Текст книги "Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ)"
Автор книги: Арина Арская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 19 страниц)
Глава 34
Солнце бьёт в лобовое стекло, слепит, на приборной панели пляшут зайчики.
Михаил Валентинович стоит рядом со своим чёрным монстром, будто выезд из парковки в его полном владении.
Юра сидит рядом, молча. Медлит. Он бросает быстрый, суетливый взгляд в зеркало заднего вида. Надеется, что сзади кто-то подъедет, возмутится вместо него, выйдет и возьмёт на себя роль альфа-самца
– Как же я ненавижу таких долбоящеров, – рычит он, но я в его гнев уже не верю.
Позади нас никого. Никто не спасёт Юрочку от позора перед бывшей женой.
Юра медленно опускает взгляд на свои руки, сжимающие руль. Он не шевелится. Секунду, две. Просто ждёт, что помеха сама собой рассосётся.
Струсил мой бывший муженек.
– Ты что, боишься? – спрашиваю я с женским разочарованием, после которого нельзя ничего реанимировать в сердце.
Юра вздрагивает, будто его хлестанули по щеке. Он возмущённо всхрапывает, отдуваясь, как загнанный бычок.
Опять играет мужика.
– Я не боюсь, – сдавленно говорит он. – Я просто… не хочу конфликта.
Но, видимо, мои слова его всё же задели.
Он снова тянется к клаксону, давит коротко и быстро него него. Би-бип!
Михаил Валентинович оборачивается через плечо, не убирая телефон от уха. Его холодные глаза на секунду останавливаются на Юре. Он едва заметно и злобно прищуривается.
Юра бледнеет прямо на глазах. Краска сходит с его круглых щёк, оставляя кожу землистой, нездоровой. Он медленно, будто против своей воли, убирает руку с руля и кладёт её на колено. Сжимает в кулак.
Понял, что всё равно вышел на конфликт, и на него спровоцировала именно я.
Михаил Валентинович убирает телефон от уха и небрежно засовывает его в карман дорогих брюк благородного серого цвета.
Затем он разворачивается к нам и идёт. Не спеша. Вальяжно. Сейчас он покажет Юрочке кто тут Альфа. Он же этого только и ждал.
Он подходит к водительской двери, наклоняется. Его тень падает на Юру, заслоняя солнце. Настойчиво стучит по стеклу костяшками пальцев.
Юра медленно опускает его.
В салон врывается волна горячего воздуха и парфюм Михаила Валентиновича с нотками горькой полыни.
Мой босс хмыкает, облокачивается локтем на край окна и заглядывает внутрь. Его взгляд скользит по Юре, потом по мне, потом снова возвращается к моему бывшему.
– Какие-то проблемы? – спрашивает он.
– Вы… – Юра начинает и тут же запинается, сглатывает. – Вы загородили выезд.
– У меня был важный звонок, – объясняет Михаил Валентинович, не спуская с Юры насмешливого, изучающего взгляда.
– Могли бы отъехать и ответить, – не могу сдержать в себе ехидство, глядя прямо перед собой на блестящий чёрный зад его внедорожника.
Михаил Валентинович медленно переводит на меня взгляд, и в этот момент моё сердце отбивает три громких, тяжёлых удара, будто пытается проломить грудную кость.
– Позднякова, ты что, не в курсе, что разговаривать по телефону за рулём опасно? – спрашивает он, и уголок его рта дёргается вверх в снисходительной улыбке
– Тогда бы не отвечали на звонок, – шиплю я, наконец разворачивая к нему лицо. Губы сами собой складываются в язвительную улыбку. – И перезвонили бы потом, когда не были бы за рулём.
Юра между нами смотрит то на меня, то на Михаила Валентиновича, и в его глазах читается полная, абсолютная растерянность. Он не понимает, что происходит.
– Звонок был важный, – Михаил Валентинович прищуривается ещё сильнее, и в уголках его глаз собираются лучики морщинок.
– И кто же вам звонил? – вскидываю я бровь. – Снежаночка в слезах?
– Нет, – он широко улыбается, обнажая ровные, белые, слишком идеальные зубы. – Мой брат. Поделился радостью, что разводится.
– О, – фыркаю я. – Так в мир выйдет ещё один Градов, который будет кошмарить женщин?
– Ну, кошмарить он теперь в хвост и в гриву будет свою няню, – Михаил Валентинович смеётся глухо, и в этом смехе слышится что-то почти человеческое и одобрительное, – ради которой он и развёлся так скоро.
– Так, стоп, – вдруг подаёт голос Юра. Он даже в порыве негодования не замечает, как бьёт ладонью по баранке. Звук глухой, беспомощный. – Вы что, знакомы?
– Это мой начальник, – сердито заявляю я, снова отворачиваясь к окну. – Градов Михаил Валентинович.
– И не просто начальник, – добавляет он после паузы, и в его голосе проскальзывает ядовитая, самодовольная нотка, от которой меня начинает трясти ненавистью. Он переводит серьёзный, почти сочувственный взгляд на Юру. – Я её бывший любовник.
В салоне повисает тишина.
– А ну, прекратите немедленно! – взвизгиваю я.
Ярость и стыд клокочет во мне, ищет выход. Я лихорадочно копаюсь в своей сумке, пальцы нащупывают знакомый гладкий пластик: бутылёк с таблетками от головной боли. Без раздумий я швыряю его в самодовольную харю Михаила Валентиновича.
Но адреналин сбивает прицел. Бутылёк прилетает прямо в висок обалдевшего Юры.
Он прижимает ладонь к виску и смотрит на меня обиженными, круглыми глазами, будто я предала его вдвойне:
– Мне-то за что?
А Михаил Валентинович не может сдержать хриплого, торжествующего смеха.
– А ещё, – говорит он, едва переводя дух, но голос его снова становится ровным, язвительным, – ко всему прочему, Позднякова залетела от меня и ждёт двойню.
Юра медленно, очень медленно поворачивает к нему лицо. Его рот приоткрыт. Он шепчет по-детски наивно:
– Что?
– Что-то я заболтался с вами, – Михаил Валентинович, окончательно довольный произведённым эффектом, бьёт ладонью по крыше нашего хэтчбека. – Поеду я.
Он распрямляется, разворачивается на пятках своих дорогих туфель и неспешной, победной походкой возвращается к своей машине. Мы с Юрой молча провожаем его взглядами.
Он ныряет в салон, и дверца захлопывается. Огромная чёрная машина бесшумно трогается с места и уезжает.
Юра три раза медленно моргает, шумно сглатывает, проводит ладонью по лицу, смахивая выступивший пот. Потом он поворачивается ко мне. Его лицо напряжённое, бледное. В глазах стоит мужской упрёк.
– Вера, – Он кидает короткий взгляд туда, куда умчался джип. – Как ты могла связаться вот с таким? – Ты каким местом-то думала?
Глава 35
Юрочка сидит передо мной мрачнее тучи. На меня не смотрит, тяжело вздыхает и ковыряет свою гречневую лапшу с говядиной под соусом терияки бамбуковыми палочками.
А я, наоборот, с большим, почти зверским аппетитом ем жареный рис с острыми креветками.
Зёрнышки риса, золотистые и упругие, приятно лопаются на зубах. Креветки – сочные, обжаренные до хруста, с лёгкой дымкой чеснока и имбиря. Кайф! Я, правда, проголодалась со всеми этими страстями в офисе.
И с таким же большим удовольствием запиваю всё это холодным апельсиновым лимонадом. Лёд звенит о стенки высокого стакана, кисло-сладкая прохлада обжигает горло, смывая остроту.
Божественно. Жизнь прекрасна, но не у Юрочки.
Но всё равно кажется мне, что в моём блюде не хватает перчинки. Я подхватываю маленькую фарфоровую ложечку и тянусь к крошечной чашечке, в которой для меня заботливо приготовили пасту из перчиков чили.
Оранжево-красная, густая и очень опасная на вид. Набираю полную ложку этот густой огонь и вываливаю в рис. Тщательно перемешиваю. Рис окрашивается в аппетитный алый цвет.
Сглатываю слюну. О да. То что нужно.
Азиатское кафе вокруг нас гудит. Бумажные перегородки с ажурными решётками создают интимный уют. Красные фонарики, развешанные под самым потолком, отбрасывают тёплые пятна на тёмное дерево столов.
Диванчики, обитые алым бархатом, завершаю интерьер последними штрихами удобства и комфорта
В воздухе стоит плотный, многослойный коктейль запахов: жареный кунжут, соевый соус, имбирь, свежая зелень и мясо.
– А разве беременным можно острое? – спрашивает Юра и поднимает на меня тяжёлый взгляд.
Глаза у него обиженные и злые. Ути-пути.
Я отправляю ложку с ядерным рисом и креветкой в рот. Креветка приятно и сочно хрустит на зубах, а затем по пищеводу растекается волна жара. Идеально.
Мир после слухов о моей двойне заиграл, конечно, новыми красками, и всех своих знакомых, включая бывшего мужа, я узнаю с новой стороны.
Вот Юра сидит, свою лапшу мучает, а в его взгляде горит осуждение и настоящая мужская ревность. С чего вдруг?
Я делаю новый глоток освежающего апельсинового лимонада, шумно и удовлетворительно выдыхаю и прищуриваюсь от удовольствия. Жар от чили смягчается холодной сладостью. Юра не испортит мне аппетит. Его время прошло.
Но всё же во мнепросыпается некая дурацкая, женская жалость к Юре. Хочу сказать ему, что все эти разговоры о двойне – просто идиотская провокация вредного Миши, и что между нами нет ничего, кроме абсурдных слухов.
Но Юра не даёт мне сказать. Только я открываю рот, он разочарованно вздыхает и качает головой.
– Вера, я думал, ты приличная женщина, – произносит он тихо, с трагическим надрывом.
Я на секунду от возмущения теряю дар речи. Ложка в моей руке замирает на полпути к тарелке. Медленно моргаю.
– Что?
– Да и тебе уже не двадцать лет, – продолжает разоряться мой бывший муж, игнорируя свою лапшу окончательно. – Что ты намерена делать-то в свои сорок шесть с этой двойней? А? Родишь и что дальше, Вера?
Я с высоты прожитых лет сейчас очень хорошо понимаю, что происходит. Юра скидывает на меня агрессию, которую не смог высказать Михаилу Валентиновичу.
Конечно, рычать на меня безопаснее, чем высказать тому «долбоящеру на внедорожнике», что он козёл и урод. В общем, жертвой мужской несостоятельности и жизненного разочарования стала опять я. Классика.
И вся моя жалость к нему тут испаряется. Я хмыкаю, вожу плечом игриво и с мечтательной улыбкой заявляю:
– Юра, ну это же такое чудо! Двойня! Конечно же, я буду рожать. Представляешь, два маленьких таких… – я наивно щурюсь, – два комочка счастья. Эти маленькие ручки и ножки. Пяточки!
По лицу Юры пробегает настоящая, физическая судорога боли и ревности. Он крепко сжимает в пальцах бамбуковые палочки для еды. Они тихо поскрипывают под напором, а затем ломаются пополам с хрупким, щелкающим звуком.
Юра раздражённо отбрасывает от себя сломанные палочки, тянется к графину с водой, зло наливает себе в стакан. Вода плещется, часть проливается на столешницу. Я подкладываю бумажные салфетки.
Я наблюдаю за ним и тихо недоумеваю над мужской наивностью. Над мужской… незамутнённостью.
Юра сам же во втором браке уже родил двоих девочек, одной – тринадцать, второй – девять.
С лёгкой холодной дрожью в кончиках пальцев вспоминаю тот солнечный, морозный зимний день, когда узнала, что у Юры скоро родится первая дочь во втором браке.
Мне было тогда так больно и так горько, что я на несколько дней потеряла связь с реальностью. Наш сын Максим тогда, маленький двеннадцатилетний мужчина, приносил мне завтраки в постель. Завтраки из кукурузных хлопьев, конфет, джема и сгущёнки. Только они меня и спасли.
Я так хотела от Юры дочку….
Но сейчас смотрю на круглолицего, пополневшего Юру, у которого залысины стали глубже, и думаю: «Боже, какая же я была дура».
– Да тебе любой врач… – Юра грозит мне пальцем, – скажет, что в таком возрасте нужно делать аборт. Это же риск! Для тебя! Вера, очнись!
Я с вызовом прищуриваюсь на бывшего мужа и подхватываю еще одну креветку кончиком ложки.
– Я же тебе только добра желаю, Вера, – говорит мой бывший муж. – А вдруг… эти дети останутся сиротами?
Глава 36
Какой, однако, у меня заботливый бывший муж! Как же он переживает обо мне! Так переживает, что уже готов похоронить.
Сволочь с залысинами.
Я с вызовом прищуриваюсь на бывшего мужа и медленно жую острую креветку. Я сейчас, как разъяренная драконица, задышу огнем прямо в круглое лицо Юры. Расплавлю его харю до костей… Вот как он меня сейчас бесит.
– А мой врач сказал, что надо рожать, – я вновь зачерпываю ложкой рис с острой парцой и семечками кунжута, не отрывая взгляда от его покрасневшего лица. – Мой врач сказал, что моего здоровья и энергии как раз хватит на двойню. На девочку и мальчика.
Выкуси, лысеющая козлина.
Теперь я из чистого женского упрямства должна родить двойню, но вопрос только в том, как всё это организовать.
Юрасик залпом выпивает воду, ставит стакан со стуком, а затем вновь смотрит на меня с тихой, кипящей яростью.
– Собралась рожать, но с папулей будущей двойни разбежалась. А что так? Что случилось? Характерами не сошлись?
Ой, надо сыграть. Я с наигранной печалью откладываю ложку, вытираю губы бардовой бумажной салфеткой. На лицо натягиваю скорбное, обиженное выражение.
– Он меня обманул, Юра, – вздыхаю я, опуская глаза. – Я не знала, что у него есть невеста. Молодая, красивая… Он просто воспользовался мной. – Ещё одно тяжёлое, театральное вздыхание. – Представляешь, вот не везёт мне с мужчинами. И всё.
– Не надо из себя строить наивную дурочку, – Юра прищуривается, его щёки наливаются густым румянцем. – Ты прекрасно видела, под кого… ложилась. Под человека без совести и стыда. Вот и родишь ты таких же бессовестных и бесстыжих.
Мне вдруг становится дико обидно за моих воображаемых двойняшек. С чего это вдруг они родятся бесстыжими и бессовестными? Во мне просыпается материнское желание немедленно защитить их от моего бывшего мужа.
У меня получился замечательный сын. Я воспитала грозного попугая-защитника! И двойняшки у меня будут тоже прелестными малышами.
– Юра, – Я приподнимаю подбородок, голос становится тише и злее, – ты меня просил о встрече не для того, чтобы разговаривать о моей личной жизни и не для того, чтобы оскорблять моих ещё не рождённых детей. Может отец у них и бесстыжий, но мама… – я делаю паузу, – хорошая. Ты меня понял, Юра?
Добавляю в голос ещё каплю холодности, административной строгости, которой научилась за последние недели:
– Чего ты от меня хотел? Самое время уже сказать. – Я касаюсь экрана смартфона, лежащего рядом с тарелкой. Яркие цифры показывают время. – Мне через двадцать минут надо быть в офисе. Так что поторопись.
Он отводит взгляд, смотрит в окно кафе, где мелькают прохожие. Кто-то смеётся, кто-то говорит по телефону, кто-то в тенечке отдыхает и пьет воду.
Я опять возвращаюсь к безумной мысли: как назло всем родить двойню? Но потом сама останавливаю себя. Не надо об этом думать.
Юра напряжённо потирает лоб. Поджимает губы. Сидит и хмурится.
– Да… это уже не имеет смысла, – бормочет он наконец и со стуком отставляет стакан.
Взгляд тоскливый, потерянный.
Боже мой, ну какой же страдалец. Прямо готовый экспонат для музея мужских разочарований.
Я выжидаю несколько секунд, беру стакан, делаю последний глоток лимонада.
Лёд уже почти растаял, напиток стал менее насыщенным, но всё ещё приятный. Не собираюсь я вытягивать из Юры клещами его «важный разговор».
Если хочет страдальчески смотреть в окно и выказывать мне всё своё мужское крушение, то, как говорится, флаг ему в руки. У меня своих дел полно.
И своих сложных и неразрешимых задач.
Как, например, родить двойню?
Так, Вера, стоп! Прекращай.
– Я развожусь, – вдруг нарушает он тишину. Голос хриплый и сдавленный. – Развожусь с Людой.
Люда – это вторая жена Юры. Мы с ней так и не подружились, но в последние годы пришли к холодному нейтралитету. Она не лезет ко мне, и я отвечаю ей тем же.
Я, поперхнувшись последним глотком, прижимаю пальцы к влажным губам и округляю глаза.
– Разводишься? – хрипло выдыхаю я.
– Да, – оскорблённо заявляет Юра, как будто это я заставила его подать на развод. Он нервно приглаживает остатки волос на темечке. – И я съехал. Вынудила съехать из моей же квартиры, – он презрительно кривит губы, но в его глазах, когда он смотрит на меня, проскальзывает наивная надежда. – Я думал, что, может быть… я хотя бы временно поживу у тебя… Или невременно…
Молчания. Мимо проходит официант и настороженно косится на меня. Почуял мой шок на грани обморока.
– Чего? – тише прежнего спрашиваю я.
Я в ауте. Может, это слуховые галлюцинации из-за острого риса?
– У тебя, – он делает паузу, в которой я слышу наглое намерение жить в моей квартире. – У тебя же три комнаты. И… я думал, что ты все эти годы ждала меня… Ждала, когда я пойму, что зря ушёл. Ты же всё это время одна была.
Он произносит это так искренне, так по-детски убеждённо, что у меня на мгновение перехватывает дыхание от чистейшего, концентрированного бешенсвта. Я его на клочки порву.
Да даже в самые тёмные ночи я и не думала о том, чтобы Юра ко мне вернулся. Я не ждала этого.
А пятнадцать лет я была одна, потому что брак с Юрой и развод выжрал у меня всю душу и у меня не было желания опять любить.
Он. Думал. Что. Я. Его. Ждала. Обратно. Все. Эти. Годы.
Я медленно опускаю стакан на стол. Я кладу ладони на бархатную обивку дивана по обе стороны от себя.
Не моргаю.
– Да я лучше тогда за медведя замуж выйду, чем с тобой опять свяжусь.
– Медведь? – растерянно моргает Юра. – При чём тут вообще медведь?! Ты вообще понимаешь, какой позор в твоем возрасте стать матерью-одиночкой?
Я не выдерживаю. Резко встаю, а мой бывший муж продолжает разоряться:
– И я бы мог уберечь тебя от такого позора! Я бы мог опять быть тебе мужем!
Глава 37
– Дедуля, – моя внучка, пятилетняя Леночка, крепко обнимает меня за шею и обиженно шепчет на ухо. – Я соскучилась по тебе, дедуля. А ты соскучился?
Она отстраняется и заглядывает в мои глаза. Я не могу сдержать улыбки. Её щёки пухлые, румяные. Так и хочется потихать эту милаху
– Конечно, соскучился, – говорю я, и голос сам по себе становится мягче, грубоватые нотки куда-то уходят.
Лена вздыхает с театральной облегчённостью и затихает у меня на коленях. Она приваливается к моей груди, и я её аккуратно приобнимаю. От неё пахнет клубничными мармеладками.
Мой старший сын Паша, её отец, сидит передо мной за столом и буравит меня мрачным взглядом.
Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. На нём классические брюки, белая рубашка. Гладко выбритый и аккуратно причесанный. Выглядит хорошо.
Свободной рукой я подхватываю вилку и аккуратно наматываю на неё спагетти в сливочном соусе. Запах пармезана, сливок и белого перца щекочет ноздри.
В кафе шумно, играет ненавязчивая джазовая музыка. Она смешивается с гулом голосов и звоном посуды. Солнечный луч, пробивающийся сквозь высокое окно, падает прямо на наш столик и красиво подсвечивает фарфоровый чайник с зеленым чаем.
Подношу вилку к своим губам, но Лена приподнимает ко мне лицо и с готовностью открывает рот.
Я со смехом меняю траекторию и кормлю хитрого птенчика на моих коленях.
– Ам! – говорит она, ловко забирая спагетти, и начинает сосредоточенно жевать.
Пока Лена жуёт, я всё же успеваю и в себя затолкать порцию. Спагетти идеальное «аль денте», соус бархатистый, с лёгкой горчинкой от пармезана. Вкусно. Я из-за беготни за Поздняковой и её воспитания хорошо проголодался.
А вот мой сын Паша не ест. Он к своей запечённой радужной форели с розмарином и лимоном даже не притронулся. Всё смотрит и смотрит на меня.
Я сам к нему не лезу с разговорами. Мне уже достаточно того, что он вышел из молчания и игнора, которое длилось почти четыре месяца.
Он обиделся на меня и замолчал после того, как я официально заявил, что встречаюсь со Снежаной. У нас с ним случился громкий скандал, в котором он назвал меня стареющим маразматиком, а Снежану – бессовестной, меркантильной шлюхой. После ни звонков, ни сообщений. Только Лену ко мне иногда привозила его жена Катя и то только по собственной инициативе.
Вот сегодня он неожиданно вышел на связь и попросил о встрече.
Мой смартфон на столе, рядом с чайником зелёного чая, вибрирует. Экран загорается, и на нём вновь высвечивается фотография Снежаны. Это уже седьмой звонок подряд.
Я откладываю вилку на чистую бумажную салфетку, протягиваю руку.
Паша зло зыркает на телефон, его брови сдвигаются. Когда я сбрасываю вызов и переворачиваю смартфон экраном вниз с глухим стуком о дерево стола, он опять смотрит на меня, и в его глазах, кроме привычной неприязни и усталого раздражения, появляется удивление.
Меня сейчас совершенно не тянет разговаривать со Снежаной, которая, вероятно, опять устроит мне девичью истерику и будет плакать в трубку, требуя объяснений про Веру и нашу воображаемую двойню. Сейчас у меня нет сил и желания успокаивать её и оправдываться.
Отношения с ней были очень лёгкими, тёплыми, полными приятного, ненапряжного удовольствия, а сейчас в них становится всё больше и больше напряжения, глухого раздражения и моей усталости с мужским разочарованием. Надеюсь, временно.
– Открывай ротик, самолётик летит, – говорю я Леночке, которая, послушно приоткрыв губы, с аппетитом забирает с вилки очередную порцию сливочных спагетти.
Она счастливо причмокивает, и капелька соуса остаётся у неё на подбородке.
– Мне Ксюша сегодня позвонила, – наконец говорит Паша и прищуривается.
Я перевожу на него удивлённый взгляд.
– Ты же с ней тоже перестал общаться. И на звонки не отвечаешь.
Сын пожимает плечами.
– Ну, чёрт дёрнул ответить. Заподозрил неладное. И оказался прав.
– И в чём именно ты оказался прав? – спрашиваю я и медленно наматываю на вилку очередную порцию спагетти для моего голодного птенчика на коленях.
– Что ты продолжаешь сходить с ума, папа, – Паша отбрасывает от себя салфетку и зло, с нескрываемым раздражением, откидывается на спинку стула. Стул противно скрипит. – Ты теперь ещё, ко всему прочему, ждёшь двойню.
Он криво усмехается, но в этой усмешке нет веселья. Только горечь и усталость.
– Но не от своей молодой невесты. А от какой-то… тётки левой.
Паша делает паузу, вглядываясь в моё лицо, а затем говорит медленно, разделяя слова, будто обращаясь к непонятливому ребёнку:
– Папа. Какого чёрта вообще происходит? Какого чёрта ты устроил?
Он неожиданно подается в мою сторону. Наклоняется через стол ближе.
– Папа, ты хоть сам понимаешь, что у тебя совсем башню сорвало? Может, ты остановишься и подумаешь, что ты творишь со своей жизнью? – на грани сыновьего отчаяния шепчет: – Может, уже хватит? Что нам ещё ждать от тебя?
– У дедули будут детки, – мечтательно заявляет Леночка, когда я подношу к ней намотанные на зубчики вилки спагетти.
Она поднимает на меня свои большие, красивые, серые глаза и улыбается во весь рот, обнажая ровный ряд маленьких молочных зубов.
– Будет целых две детки!
Потом её милое, круглое личико омрачается тенью печали, и она переходит на шёпот, многозначительно кивая в сторону отца:
– Но папа говорит, что ты уже старый для деток.
Она делает паузу, её брови домиком сходятся в умственном усилии, а потом лицо вновь озаряется победной мыслью.
– Ну, если будут детки, значит, не такой уж и старый!
Затем она жадно снимает губами с вилки спагетти, громко причмокивает и продолжает жевать, уже глядя на отца и бубня с набитым ртом:
– Интересно, какие у дедули будут детки? Они будут на меня похожи?
– С набитым ртом не говори, – строго, но с нежностью просит Паша и вновь переводит на меня взгляд.
В его глазах теперь кроме всего прочего мелькает растерянность. Он не знает, как вести этот разговор при дочке.
А я сижу, вытираю довольную, перепачканную соусом моську Лены мягкой бумажной салфеткой и вдруг понимаю одну простую вещь.
Я хочу эту воображаемую двойню получить в реальной жизни.
Вот именно эту двойню, о которой все сейчас паникуют и говорят. Я хочу её. Назло всем. Откуда-то достать, выдумать, материализовать эту двойню, которая так возмущает всех вокруг.
Из мужского упрямства и твердолобости я не стал опровергать слухи, а теперь, из того же самого упрямства и твердолобости, я хочу её действительно получить. “Родить” из неоткуда. Девочку и мальчика, как и сказала Позднякова, чтобы все вокруг окончательно обалдели
Все эти сплетни, весь этот идиотский цирк зашли уже так далеко, что я не могу оказаться без двойни.
Вот не будет двойни, и все подумают, что я сдался под напором капризной невесты, под требованиями сына, будто я сам не могу решать, как мне жить и быть или не быть отцом.
Теперь вопрос на миллион. Откуда, как эту двойню мне организовать и желательно в самое ближайшее время?
И если честно, в этот момент я совершенно не думаю о Снежане. Не думаю о предстоящей свадьбе, о её слезах, о её ревности.
Я поглощён этими размышлениями о двойне. Вот уж задачка нарисовалась.
– И ты опять молчишь, папа, – разочарованно вздыхает мой сын.
Я откладываю салфетку, подхватываю Ленину чашку с тёплым сладким чаем и подношу к её губам. Она придерживает мои руки своими маленькими ладошками и делает несколько аккуратных глотков. Потом я перевожу взгляд на Пашу и спокойно, почти деловито интересуюсь:
– А что ты хочешь от меня услышать?
Лена, утолив жажду, опять приваливается к моей груди и, сшироко зевнув, затихает, уставившись на какую-то яркую картину на стене.
Паша, кинув на дочку беглый, обеспокоенный взгляд, вновь фокусируется на мне. Говорит тише:
– Я хочу услышать, что ты отменяешь свадьбу со Снежаной.
Он делает многозначительную паузу. Даёт мне время осознать ультиматум, продолжает, уже без эмоций:
– И то, что ты… вопрос с этой двойней решишь.
– Решу вопрос с двойней? – я недоумённо приподнимаю бровь и отставляю чашку на стол со лёгким стуком.
– Ты прекрасно понял, о чём я, папа, – Паша поджимает губы и выдаёт невероятно возмутительные слова, – ты уже не в том возрасте, чтобы быть отцом.
Мысленно я представляю, как хватаю этого самодовольного, самоуверенного щенка за ухо и тащу его в роддом. Волоку по длинному, пахнущему антисептиком коридору, заталкиваю в палату и показываю ему мою ревущую громкую двойню и доказываю, что мне ещё не поздно. Что я могу. Что я…
– Детей ты вырастил, папа, – голос Паши становится вдруг мягче, он даже пытается улыбнуться, но получается криво, вымученно, – теперь время нянчить внуков, папа. Внуков.
Он повторяет для убедительности, глядя мне прямо в глаза:
– Всему своё время. Твоей двойне будет восемнадцать… а тебе уже под семьдесят. Подумай. Ты же умный человек.
Какой у меня безжалостный сын.
И ведь… на его стороне правда. Жестокая, неоспоримая правда.
Я уже не мальчик. Я мужчина, который прошёл больше половины пути. Седые волосы, морщины, ноющие по утрам колени, из-за которых мой тренер недавно поменял программу силовых упражнений в тренажёрном зале.
Но… неужели мне пора уже ползти на кладбище? Сидеть в кресле-качалке, смотреть на внуков и ждать в гости смерть?
Я уже прожил все радости этой короткой жизни?
В груди начинает давить тупая, знакомая тяжесть.
И опять я вспоминаю порывы ветра, чёрную сырую землю у моих ног, запах мокрой глины и цветов.
Похороны Аллы. Эти кресты, эти оградки… Это жуткое, леденящее чувство одиночества, которое накрыло меня тогда, когда гроб опускали в землю.
Вместе с ней уходила часть моей жизни, моей молодости, моего будущего, моей души.
Я не могу теперь «образумиться». Не хочу.
Меня не ждёт умиротворение серебряного возраста.
Меня ждёт тоска по тому, что ушло. По молодости, по той любви, которая была когда-то, по жене, которая оставила меня одного в этом большом, шумном, безумном мире.
Я не смогу «остепениться». Потому что… не хочу осознавать, что многое не вернуть. Не хочу осознавать, что жена мертва, что дети выросли. Не хочу. Я отказываюсь.
Пусть будет Снежана. Пусть будет эта молодая, глупая, красивая девочка, которая отвлекает меня от этого тихого, холодного разочарования, а иначе поглотит меня с головой.
Пусть будут эти дурацкие слухи и сплетни про Веру Поздняков. Пусть все возмущаются, что я совсем сбрендил, но зато они не будут смотреть на меня с тихой, брезгливой жалостью, что я “тоскующий старый страдалец”
Пусть будет в моей жизни этот шум, эта суета, эта иллюзия того, что я не оглядываюсь назад. Что я всё ещё в игре.
– Папа! – возмущённо охает Лена, и встаёт на мою защиту по-детски наивно. – Ну и что?! Будет старым папой! Ты – молодой папа, а он – старый! Ну и что?
Она смотрит на отца с вызовом, а потом оборачивается ко мне и шепчет мне в лицо:
– Деда, ты не переживай, у тебя всё получится.
Паша закрывает глаза, проводит рукой по лицу.
– Как бы мне потом не пришлось эту двойню усыновлять, – глухо бормочет он себе под нос.
– Не дождешься, сынок, – говорю я, и зловредно улыбаюсь. – У меня планы жить лет до ста минимум. И даже в мои сто вы все будет вокруг бегать и кричать, что дед-пердед совсем спятил.
– Дед-пердед, – повторяет Лена и смеется мне в грудь.
– Папа, – с отцовской обреченностью вздыхает Паша, – она же теперь на весь ден это заладит.
– Дед-пердед, – Лена хитро косится на него и хихикает. – Дед-пердед.
– И папа, – Паша опять смотрит на меня и применяет запрещённый приём. – Подумай, что бы тебе сейчас сказала мама?
