кафе было маленьким и уютным.

Деревянные столики, клетчатые скатерти, запах корицы и ванили. Мы заказали горячий шоколад и сели у окна.

– Т-так откуда ты т-так хорошо играешь? – спросил Женя, грея руки о чашку.

– На пианино? – я пожала плечами. – Училась с детства. В Питере ходила в консерваторию.

– В к-консерваторию? – он присвистнул. – С-серьёзно?

– Ну да. Готовилась стать концертирующей пианисткой.

– А п-почему перестала?

Я помолчала. Отпила шоколада.

– Потому что переехала сюда. Потому что моё пианино осталось в Питере. Потому что жизнь иногда делает не то, что ты планировал.

Женя кивнул. Серьёзно, понимающе.

– З-знакомо.

– Тебе тоже?

– Д-да. – Он смотрел в окно, на заснеженный парк. – М-моя жизнь т-тоже пошла н-не по плану.

– Расскажешь?

Он помолчал. Долго.

– М-может, потом. К-когда-нибудь.

Я не стала настаивать. Вместо этого спросила:

– А ты? Чем занимаешься в Сеуле?

– Р-разным. – Он пожал плечами. – У-учусь. Р-работаю.

– Где работаешь?

– В… в с-сфере развлечений.

– В смысле? Кино? Телевидение?

– Т-типа того.

Странный ответ. Но я не стала уточнять.

– А почему приехал? – спросила я вместо этого. – На Сахалин?

Женя крутил чашку в руках.

– С-соскучился по б-бабушке. П-по дедушке. П-по… – он замолчал. – П-по дому, наверное.

– А Сеул – не дом?

– Н-не знаю. – Он поднял глаза на меня. За стёклами очков они казались грустными. – И-иногда мне к-кажется, что у меня в-вообще нет д-дома.

Я смотрела на него – нелепого, заикающегося, спрятанного за огромными очками – и вдруг почувствовала что-то странное. Сочувствие? Узнавание?

– Я тоже, – сказала я тихо. – Питер был моим домом. А теперь я не знаю, где мой дом.

Женя кивнул.

– М-может, дом – это н-не место. М-может, это л-люди.

Я задумалась.

– Может быть.

Мы сидели и молчали. Пили горячий шоколад. За окном падал снег.

– Т-ты хорошая, Ева, – сказал вдруг Женя.

– Что?

– Х-хорошая. Д-добрая. Н-настоящая.

Я не знала, что ответить.

– Спасибо, – сказала я наконец. – Ты тоже.

Он улыбнулся. Робко, неуверенно.

И я улыбнулась в ответ.

Странный день. Утром – Джей с его тёмными глазами и бархатным голосом. Вечером – Женя с его заиканием и грустными глазами за толстыми стёклами.

Два разных человека. Два разных мира.

И почему-то с обоими мне было хорошо.