Текст книги "Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 19 страниц)

Глава 62

– Опять отдел логистики меня не слышит.

Медленно проговариваю эти слова, растягивая гласные, и перевожу взгляд на противоположный конец длинного, прямоугольного стола в переговорной. Туда, где сидит Вера.

Строгий пучок на затылке. Белая блузка с перламутровыми пуговицами застёгнута наглухо, до самого горла. Она сидит с каменным лицом, поджав губы, и смотрит на меня, но сквозь меня.

Будто я пустое место.

Вот же стерва.

– Грузы задерживаются по всем направлениям, – продолжаю я, постукивая указательным пальцем по полированной поверхности стола. – На складах какой-то бардак. Сутками не могут принять и разгрузить машины.

Перевожу дыхание. В переговорной душно. Кондиционер гудит где-то под потолком, но толку от него ноль. Галстук душит.

– И это я ещё не касаюсь вопроса портов в Сочи.

Вера молчит.

Просто сидит и молчит. Только ноздри чуть заметно вздрагивают. Остальные сотрудники вжали головы в плечи, сердито переглядываются, нервно постукивают ручками чиркают в блокнотах.

Я уже около полутора часов держу моих подчиненных на этой планёрке. Скоро обед. Люди злые, голодные, хотят свалить, но я не намерен никого сегодня отпускать.

Я сегодня особенно зол.

А почему?

А потому что мне сегодня ночью снился очень провокационный сон с участием Веры. Она была сегодня смелой и энергичной наездницей, а я был ее жеребцом. И она была без этой дурацкой блузки.

А сейчас сидит напротив и надменно на меня щурится.

Проснулся в половину пятого утра с бешено колотящимся сердцем и напряжением, который пришлось смывать ледяной водой.

Долго стоял под душем, упираясь лбом в прохладный кафель и матерился сквозь зубы.

Физически я я не подпускаю ее к себе, соблюдаю этот чёртов холодный нейтралитет, который сам же и придумал, а она нашла лазейку: устраивает мне возмутительные провокации в моих же сновидениях!

– Михаил Валентинович, – Вера наконец подаёт голос.

Говорит медленно, чётко, чеканя каждое слово. Голос низкий, чуть хрипловатый.

Она начинает так говорить, когда она злится: голос становится ниже на полтона, а у меня тут же мурашки по позвоночнику бегут.

– С терминалами в Сочи мы на связи. Это не наша вина, что задержалась выгрузка груза. Портовая служба не справляется с объёмами.

Смотрит на меня в упор. В уголках губ дёргается едва заметное напряжение.

Вера у меня все эти недели не лезет из головы. Я уже даже переехал к родителям. Думал, злые, вечно недовольные, угрюмые и бесячие старики будут отвлекать меня от этой стервы в глухой блузке, но они не справляются.

Совсем не справляются.

Все их капризы, вечные придирки, бесконечные попытки научить жизни не помогают отвлечься. Все мои мысли сосредоточены на этой хитрой и коварной Верочке.

Перед глазами до сих пор стоит картина: разбросанные бумаги, скинутый на пол ноутбук, её красное лицо лицо, тяжелое дыхание, эти сокращения мышц…

А потом она взяла просто похлопала меня по хозяйству и ушла.

Вот кто она, если не зараза?

Сегодня утром, пока пил кофе, поймал себя на мысли: интересно, чем Вера завтракает? Опять блинчики испекла? Или сырники? Или, может, оладушки с яблоками? А вдруг она пожарила яичницу с беконом – аппетитную, с поджаристыми краями и жидким желтком?

Я сглатываю. Во рту пересохло.

– И по поводу складов, – Вера не сдаётся, – например, в Ярославле. На всех складах не хватает людей. Я об этом говорю на каждой планёрке, что вопрос с Ярославлем нужно решать быстрее.

Она прищуривается с вызовом. Чуть подаётся вперёд, и я замечаю, как на блузке, между пуговиц, натягивается ткань, под которой угадывается скромное кружево.

– Нужно расширять штат логистов, грузчиков, кладовщиков, – чеканит она.

Я знаю, что на днях к Вере приходили мои родители. Я не то, чтобы слежу за Верой, нет… Просто нанял человека, который следит за обстановкой рядом с этой заразой. Нет, это не слежка, а я не седой сталкер.

Но мама и папа не поделились со мной никакими подробностями. Ни словом не обмолвились, а я и не стал спрашивать.

Я же пытаюсь соблюдать этот дурацкий холодный нейтралитет. Пытаюсь убедить себя, что мне всё равно на Веру и что меня совершенно не интересует её жизнь, её завтраки, её разговоры с моими родителями, её сны…

Вот я снюсь ей по ночам? Снится ли ей, что я её дерзкий жеребец, а она моя – наездница?

С каждым новым днём моё беспокойство, моя нервозность, моя злость, моя неудовлетворённость разрастаются, как опухоль. Заполняют всё пространство внутри.

Каждый вечер я засыпаю с мыслями о Вере. Каждое утро просыпаюсь с мыслями о Вере.

Это пытка.

– Михаил Валентинович.

Вера повторяет моё имя терпеливо, как учительница для отстающего ученика.

– Вопрос с Ярославлем будем решать?

Все остальные сотрудники затихли.

– А из Ярославля подготовили запрос об увеличении штата? – спрашиваю я, не моргая.

– Подготовили, – чётко отвечает Вера.

Медленно выдыхает. Я слежу за тем, как приподнимается и опускается её грудь под ненавистной блузкой.

– Этот запрос уже две недели лежит у вас на согласовании, Михаил Валентинович.

– Пусть переделывают, – рявкаю я.

Резко откидываюсь на спинку кресла. Кожа скрипит подо мнойю Все молчат. Вера замирает. Вижу, как у неё опять вздрагивают ноздри.

В гневе она прекрасна.

– Переделывают? – она повышает голос.

Встаёт со стула. Стул с грохотом отъезжает назад, ударяется о стену. Вера упирается руками в столешницу, подаётся вперёд.

– В пятый раз переделывают?

– Да хоть в десятый, – я тоже резко встаю.

Копирую её позу.

– Будут переделывать этот запрос в двадцатый раз, если потребуется. Понятно?

Она молчит. Только смотрит.

Я сглатываю.

О чём она думает сейчас? О чём она думала, когда мои родители сидели на её кухне? Что говорила им? Что они говорили ей?

И вообще... чем она всё же сегодня завтракала? Думала ли обо мне, когда пила кофе из кружки Я ВОСЬМОЕ ЧУДО СВЕТА?

Я неосознанно облизываю пересохшие губы. Я голоден в прямом и переносном смысле. Я на пределе.

Если честно, я почти готов кинуться на Позднякову через весь этот длинный стол. Прямо здесь, при всех. Пусть смотрят! Пусть знают! Пусть видят!

– Михаил Валентинович, – она высокомерно хмыкает, – тогда проблемы на складах никуда не исчезнут.

Медленно вдыхаю. Медленно выдыхаю.

Открываю рот, чтобы закричать и грмоким яростным приказом прогнать всех к чёртовой матери. В переговорной должны остаться только я и Вера. Вот тогда мы поговорим и о складах, и о грузчиках.

Но вовремя останавливаюсь. Так я точно потеряю контроль.

Я поправляю галстук. Одергиваю полы пиджака, а потом, под насторожёнными и подозрительными взглядами всей команды, я обхожу переговорный стол.

Иду мимо своих сотрудников. Они шарахаются от меня, как от прокажённого. Кто-то втягивает голову в плечи, кто-то отводит глаза. Игнорирую их всех.

Я держу путь к заразе Поздняковой.

Глава 63

Вера напрягается, когда я приближаюсь. Грудь под блузкой вздымается чаще. Она с вызовом разворачивается ко мне. Вскидывает подбородок. Глаза в глаза.

Через несколько секунд я оказываюсь прямо перед ней. Вплотную. Между нами не больше двадцати сантиметров.

Молчит мгновение, а потом тихо, почти беззвучно, одними губами, произносит:

– Вы слишком близко. Вы забыли о своих же словах о дистанции.

Похоже, мой брат Марк был прав.

Мы ничего не решаем, когда встречаем ту женщину, которая цепляет нас острым крючком за самое сердце где-то под аортой.

Я ведь совсем не планировал сейчас подходить к Поздняковой. Я должен был просто закончить планёрку, отпустить всех, уйти к себе в кабинет, но вот я стою перед ней.

И я совсем не планировал того, что сейчас сделаю.

Мои ладони сами смыкаются на её талии.

Под тканью рубашки чувствую живое, женское, желанное тепло. Вера коротко и испуганно ойкает, и вот она уже у меня на плече.

В переговорной разом ахают. Кто-то из женщин вскрикивает, кто-то начинает удивлённо шептаться.

Я на это ноль внимания.

Разворачиваюсь на пятках и, придерживая брыкающуюся Позднякову за бёдра, деловито выхожу из переговорной.

Честно, я сейчас сам не понимаю, что творю. Действую совсем не я, а моя глубинная варварская часть. Схватить и унести!

– Миша! – шипит Вера мне в спину. – Какого черта?!

Голос у неё сдавленный, возмущённый. Она лупит меня кулаками по пояснице, но я эти удары почтине чувствую.

– Холодного нейтралитета нам не сохранить, – бурчу я себе под нос.

И не выкинуть мне Веру из головы, потому что её хочет мой голодный, первобытный мужик. Тот, что живёт глубоко внутри и которому плевать на все эти приличия, правила и страхи.

– Миша! – Вера дёргается на моём плече. – Опусти меня!

Я молча шлёпаю её по бедру. Несильно, скорее предупреждающе.

– Прекрати брыкаться.

– Миша, пусти!

Мы идём по коридору. Навстречу попадается офис-менеджер с ворохом бумаг. Он замирает на месте, провожает нас ошарашенным взглядом. Я прохожу мимо.

– Миша, ты нас опозорил!

– Начхать, – соглашаюсь я.

Поворачиваю к лифтам. Двери открываются сразу, будто ждали. Захожу и лифт медленно трогается вниз.

Вера продолжает молотить меня по спине, но уже слабее. То ли устала, то ли смирилась.

– Куда ты меня тащишь, козлина?

– Сам не знаю.

Через минуту я выношу её в главный холл первого этажа.

Там людно. Сотрудники снуют туда-сюда, кто-то стоит у кофейного автомата, кто-то болтает у турникетов. При нашем появлении всё замирает.

– Миша! – рявкает Вера. – Вспомни о холодном нейтралитете!

– Не работает, – рычу я.

Она снова бьёт меня по пояснице кулаками. Я аккуратно скидываю её с плеча и ставлю на ноги перед собой.

Лицо у Веры пунцовое. Глаза расширены, дыхание неровное, волосы выбились из пучка, спутались, падают на лицо.

На фоне моих подчиненных сотрудников, застывшими с открытыми ртами, она выглядит... божественно.

– Не выходит, Вера, – честно признаюсь я.

Говорю тихо, чтобы слышала только она. В холле повисает звенящая тишина. Кажется, что даже кофейный автомат перестал урчать.

– Не получается.

– Это твои родители виноваты? – она вскидывает бровь.

В её голосе – насмешка и вызов.

– Что? – не понимаю я.

– Это они… всё рассказала?

– Кто? Родители? Что рассказали?

Я недоумённо приподнимаю бровь. Ничего не понимаю.

– О чём ты? Я с моими родителями почти не разговариваю.

– Ну, ты сейчас живёшь с ними, – парирует Вера.

– Это не отменяет факта, что мы не разговариваем.

Я вздыхаю.

– А что они должны были мне рассказать?

Вера молчит. Внимательно вглядывается в мои глаза и пытается отыскать в них ложь. Я смотрю в ответ. Не моргаю. Пусть ищет. Не найдёт.

Она натянуто улыбается, хочет развернуться и сбежать. Не позволяю.

Хватаю её за плечи.

– Стоять, – говорю тихо. – Что у вас за секретики с моими родителями?

Вера замирает. Поднимает на меня глаза.

– И вообще, о чём вы общались?

Она молчит. Потом вскидывает подбородок и произносит с вызовом:

– Твои мама и папа сказали, что ты их достал. Рассказали, что ты ходишь весь такой нудный, угрюмый и страдаешь.

Я смотрю на неё. На её упрямо вздёрнутый подбородок, на блестящие глаза, на ее губы, которые сейчас сжаты в тонкую линию.

– Страдаю, – отвечаю я.

Вера в моём захвате растерянно замирает. Зрачки расширяются. Губы чуть приоткрываются.

– Я страдаю, Вера, – повторяю я. – И я устал страдать. Ведь все равно страдаю и боюсь.

Выдыхаю и вновь одним ловким, лёгким рывком перекидываю её через плечо.

Вера опять ойкает, но на этот раз не брыкается. Только вздыхает обречённо.

Шагаю к турникетам. Администратор за стойкой, пухленькая женщина в очках, провожает нас изумлённым взглядом.

– Миша, – тихо спрашивает Вера мне в спину, – да куда ты меня тащишь?

– Отвезу нас к тебе домой, – решительно отвечаю я. – И ты приготовишь нам обед.

– Миша, – она пытается возмутиться, но как-то вяло. – Ну-ка немедленно опусти меня на ноги.

Я подчиняюсь.

Опускаю Веру на ноги прямо перед турникетами. Она поправляет ворот блузки, приглаживает растрёпанные волосы. Пальцы у неё дрожат.

Я стою и смотрю. Внимательно слежу за каждым её движением. Запоминаю. Любуюсь. Наслаждаюсь.

Да, Марк прав. Ничего мы не решаем, когда сталкиваемся с женщиной, которая пробивает нашу броню.

– Давай договоримся, – Вера поднимает лицо.

Голос у неё уже ровный, деловой. Только на щеках всё ещё горит румянец.

– Я приготовлю тебе обед, накормлю тебя, а ты примешь запрос из Ярославля о расширении штата на северных и западных складах.

Я смотрю на неё и улыбаюсь. Моя песенка спета.

Я не смогу выкинуть её из головы. Не смогу не бояться потерять её.

Но если я не могу не бояться, то хотя бы я выбираю бояться рядом с ней.

– Миша, ты меня слышишь? – Вера смотрит настороженно.

Я медленно киваю и не спускаю с неё взгляда.

Я не верил, что способен полюбить ещё раз.

Думал, что та часть меня, что отвечала за это чувство, умерла вместе с Аллой. Похоронена на кладбище, под слоем сырой глины и венками из искусственных цветов, но влюблённость в Веру, желание быть с ней, стремление обладать ею и быть опять любимым… всё это не отменяет того, что я любил Аллу.

Меня пугало, что, впустив в сердце Веру, я будто предам память о жене. Что моё сердце не имеет права на ещё одну любовь. Что это будет кощунством.

Но это не так. Вера – моё спасение.

Было бы кощунством жениться на той, кого не люблю и лепить копию покойной жены.

Никто не может быть моей Аллой.

И никто не сможет стать Верой.

Без неё я бы пропал. Если бы она не появилась в моей жизни, если бы не ворвалась в неё со своими пельменями, блинчиками, дерзостью и своими провокациями… Я бы вместе со Снежкой скатился на дно.

Привёл бы всё к какой-нибудь страшной трагедии, в которой снова кого-то потерял бы или меня потеряли бы.

Но появилась Вера.

И я вновь могу быть счастливым. Могу любить. Могу улыбаться. Могу наслаждаться женской лаской и заботой.

И это не предательство. Это моё освобождение. Моя надежда. Моя жизнь.

– Миша.

Голос Веры становится обеспокоенным. Она касается моей щеки.

Ладонь у неё тёплая, чуть влажная.

– Миша, ты в порядке? Только не говори, что тебя инфаркт схватил из-за повышенных физических нагрузок. – Она криво усмехается. – Не такая уж я и тяжёлая.

Я улыбаюсь.

Перехватываю её руку за запястье. Кости тонкие, кожа нежная, пульс бьётся часто-часто. Прижимаюсь щекой к её тёплой ладони.

Закрываю глаза.

Принимаю тот факт, что мне страшно.

Страшно потерять её. Страшно вновь почувствовать ту боль, что разрывала грудь, когда Аллу опускали в могилу. Страшно перед неизвестностью, которая ждёт нас двоих.

Страшно но вместе с этим во мне разливается невероятное, пьянящее волнение. Я хочу, чтобы это неизвестное наступило. Хочу идти в него вместе с Верой.

– Миш, – шепчет Вера. – Ты меня пугаешь.

Открываю глаза. Всматриваюсь в её растерянное лицо. В эти серо-зелёные глаза, в которых сейчас плещется тревога за меня.

– Я буду бояться, Вера.

Говорю тихо, но твёрдо.

– Буду бояться потерять тебя. Буду на каждый твой чих или кашель дёргаться. Буду тебя много контролировать. Буду требовать, чтобы ты к врачам ходила по строгому расписанию.

Она молчит и слушает.

– Буду по ночам просыпаться и вслушиваться в твоё дыхание. Иногда буду будить тебя, чтобы проверить, что ты всё ещё со мной. Буду напрягаться, если ты как-то не так вдохнёшь или ойкнешь.

В уголках её глаз проступают слёзы. Блестят и собираются в крупные капли.

– Я буду жутко параноить, – продолжаю я.

Эта тревога останется во мне на всю жизнь. После смерти Аллы от неё не избавиться.

Грудь начинает распирать. Знакомое, липкое, холодное чувство поднимается откуда-то изнутри, но я не позволяю ему затопить меня.

Я не хочу отказываться от Веры и моего сердца из-за этого страха. Не хочу отказываться от ее поцелуев. От ее объятий. От наших завтраков. От наших скандалов. От наших вечеров.

Она сглатывает. По щеке скатывается первая слеза.

– Так... – голос у неё дрожит, срывается. – Так ты... принимаешь передо мной капитуляцию?

Я смотрю на неё.

В холле тихо. Солнце светит. Пахнет кофе и её миндальным шампунем.

– Принимаю, – говорю я и целую её.

Прямо здесь, при всех. Вкладываю в этот поцелуй весь свой страх, всю свою нежность, всю свою глупую и позднюю любовь.

– Божечки-кошечки-окрошечки! – слышу как визжит знакомый девичьий голос. – Я всё это засняла! Засняла! На свадьбу будет видео! Это просто пушка!

Это наша главная сплетница Алиса. Вера начинает смеяться в мой рот, отстраняется и прячет красное лицо в мою грудь:

– Честное слово, я ее прибью.

– Вот не зря я сегодня опоздала, – говорит Алиса.

Нахожу её взглядом. Стоит в нескольких метрах и держит перед собой смартфон и улыбается:

– Здравствуйте, Михаил Валентинович.

– Алиса, беги писать объяснительную, почему опаздала, – говорю я и прижимаю Веру к себе крепче.

– Это было божье провидение, судьба, – Алиса касается экрана и прячет телефон в карман короткого пиджачка. – Я так и напишу.

Разворачивается и довольная цокает каблучками прочь.

– Вер, – вздыхаю я, – но всё-таки… что мои родители должны были рассказать?

Глава 64

Я лежу на холодной кушетке и смотрю в белый потолок. терпеливо жду.

На экране аппарата УЗИ прыгает серо-белое мельтешение, в котором я, если честно, ни черта не понимаю.

Узистка – полная женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой и в очках с тонкой золотистой оправой. Она водит датчиком по моему животу, размазанному холодным, противным гелем. Датчик скользит легко.

Михаил сидит на стуле рядом. Нога закинута на ногу. Держит меня за руку. Лицо – каменное, только желваки на скулах ходят ходуном.

Я знаю это выражение. Он опять боится, но старается храбриться. В такие минуты он очень милый, но сейчас я и сама боюсь.

Я сглатываю, но слюны нет.

В уголках глаз предательски щиплет. Защипало так некстати, так глупо. Я часто моргаю, пытаясь согнать эту влагу, но она собирается в крупные, тяжёлые капли.

Одна срывается с ресниц и скатывается по виску. Я уже такая эмоциональная!

Михаил переводит на меня взгляд. Он хочет что-то сказать, открывает рот...

– Так, – узистка вдруг подаёт голос и строго, но вежливо говорит: – Михаил, подойдите сюда, пожалуйста.

Я вздрагиваю. Напряжённо кошусь на экран, но вижу только те же серые разводы.

Михаил отпускает мою руку. Огибает кушетку и встаёт позади узистки, замирая монолитной, напряжённой статуей.

Узистка тыкает пальцем в экран, а второй рукой придерживает сканер на моём животе. Датчик чуть смещается, и я чувствую лёгкое давление внизу живота.

– Вот видите, – говорит она спокойно, будто о погоде рассказывает. – Это два, – она обводит пальцем два тёмных пятна на экране, – два плодных яйца.

Я прищуриваюсь. Пытаюсь разглядеть в этом сером мельтешении то, что видит она, но для меня это просто картинка из чёрно-белого телевизора с плохой антенной.

Узистка разворачивает экран в сторону Михаила.

Он весь подаётся вперёд, буквально впивается взглядом в монитор. Вся его напускная невозмутимость испаряется. Сейчас он похож на мальчишку, который увидел что-то непонятное.

Крепко поджал губы. Молчит. Только брови сошлись на переносице.

Узистка оглядывается на него, оценивает выражение его лица и, кажется, понимает, что ни черта Михаил не увидел и не понял.

Она терпеливо снова тыкает пальцем в экран:

– Вот, смотрите внимательно. Вот – одно плодное яйцо. А вот – второе.

Михаил смотрит. Не моргает. Кивает. Но кивает как-то неуверенно, напряжённо, будто соглашается только чтобы не обидеть женщину.

Узистка снова оценивает его выражение лица, едва заметно улыбается и добавляет совершенно будничным тоном:

– Это двойня.

Воздух в кабинете заканчивается.

Мы медленно переглядываемся с Михаилом. Я чувствую, как мои глаза округляются.

Затем мы оба смотрим на узистку.

Она неловко улыбается, убирает с моего живота головку сканера, кладёт её в специальный держатель и, вытирая руки бумажным полотенцем, говорит:

– Поздравляю.

– Ну... – голос у меня сиплый, чужой. Я приподнимаюсь на локтях. – Мы, конечно, шутили о двойне… но… Шутки – шутками, – продолжаю я, и в голосе проскальзывают истерические нотки. – Но какая двойня-то?

– Ну, в вашем возрасте как раз двойни часто и рождаются, – узистка пожимает плечами, выбрасывает использованное полотенце в ведро с крышкой, нажимая на педаль ногой.

Она снимает перчатки, ловко выворачивая их, и улыбается мне тепло, ободряюще:

– Вот сегодня утром тоже была женщина. Сорок восемь лет. И у неё тоже – двойня.

Михаил прокашливается. Звук получается громкий, нервный.

– А... это... – голос у него севший, хриплый. – Это же мальчик и девочка, да?

Он смотрит на узистку с большой наивной надеждой.

– Ну, сейчас я вам не скажу, кто это, – узистка пожимает плечами. – Срок ещё маленький. Вижу только, что двойня.

Она смотрит на ошарашенного Михаила, и в её глазах загораются весёлые искорки.

– А шутили вы про девочку и мальчика?

Михаил медленно, будто в трансе, кивает.

– Ну, – узистка смеётся негромко, – значит, будет девочка и мальчик.

Она отрывает от рулона, висящего на стене, длинную полосу бумажного полотенца и протягивает мне.

Я торопливо вытираю живот. Холодный, липкий гель размазывается по коже, оставляя ощущение влажности. Комкаю мокрое полотенце и сбрасываю его на край кушетки.

Сажусь.

Свешиваю ноги. Пятки касаются холодного кафеля. По спине бегут мурашки.

Смотрю на Мишу.

– Дошутились мы с тобой, да? – говорю я.

Пытаюсь, чтобы голос звучал строго и даже с нотками обиды, но саму меня разрывает изнутри.

Да, мне страшно. Поздняя беременность, двойня… Это риск. Это бессонные ночи. Это горы подгузников. Это я в сорок пять с двумя младенцами.

Но внутри, где-то глубоко, под слоем страха и сомнений, разливается горячее, пьянящее, невероятное чувство.

Радость. Чистая, глупая и громкая радость.

Всё-таки мои фантазии о том, как упрямая двойня будет виснуть на руках у Михаила, станут явью.

В дверь кабинета нетерпеливо стучат.

Не дождавшись ответа, дверь открывается, и в щель просовывается любопытная мордашка Ксюши.

Глаза у неё огромные, блестящие. На ней объёмный черный свитер с высоким горлом.

Она переводит взгляд с узистки на Михаила, потом смотрит на меня, сидящую на кушетке с растрёпанными волосами и мокрым животом, и шёпотом, полным нетерпения, спрашивает:

– Ну что? Что? Что там? Мы устали уже там ждать!

Михаил медленно, очень медленно, будто учится говорить заново, выдыхает:

– Двойня.

Пауза.

– Дочка, – голос у него срывается на выдохе, – это всё-таки двойня.

Глаза у Ксюши медленно, просто в замедленной съёмке, расширяются. Рот приоткрывается в немом, абсолютном изумлении.

Она смотрит на меня. Я киваю.

Ксюша медленно, пятясь, закрывает дверь. Сначала почти до конца, оставляя узкую щёлку, а потом, словно очнувшись, дёргает её на себя. Ручка щёлкает громко и отчётливо.

А затем из коридора разносится её пронзительный, счастливый визг:

– Максим! Максим, двойня! У них двойня! У них всё-таки будет двойня!!!

Слышу его приглушённый и ошарашенный голос сына:

– Правда?

– Честное слово! – визжит Ксюша. – Только что сказали! Двойня!

И опять радостный визг.

Михаил подходит и опускается на колени передо мной. Двумя руками сжимает мою левую ладонь и в этот теплый замок из пальцев утыкается лбом. Выдыхает:

– Вера… боже мой… Вера…

Он всхлипывает, а узистка тихонечко выходит из кабинета, когда я торопливо смахиваю слезы.

– Мне так страшно, – шепчет Миша.

– И мне, – признаюсь я. – И мне…

Он поднимает бледное лицо, по щека скатывается слеза и я слабо улыбаюсь:

– Давай бояться вместе. Вместе не так страшно.

Я наклоняюсь и целую Мишу, обхватив его лицо ладонями.

Каждый из нас боится, когда любит.

Любой из нас, но кого этот страх уничтожает, а кому-то напоминает о ценности тех, кто рядом.