Текст книги "Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 19 страниц)

Глава 56

– Ну что ты молчишь, как сыч? – Марк хмурится на меня. – Так и будем сидеть молчать? Я же пришел… – он задумывается и продолжает, – чтобы тебя поддержать как брата…

– По указке отца, – хмыкаю я.

– Он с матерью перепугался.

– О, боже, да чтобы наши мама и папа перепугались? Да в жизни не поверю.

Марк хмурится сильнее и говорит:

– У тебя глаза красные и опухшие. Ты плакал.

– Пошёл к чёрту, – цежу я сквозь зубы.

Конечно, я совсем не хочу, чтобы Марк уходил.

У нас с ним странные отношения на грани неприязни ненависти, но сейчас он мне нужен, и эта бородатая сволочь прекрасно понимает, что должен быть тут. Рядом со мной.

– О чём плакал? – Марк весь замирает в своем жестоком любопытстве. – Папа вот сказал, что ты испугался двойни и решил уйти от ответственности.

– Что за бред?! – не выдерживаю я и почти кричу.

– Я тоже самое сказал. Ты бы поступил иначе. Ты бы двойню забрал, а их несчастную мать где-нибудь прикопал в лесу.

Я медленно выдыхаю и не моргая смотрю на Марка. Гадаю: он сейчас шутит или говорит серьезно.

– И вырастил бы из этой двойни жутких двойняшек вот с таким взглядом, как у тебя, – Марк самодовольно кивает и откидывается на спинку кресла. – А когда бы эти двойняшки бы выросли, то они бы решили отомстить за маму…

– Ты, что, опять книжек перечитал?

Марк у нас любил читать книги. Из нас двоих он хотел казаться умнее, но не книги делают человека умными.

– Возможно, кое-что почитал про кровную месть, – Марк не отрицает, – но ты сам виноват. Ты сидишь молчишь, поэтому мне приходится говорить.

– Да я вот только не могу понять, с чего ты вдруг сам стал таким разговорчивым? Это на тебя так развод подействовал?

– Слушай, у меня завелось троё разговорчивых внуков… – делает паузу, – и очень разговорчивая няня. Они все мне взяли и развязали язык…

– Да вот мне ночью тоже развязали язык, – отворачиваюсь от брата и смотрю в сторону дверей гостиной.

Замолкаю.

Возвращаюсь мыслями к Вере.

К вспышкам памяти, в которых я говорю про Аллу и в которых горько и обречённо рыдаю.

Вера вернула мне в сердце боль, утрату и страх.

– И кому же это удалось, Миша?

Имею ли право на Веру.

Имею ли право на её искренность и честность?

Имею ли право вновь шагнуть в сторону светлой и чистой влюбленности?

И что будет потом?

Если я уже сейчас боюсь того, что могу в будущем остаться без Веры, то как же меня накроет, когда я позволю ей полноправно обустроиться в моём сердце?

Я же сойду с ума.

Я не смогу. Нет. Я буду каждую секунду ждать того, что Веру отнимут у меня, как отняли Аллу, и опять буду задыхаться от беспомощности перед смертью.

– Миш…

– Я боюсь, – едва слышно признаюсь брату против воли. – И буду бояться…

– Чего?

То, кто не пережил подобного, не поймет. Этой тревоги в груди не объяснить тому, кто не хоронил любимого человека.

Да, лучше отказаться от любви.

Отказаться даже от шанса внезапно влюбиться.

Отказаться от мыслей о том, как было сладко проснуться с Верой в одной кровати. Отказаться от фантазии о двойне.

Отказаться от желания ее поцеловать.

Отказаться от ее блинчиков с вареньем.

– Миша теперь ты и меня пугаешь, – с тихим испугом признается Марк. – Ты сейчас выглядишь так, будто решил и правда кого-то прикопать в лесочке.

– Я ее уволю, – смотрю на брата. – Уволю со скандалом. Она обидится, назовет старым придурком и гордо уйдёт.

– Так, – недоуменно тянет Марк.

Задумываюсь и понимаю, что я в моём гениальном плане не учёл сына Веры, а Максимка решительно навострил лыжи в сторону моей Ксюши.

А Ксюша явно впечатлилась этой решительностью.

Короче, мало уволить Веру со скандалом, потому что наши дети сейчас закрутят роман и велика вероятность того, что мы породнимся.

Так не пойдёт. Я же опять начну думать, какие бантики и кружева она прячет под блузками и юбками.

Вера должна исчезнуть из моей жизни, а значит и от Максима я должен избавиться, но он же упрямый. Его не запугать, не подкупить, не уговорить…

Если он нацелился на мою дочку, то не отстанет. Даже если закопать в лесочке, то он выкопается и вернется за Ксюшей.

– Миш…

– Ты мешаешь думать, – я огрызаюсь на брата и резко встаю с дивана. Начинаю расхаживать перед ним и поглаживаю бороду, – я тут пытаюсь понять, как мне стать одиноким и мрачным вдовцом без лишних мыслей о будущей сватье…

– Я тебя совсем перестаю понимать, – сердито заявляет Марк.

– Максимка, конечно, весь план мне испортил, – останавливаюсь и мрачно смотрю в сторону окна из которого льется жизнерадостное солнце, – а я так здорово придумал. Поругать, уволить, на прощание можно было назвать старой коровой, чтобы наверняка… Но Максимка ведь точно затянет мою дурочку Ксюшу под венец, а она и рада будет.

– Ладно, – вздыхает Марк, – как говорят мои внуки иногда надо просто слушать, а не понимать.

– Я обречён, – разворачиваюсь к брату, который недоуменно вскидывает бровь. – И что мне делать?

Марк молчит несколько секунд, обдумывая мои слова, а потом говорит:

– Не бояться?

– Это невозможно, – честно говорю я.

– Ты впервые говоришь мне о страхе, Миш, – Марк серьёзно смотрит на меня, – и если ты о нём мне сейчас так честно говоришь, то… ты, правда, обречён, – усмехается, – эта женщина тебя серьезно зацепила.

– Нет, у меня ещё есть шанс, – с угрюмым упрямством заявляю я.

Я могу сопротивляться и буду сопротивляться мыслям и фантазиям о Вере.

– Какой же ты дурной, Миша.

– Я знаю, что я должен делать, – говорю я и направляюсь к двери.

– И что?

– Я поговорю с ней, – оглядываюсь. – Скажу, что нам ничего не светит и что я не хочу, чтобы что-то светило. И что с сегодняшнего дня мы…

– Что? – уточняет Марк.

– Что мы должны прекратить все эти провокации друг друга! – рявкаю я. – Мы должны остановить всё это! В конце концов, в нашем возрасте уже неприлично так себя вести! Пусть она останется одинокой разведёнкой, которая не верит мужикам, а я буду вдовцом, который больше не хочет всех этих любовей! Мы взрослые люди и мы можем остановиться!

– Как ты всё замечательно придумал, – подытоживает Марк с сарказмом, который я под волной гнева не слышу в его голосе.

– Я тоже так считаю! – на повышенных тонах говорю я на взводе и выхожу из гостиной. – Ты такого в своих книжках не прочитаешь!

– Такое только ты, Миша, мог придумать, – тихо отвечает Марк, – но главное, что ты помирать не собираешься.

И вот я уже почти готов выйти на крыльцо, весь такой из себя решительный и воинствующий, как Марк тоже выходит из гостиной и тяжело с неодобрением вздыхает.

– Что?! – я оборачиваюсь, почувствовав на себе его взгляд.

– Тебе не мешало бы душ принять, – Марк скрещивает руки на груди и приваливается плечом к стене, – зубы ещё почистит, причесаться, переодеться. Я, конечно, понимаю, что мужик должен быть могуч, вонюч и волосат, а мятая рубашка придаёт определенного первобытного шарма…

Хочу агрессивно поспорить с братом, но я сам понимаю, что я весь помятый, потный и благоухаю не очень аппетитно.

– Меня бесит, когда ты прав, – отпускаю ручку двери и шагаю к лестнице, но я всё ещё решителен. – И знаешь, – я на секунду останавливаюсь и смотрю на брата, – и с чего ты вдруг сам весь стал таким благожелательным с довольной рожей?

– Влюбился, – расплывается в улыбке, – и кажется, тебя скоро тоже ждёт такая же довольная рожа.

– Не ждёт.

– Тебе просто надо смириться.

– А это уже сам решу, – мрачно отвечаю я.

– Не хочу тебя расстраивать, – Марк хмыкает. – Ничего мы не решаем.

Глава 57

– Так, Коля, – говорю я моему тихому подчиненному, который смотрит куда угодно, только не на меня. – Если вопрос с чешскими фурами не решится сегодня к вечеру, придется завтра напрямую решать этот вопрос с таможенниками.

Николай замирает и переводит на меня испуганный взгляд. Я прищуриваюсь и подтверждаю его догадки:

– Да, и с таможенниками займешься у нас именно ты.

Работу мою никто не отменял. Мне, конечно, было приятно и волнительно просыпаться в объятиях Михаила Валентиновича, и было так же волнительно кормить его блинчиками, но я все ещё начальница отдела логистики, и мои обязанности никто не отменял.

Это Миша может себе позволить не явиться на работу, а я нет.

– Вы уверены? – тихо спрашивает Коля и дрожащей рукой приглаживает жидкие волосы на голове.

– А у тебя нет выбора, – я прищуриваюсь сильнее и постукиваю кончиком ручки по столу, не спуская взгляда с бедного парнишки. – Не решишь вопрос с таможенниками, то тогда не получишь премию.

Николай хочет еще что-то сказать, но я строго командую:

– Свободен.

Он смыкает плотно губы, кивает и торопливо выходит из кабинета. Я остаюсь одна, тяжело вздыхаю, подпираю лицо рукой и начинаю горько фантазировать, как Миша сейчас весело кувыркается со Снежаной в своем огромном особняке.

Поди, уже совсем забыл, как крепко и яростно обнимал меня сегодня ночью.

Вот же кобелина!

Я швыряю ручку в дверь кабинета. Пластик глухо стукается о дерево и падает на пол. Катится и замирает на полу.

На столе начинает трезвонить стационарный телефон.

Вздрагиваю, поправляю ворот рубашки и снимаю трубку.

– Верочка, – слышу взволнованный голос Марины, секретаря Михаила Валентиновича. – Тебя Миша срочно вызывает.

Она делает небольшую паузу, а потом понижает голос до тревожного шепота:

– Он пришел какой-то... совсем злющий.

Сердце пропускает удар, а после начинает бешеную скачку. Я медленно выдыхаю в попытке успокоить сердцебиение.

– Хорошо, сейчас буду.

Хочу положить трубку, но Марина говорит:

– Верусь, у вас с Мишей что, какие-то проблемы?

Я вздыхаю и кладу трубку.

Через пять минут я захожу в приемную Михаила. Киваю в приветствии Марине, которая торопливо встает из-за своего стола и спешно подходит ко мне. Она берет меня за руки, заглядывает в глаза и шепчет:

– Верусь, ну вы с Мишей уж... помиритесь как-нибудь.

Я молчу, а она продолжает, крепко сжимая мои ладони:

– Ты же понимаешь, сейчас такое время непростое. Если наш босс будет в раздрае, то не за горами кризис для нашей компании. Ты сейчас его должна вдохновлять на подвиги, а не драконить.

Краем глаза замечаю, как дверь в кабинет Миши открывается и к нам выходит он сам.

Хмурится, челюсти крепко сжаты, на лице ходят желваки. Выглядит, конечно, мрачно и угрюмо, но я все же понимаю, что он перед возвращением в офис успел причесаться, переодеться в чистую и выглаженную одежду. И по нему сейчас совсем не скажешь, что у него была веселая ночка.

Брюки и рубашка идеально выглажены, туфли начищены до блеска. И несёт от него не перегаром, а свежим парфюмом: горьковатым, с нотками бергамота и кожи. Я невольно вдыхаю глубже.

– Мариночка, – глухо говорит Михаил, – не задерживайте Позднякову.

Я вскидываю бровь. Ох, я опять стала Поздняковой? Утром я была Верой, а теперь меня опять называют по фамилии.

Ясно. Разговор будет нелегким.

Марина отпускает мои руки и виновато отходит в сторону, глаза тупит и на Михаила Валентиновича не смотрит.

Он исчезает в кабинете, и я молча следую за ним, громко и упрямо отстукивая каждый свой шаг каблуками. Пусть не думает, что я испугалась его грозного вида.

Щелчком закрываю за собой дверь.

На столе у Миши – идеальный порядок. Видимо, прибрался перед тем, как вызвать меня.

Михаил кивает на кресло перед столом:

– Садись, Позднякова. Разговор есть.

Шумно выдыхаю, прохожу к креслу.

Медленно сажусь, но мне всё же приходится одернуть юбку, которая предательски задралась выше колена. Закидываю ногу на ногу. Вскидываю лицо к Мише.

Смотри, медведь, какая я смелая!

Миша приваливается пятой точкой к краю стола прямо напротив меня. Скрещивает руки на груди, отчего рубашка натягивается на плечах, обрисовывая рельеф мышц. Сводит свои густые брови вместе.

Молчит около секунды. Кажется, он даже бороду уложил. Очень красивая. Блестящая, волосок к волоску. Представляю, как он у зеркала сосредоточенно проводит мелкой расческой по растительности на лице…

Хотела бы я это видеть вживую.

– Я решил, – наконец говорит он, и голос его звучит низко, с хрипотцой. – Мы должны всё это остановить.

Я сцепляю пальцы в замок на колене, чтобы не выдать дрожи озноба и одновременно жара.

– Что именно остановить? – спрашиваю ровно и отстраненно.

Глава 58

– Пора заканчивать, Вера.

– С чем именно надо заканчивать? – тихо, но твёрдо интересуюсь я.

Михаил будто не ожидал моего вопроса. Он возмущённо и агрессивно всхрапывает, а после, на повышенных тонах, вскинув свои могучие руки, говорит:

– Да со всем этим, Вера!

О-о-о. И вновь я, Вера! Понимаю: Миша после встречи со своей невестой находится в эмоциональном раздрае.

– Со всем этим? – уточняю я.

И, не спуская внимательного взгляда с Михаила, замечаю, как он скидывает в мою сторону руку и грозит пальцем:

– С этими твоими пельменями! Блинчиками! Со всеми этими возмутительными провокациями!

Он резко замолкает и раздувает ноздри, в упор глядя на меня.

Да, когда Михаил волнуется, он совершенно не владеет словом. Я выжидаю несколько секунд, жду, что Миша мне объяснит суть своих претензий, но он продолжает раздувать ноздри, сердито поджав губыю. Смотрит и смотрит на меня, не моргая.

– А можно поинтересоваться, – говорю я всё так же тихо без взволнованных скачков. – На что именно я тебя провоцировала пельменями? И блинчиками?

Я немного прищуриваюсь.

– Ты прекрасно знаешь, на что ты меня провоцировала, хитрая ты Вера, – цедит он сквозь зубы.

– Нет, не понимаю, – я приподнимаю бровь выше.

– Хорошо, раз ты не понимаешь, – Миша вновь скрещивает руки на своей могучей груди и с вызовом хмыкает, – Я не побоюсь сказать это вслух.

– Я жду, – говорю я.

– Ты провоцировала меня, – говорит он медленно и чётко, по слогам, – чтобы я, дурак такой, влюбился в тебя.

После он мрачно замолкает и тоже прищуривается на меня.

Солнечный свет из огромного окна за его спиной пробивается сквозь жалюзи, рисуя на полированном столе тонкие полосы. Пылинки танцуют в этих лучах, как маленькие золотые искорки.

– Миш, я даже не знаю, что сподвигло тебя на такие мысли, – вздыхаю я и не отвожу взгляда от сердитого лица моего босса. – Ну, допустим...

И вот сейчас я вкладываю в свой голос нотки вызова:

– И, выходит... это... выходит, сработало? Раз ты сейчас так бесишься.

– Да, – коротко и угрюмо отвечает он.

Я неожиданно теряюсь от его честности. Я всё же ждала, что он ответит мне язвительной колкостью или переведёт всё в жестокую шутку, или в очередное оскорбление, а он взял и признался в том, что влюбился.

Влюбился в меня?

Я медленно и ошарашенно моргаю, а после мою шею и щёки начинает заливать краска смущения. Сердце колотится так громко, что мне кажется, его удары слышит и сам Миша. Пульс отдаёт в висках, в кончиках пальцев на руках и ногах.

– Я хочу это остановить, – говорит он, и теперь в его голосе звучит тихий испуг. – Вера, мы должны это остановить. Мы же взрослые люди и должны понимать, что нам не стоит... влюбляться друг в друга.

– Почему? – сдавленно отвечаю я.

И меня накрывает фантомное ощущение его объятий, которые согревали меня сегодня утром перед пробуждением. Неожиданно я осознаю: я хочу просыпаться так каждый день.

Хочу, чтобы меня обнимали крепкие мужские руки. Хочу, чтобы они меня не отпускали, когда я буду предпринимать попытки покинуть кровать.

Чёрт. Похоже, я тоже влюбилась.

– Потому что я не смогу, – глухо отвечает Михаил, не спуская с меня взгляда. – Не смогу, Вера.

Он проводит ладонью по лицу, трёт переносицу. Жест усталого, но честного человека.

– И ты должна меня понять и должна согласиться, что мы должны прийти к холодному нейтралитету. Я твой босс, ты моя подчинённая. Возможно, в будущем у наших детей что-то сложится, но принципиально это ничего не должно изменить.

– Это забавно, – тихо подаю я голос. – Между нами ещё ничего не началось, а ты меня уже кидаешь.

Из меня вырывается короткий обиженный смешок.

И мне правда обидно. Между мной и Мишей были только пельмени, блинчики и совместный сон на одной кровати. И только.

Между нами не было даже поцелуя, а мне уже говорят о холодном нейтралитете и о том, что я только подчинённая.

– У Снежаны всё-таки вышло… – горько усмехаюсь я. – Да?

Миша в ответ выдыхает через нос и тихо говорит:

– Она здесь ни при чём, Вера. Это лично моё решение.

– Правда? – я резко встаю из кресла и делаю шаг к нему.

Я держу спину прямо. Юбка-карандаш чуть стесняет движение, но я полна решимости.

– Так, Вера, я бы попросил бы тебя вернуться в кресло, – Миша напрягается. – Я только тебе говорил про твои провокации, а ты что, всё мимо ушей пропустила?

– И не было с моей стороны никаких провокаций! – я повышаю голос до возмущённого крика. – И я не хотела, чтобы ты внезапно в меня влюблялся! Ясно тебе? нужен ты мне больно!

– Ну мало ли чего ты хотела или не хотела, – Михаил прищуривается. – А я взял и начал влюбляться. Поэтому я и говорю, что нужно остановиться. А раз ты... – он опять скидывает в мою сторону руку и тыкает в меня пальцем. – И раз ты не хотела того, чтобы я в тебя влюблялся, – он прищуривается, – то ты спокойно выполнишь мою просьбу, верно? Просто примешь во внимание мои слова о дистанции и спокойно продолжишь себе жить, как жила.

Он замолкает на секунду, а затем его брови приподнимаются, и он спрашивает:

– Или ты тоже втрескалась?

Я сглатываю. Хочу закричать, что Миша говорит какую-то глупость и что я ни за что и никогда не посмела бы влюбиться в такого мужлана, как он, но я прикусываю язык.

Приподнимаю подбородок.

Что ж, если Михаил решил быть со мной честным, то и я сегодня буду честной.

– Да... Что-то внутри зашевелилось, – говорю я и замолкаю, потому что больше я ничего не могу сказать.

Горло перехватывает. В висках стучит.

– Что-то зашевелилось? – Миша изгибает сразу две брови в крайнем удивлении. – И это есть твоё признание?

– Ну, какое есть, – я с вызовом прищуриваюсь. – Только зашевелилось, араз мы всё притормаживаем, то на большее и не надейся.

– Что это вообще значит, Вера: «зашевелилось»? – Михаил возмущённо делает ко мне шаг. – Будь добра, объясни.

Теперь между нами не больше метра. Вижу, как пульсирует жилка на его виске. Как нервно дёргается кадык, когда он сглатывает.

Я сжимаю правую ладонь в кулак, поднимаю к лицу Михаила, поднимаю указательный палец, немного его сгибаю, чтобы он был скрюченным, и начинаю медленно шевелить им перед глазами Мистера Медведя.

– Вот что это значит, – говорю я. – Вот так у меня что-то зашевелилось.

Опускаю руку и в ожидании смотрю на Михаила.

Он переводит взгляд с моего пальца на моё лицо и хрипло заявляет:

– Что это ещё за червяк был, Позднякова?

– Червяк любви, – коротко подытоживаю я. – И этот червяк любви должен засохнуть. Я верно понимаю?

– Да, лучше пусть засохнет, – Миша подаётся в мою сторону, наклоняется.

Наши лица оказываются друг к другу очень близко – в нескольких сантиметрах.

– Лучше пусть засохнет, чем вот эти странные судороги, – шепчет он.

– Вот и засохнет, – говорю я и приподнимаюсь немножко на цыпочках, чтобы быть ближе к лицу Михаила Валентиновича. – Засохнет, засохнет сразу, как только я выйду из этого кабинета.

– Какая ты самоуверенная, Позднякова, – цедит сквозь зубы Михаил.

Напряжённая пауза. Он дёргается ближе ко мне, а затем отшатывается и резко отступает, вскинув в мою сторону руку.

– Вот об этом я и говорил! – почти кричит он. – Никаких провокаций, Вера! Ты специально меня сейчас провоцируешь!

– А что я делаю? – я делаю несколько маленьких, грациозных, но хищных шагов к Михаилу Валентиновичу и улыбаюсь. – Что, большой суровый Мистер Медведь испугался, что после моих провокаций не сможет забыть меня?

Я вновь стою к нему вплотную и вглядываюсь в его тёмные глаза. Зрачки расширены.

– Я мужчина, Вера, – его голос звучит низко и хрипло. – Я могу вычеркнуть женщину из своей жизни после любой провокации.

– Да неужели? – я улыбаюсь шире. – Это может сделать женщина, а мужчины... – я качаю головой. – Мужчины лишь бахвалятся. Это женщина может рискнуть, а после вычеркнуть глупого мужика из своей жизни. А мужик – нет.

– Ты слишком много на себя берёшь, Позднякова.

Он стоит, вцепившись руками в край стола позади себя. Костяшки пальцев побелели. Грудь под рубашкой тяжело вздымается.

И мне бы сейчас действительно остановиться и подумать о ситуации холодно, трезво и логически, но Миша подстегнул во мне безумную стерву, которая хочет что-то ему доказать.

Которая хочет, чтобы Миша немедленно поцеловал меня.

– Я всего-то тебя накормила пельменями и блинчиками, а ты уже занервничал, – ухмыляюсь я. – А что будет, если я сделаю так?

– Как? – с толикой растерянности спрашивает Михаил, когда я медлю всего лишь секунду.

– Вот так.

Я обхватываю его лицо ладонями. Кожа горячая, колючая от жестких волосков на щеках.

Я немного сминаю удивлённую физиономию Миши. Его брови взлетают вверх, глаза распахиваются ещё шире, рот приоткрывается в немом вопросе.

Затем жадно, без стыда, глубоко и настырно целую его в губы.

Так резко, что наши зубы стукаются друг о друга.

Мне всё равно. Без поцелуя я не уйду. Потом можно и принять холодный нейтралитет.

Только так и никак иначе.