Текст книги "Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 19 страниц)

Глава 41

Даже у самого интеллигентного человека может однажды кончиться терпение.

И вот моё терпение кончилось.

После слов «падла старая» у меня в голове что-то щёлкает. Сейчас Снежаночка огребёт.

Я делаю медленный вдох. Затем – такой же медленный выдох.

И говорю. Ровным, спокойным, почти механическим голосом, от которого самой становится не по себе.

– Снежана, тебе придётся ответить за «старую падлу». Однажды холодным вечером, когда ты совсем не будешь этого ожидать, я с моим попугаем-убийцей подкараулю тебя в тёмной подворотне.

Делаю паузу. На той стороне – только тяжёлое, резкое дыхание. Я закрываю глаза, представляю её идеальное кукольное личико, искажённое ужасом.

– А дальше ты прекрасно знаешь, что тебя ждёт. Волос на голове у тебя совсем не останется и замуж за Мишеньку ты пойдёшь в парике.

Снежана молчит. Только громко, тяжело дышит. Ага. Испугалась, моя прелесть. Нужно закрепить результат.

– И ты даже не думай, что в день свадьбы сможешь спокойно выдохнуть. Нет, – я придаю голосу низкий, вибрирующий тон, – никакой безопасности. В открытое окно залетит мой Гоша и сорвёт с тебя твой прекрасный парик. Ты будешь стоять, лысая, перед всеми гостями.

Мысленно представляю эту картину. О, я бы с удовольствием на такой свадьбе с лысой невестой погуляла бы.

– И если ты сейчас немедленно не передашь трубку Михаилу Валентиновичу, – продолжаю я, наслаждаясь каждой секундой её испуганного молчания, – то кроме попугая на вашей красивой и распрекрасной свадьбе с лысой невестой буду участвовать и сама я.

Ещё одна пауза для драматизма и для напряжения.

– Я приду на вашу свадьбу. Пузатая и в ярко-алом платье.

Вот это образ. Я сама вижу его перед внутренним взором: я, с круглым, будто и вправду на девятом месяце, животом, в платье цвета свежей крови. Такое зрелище точно никто не забудет.

– И ещё, Снежана, вот тебе простая истина этого несправедливого мира: как разошлись мы с Мишей, так и сошлись, – лгу я с лёгкостью, от которой у меня самой перехватывает дыхание. – И чтобы ты окончательно поняла шаткость своего положения… сойдёмся мы с Мишей прямо на вашей свадьбе.

Голос мой становится тише, зловещее.

– Ты меня слышишь? Я заберу у тебя твою же фату и напялю на себя и это я выйду замуж за Мишулю, если ты сейчас же не передашь ему трубку.

Снова слышу в трубке тяжёлый, судорожный вдох. Я победоносно улыбаюсь в полумраке прихожей. Похоже, мои угрозы действительно впечатлили Снежану. Да так впечатлили, что она в испуге начала дышать, как боров, который нажрался желудей.

– Позднякова.

Слышу в трубке хриплый, сонный голос Михаила Валентиновича.

Я вся замираю. Зажмуриваюсь так сильно, что перед глазами вспыхивают разноцветные искры. Закусываю губы до боли. Вот чёрт.

– Ну, надо сказать, свадьба, которую ты описала… интригует, – хмыкает он. – Гости, я уверен, – он делает паузу, и я слышу, как он там, на том конце, шумно выдыхает, – будут в восторге.

Я сжимаю переносицу пальцами.

– Михаил Валентинович, – говорю я, пытаясь придать голосу официальный и отстранённый тон. Мне это и даётся с огромным трудом. – Я вам звоню, чтобы сказать: сегодня вам стоит поставить на паузу ваши… горизонтальные развлечения со Снежаной.

– Вот как? – высокомерно хмыкает он. – А какая причина? Тебе стало слишком одиноко вечером, и ты решила позвонить, чтобы и мне испортить вечер, Позднякова? И, кстати, как там Юрочка?

– Михаил Валентинович, сегодняшний вечер у меня не был и не будет одиноким, – продолжаю я холодно и невежливо. – Потому что сегодня вечером на меня с ножом напала ваша дочь. И сейчас она, после дикой истерики, спит в моей гостиной под зорким контролем моего попугая-убийцы.

Воцаряется молчание. Мне даже кажется, что я слышу, как в голове Михаила Валентиновича с скрипом проворачиваются заржавевшие шестерёнки.

– Это… какая-то несмешная шутка, Позднякова, – наконец говорит он. Голос стал глуше, без прежней насмешливой интонации. – Сначала моя невеста в заложниках у твоего попугая, теперь и моя дочь. Хочешь сказать, что мне нужно готовить ещё одни часы на выкуп для твоего пернатого бандита?

– Я хочу сказать, что если вы сейчас не возьмёте ситуацию с дочерью под контроль, – мой голос теряет официальные нотки, в нём начинает клокотать женская и материнская ярость, – то ваша дочь попадёт либо в дурку, либо за решётку. Вот уж мы все посмеёмся, да? Животики надорвём! – делаю зловещую паузу и рявкаю. – А теперь, Михаил Валентинович, быстренько спрятали свои седые колокльчики в трусишки от невесты и мигом ко мне, а иначе я сама приеду и за ухо вас притащу к дочери!

– Ты не знаешь где я живу, Позднякова, – кажется, у моего босса язык немного заплетается.

Пьяный что ли?

Вот же скотина! Пока его дочь за мной с ножом бегает, этот устроил себе романтический вечер на всю катушку!

Отец года!

– Узнаю, – цежу сквозь зубы и так крепко сжимаю телефон в пальцах, что он начинает поскрипывать. – Из-под земли достану, Михаил Валентинович.

Опять молчание. Длится оно около минуты. Я слышу, как за дверью в гостиную Гоша что-то ласково воркует спящей Ксюше.

Вот уж не думала, что мой капризный попугай признает в истеричной дурёхе “свою”.

Снежку был готов на клочки порвать, а с Ксюшей нянчится.

– Еду, – наконец следует короткое и тихое. – Скоро буду.

– Но подарок для Гоши всё равно привезите, – строго шепчу я в трубку. – Он любит подарки.

Глава 42

Михаил

Приглаживаю волосы ладонью в попытке себя привести в божеский вид. Нагибаюсь, подхватываю с пола за ворот пиджак.

Снежана сидит на полу у дивана, поджав ноги. Смотрит на меня снизу вверх огромными, мокрыми от слёз голубыми глазами. Строит мне щенячьи глазки: печальные, просящие, но в то же время обиженные и полные немого укора. Неожиданно тянет ко мне руки. Ждёт, что обниму, прижму, утешу.

Я неуклюже и тяжело отступаю назад, спотыкаясь о пустую бутылку. Криво улыбаюсь и грожу Снежке пальцем.

– Мне было велено спрятать мои седые колокольчики в трусишки, – сиплю я.

Пытаюсь вдохнуть полной грудью, и на меня накатывает волна тошноты. Выпускаю из себя громкую, неприличную отрыжку. Задыхаюсь от собственного же кислого и горького перегара. Печально вздыхаю.

– Не такие уж они и седые, – бормочу себе под нос, убирая со лба непослушную прядь. —

Еле как натягиваю на себя пиджак. Снежана всхлипывает.

– Ты к ней собрался, да? – Смахивает слёзы тыльной стороной ладони, размазывая чёрную тушь по идеальной фарфоровой коже. Получаются грязные полосы. – Только она позвонила, и ты сразу к ней срываешься.

Пытаюсь проморгаться. Гостиная плывёт перед глазами: размытые очертания мебели, тёмные прямоугольники окон, бархатный полумрак.

Медленно, с усилием, заставляю картинку стать чётче.

– Ты знаешь, Позднякова жутко угрожает, – говорю я, одёргивая полы пиджака. Меня немного ведёт в сторону. Опираюсь о спинку кресла. – Я ей поверил, что она может меня оставить без моих драгоценных колокольчиков.

Делаю паузу, собираясь с мыслями. Голова гудит.

– Её чокнутый попугай взял в заложники мою дочь. – Возмущённо всхрапываю. В горле першит. – И теперь мне опять надо ему готовить выкуп.

Отворачиваюсь от Снежаны и задумчиво окидываю гостиную взглядом. Глаза выхватывают детали: серебряную рамку с фото Аллы, приоткрытую дверцу барной стойки, тень от торшера на стене.

Думаю о том, какой подарок привезти попугаю.

Господи. Дожился. Я серьезно раздумываю над чем, что подарить попугаю. Попугаю!

Но лучше я буду думать о Гоше и о выкупе за мою дочь, чем о прошлом. О фотографиях. О покойной жене. О том, какими мы были в молодости – глупыми, бесстрашными, влюблёнными. Вся жизнь была впереди, а сейчас… сейчас я должен придумать подарок для придурочного гоши.

– О, – вдруг говорю вслух. – Кажется, придумал.

Торопливо, немного шатаясь, выхожу из гостиной. Снежана что-то кричит мне вслед, но я уже не слушаю.

Поднимаюсь по широкой дубовой лестнице на второй этаж. Направляюсь в сторону спальни.

Через минуту я хахожу в гардеробную. Просторная комната, освещённая мягкой светодиодной лентой. Ряды костюмов, рубашек, полки с обувью.

Подхожу к массивному комоду из тёмного дерева. Выдвигаю второй ящик – он двигается тяжело, но плавно. Среди аккуратных коробок с запонками, зажимами для галстуков и шёлковых платков нащупываю то, что искал: дубовую шкатулку без опознавательных знаков, просто гладкую, полированную.

Открываю её. Внутри, на бархатном ложементе, беспорядочно разбросаны те украшения, которые я давно не ношу: массивные браслеты, цепочка, запонки без пары, старинные часы на цепочке, несколько колец.

Из всего этого разнообразия я выхватываю массивный перстень.

Слишком большой, слишком грубый. Белое золото, тяжёлое, вульгарное и венчает это безобразие крупный чёрный агат с кривой, небрежной огранкой. Он поглощает свет, не отражает его.

Его подарил мне мой отец, вредный старый дед. Преподнёс мне эту гадость на тридцатипятилетие. Помню его самодовольную ухмылку, когда я открыл футляр. «Носи, сынок. Солидности добавит».

После этого подарка я отказался от перстней вообще. Понял, что это его новая забава: на каждый повод дарить мне уродливые, дорогие кольца.

Не из дурного вкуса. Нет. Со вкусом у отца всё в порядке. Это чистая вредность и желание посмеяться над моим когда-то щегольским и молодым пристрастием к украшениям. Ему удалось меня отучить от золота на пальцах.

И теперь я этот перстень… отдам такому же вредному попугаю.

Хмыкаю.

Да, между Гошей и моим папой определённо есть схожесть в характере.

Прячу перстень в карман брюк.

Слышу лёгкие шаги. Оборачиваюсь.

В дверях гардеробной стоит Снежана. Она уже успела снять кожаную курточку. Стоит передо мной в полупрозрачной шёлковой рубашке цвета шампанского. Через тонкую ткань отчётливо прорисовывается чёрное кружево лифчика. Ноги босые. Волосы растрёпаны, но это только добавляет ей какого-то развратного шарма.

Поэтому я понимаю, что она специально растрепала волосы.

Она, конечно, прекрасна, но абсолютно не вовремя.

Её глаза снова наполняются слезами.

– Тогда я поеду с тобой вызволять Ксюшу, – говорит она.

– Ты только помешаешь, – прохожу мимо неё, раздражённо поправляя воротникрубашки. Я резко пахну потом. Оглядываюсь через плечо. – Мало того, что мне придётся выкупать мою дочь у попугая, так ещё придётся потом и отбивать тебя от него. Неужели ты правда хочешь быть лысой невестой в парике?

Выхожу из гардеробной, шагаю через просторную спальню. За мной торопливо, на носочках, бежит Снежана.

– Ты просто сейчас хочешь избавиться от меня! И ищешь повод, чтобы один поехать к этой… старой падле! – Срывается на крик.

Я останавливаюсь посреди комнаты. Раздражение внутри раздувается, как раскалённый шар, обжигает изнутри. Сжимаю кулаки.

– Ну, ты действительно там будешь лишняя, – говорю я, стараясь звучать ровно. Не получается. Слова выходят сдавленными, злыми. – Снежа, я сейчас не в настроении.

Иду дальше, в коридор. Снежа не отстаёт. Бежит за мной, рыдает, размазывает по лицу слёзы и тушь. Переигрывает.

Она начала слишком много истерить. Слишком много плакать. Слишком много напряжения стало рядом с ней.

Она больше не радует. Не отвлекает от мыслей. Не справляется со своей ролью лёгкой, сладкой и ласковой отдушины. Начала права качать.

– Миша, – догоняет меня, хватает за рукав пиджака. – Если ты сейчас поедешь к Поздняковой один, без меня…

Голос дрожит. Она судорожно выдыхает.

Я резко останавливаюсь и оборачиваюсь к ней. Смотрю сверху вниз. Мне даже любопытно.

– То что? – спрашиваю глухо.

Молчит. Смотрит на меня, не моргая. По её щекам текут и текут новые слёзы, оставляя блестящие дорожки на коже. В её глазах мелькает страх страх, что ультиматум не сработает.

Я знаю, что она хочет сказать.

Она хочет сказать, что разорвёт помолвку. Что свадьбы не будет, но она боится, что я соглашусь.

Я смотрю на неё. На полупрозрачную рубашку, на очертания кружев. Ничего не чувствую. Только усталость и желание поскорее увидеть дочь.

– Я могу вас с Ксюшей подождать в машине, – наконец сдавленно говорит она, понимая что бессмысленно сейчас бросаться ультиматумами. – Ты заберёшь Ксюшу, и мы поедем домой. Я не буду мешаться.

– Знаешь, – говорю я, прищуриваясь. Снежана бледнеет. – Я вот совсем не понял, зачем моей дочери нападать на Позднякову. И вы ведь вроде как лучшие подружки. Она неужели тебе ничего насчёт этого не говорила?

Глава 43

Михаил

Шарюсь по карманам в поисках ключей от машины, но их не нахожу ни в пиджаке, ни в брюках. Ключей нет.

Я морщусь. Голова гудит. Язык прилип к небу, а взгляд все еще периодами размывается.

С тяжёлым вздохом откидываюсь на спинку сиденья и начинаю постукивать напряжённо, нервно кончиками пальцев по прохладной коже руля.

Возвращаться в дом, где сейчас, наверное, размазывает по лицу новые слёзы и сопли Снежана, я совершенно не хочу. Она опять предпримет попытку меня задержать.

И я почему-то почти уверен: ключи от машины она же и умыкнула. Спрятала. Маленькая, хитрая тактика.

Кстати, на мой вопрос, почему она была не в курсе планов моей дочери о нападении на Позднякову, она ответила, что ничего не знает. Мол, такими «планами» Ксюша с ней не делилась.

И смотрела при этом на меня слишком честными, слишком широко раскрытыми голубыми глазами.

Опять тяжело вздыхаю. Не выдерживаю духоты. Дёргаю ручку, неуклюже вываливаюсь из машины под вечернее небо.

Холодный воздух бьёт в лицо, щиплет кожу. Над головой – чёрное бархатное полотно, усыпанное яркими, ледяными звёздами.

Поднимаю лицо. И спрашиваю, тихо, сипло, себе под нос:

– И что мне теперь делать?

И небеса, как будто дожидаясь моего вопроса, отвечают мне немедленно. Не голосом с неба, а вибрацией в кармане брюк.

Я вздрагиваю. Торопливо, почти выронив, вытаскиваю телефон. Экран слепит в темноте. На нём крупными буквами: ЗАРАЗА ПОЗДНЯКОВА.

Губы сами растягиваются в кривую ухмылку. Что же это выходит, небеса решили поговорить со мной через Верочку? Ну что ж, я послушаю, что они мне сейчас скажут.

Принимаю звонок, прикладываю холодный пластик к уху.

– Что? – хриплю я.

– Вам нельзя за руль, Михаил Валентинович, – строго, без предисловий, заявляет она. Голос чёткий. – Признавайтесь, вы же пьяный.

– Ничего подобного, – бормочу я и сам слышу, как язык заплетается, становится ватным и непослушным. – Я совсем не пьяный.

– Я же слышу, Михаил Валентинович, что у вас язык заплетается, – сердито парирует Вера. Выдерживает серьёзную паузу, и я почти физически чувствую, как она там, на том конце, поджимает губы. Затем повышает голос на полтона выше, и в нём появляются металлические приказные нотки. – Я вам запрещаю садиться за руль пьяным.

Это уже слишком. Во мне вспыхивает знакомое острое возмущение.

– А ты кто такая, чтобы мне запрещать? – интересуюсь я, и сам слышу, что слова выходят медленными.

Приваливаюсь спиной к холодному боку машины, потому что и стоять мне тяжело.

– Я воображаемая мать ваших будущих детей, – говорит она. Старается говорить спокойно, но я слышу – у неё голос дрожит.

От гнева? Или не только? Кажется, я улавливаю в её интонациях что-то ещё. Беспокойство? Тревогу за мою безопасность на дороге? О, это так… мило.

– Воображаемая мать моих будущих детей, – медленно, растягивая слова, повторяю я за Поздняковой. И вздыхаю. – Это очень уважительная причина мне что-то запрещать, Позднякова.

Потираю переносицу и вновь смотрю на небо.

– Тогда я к тебе пойду пешком, – говорю я, глядя на звёзды. Они пляшут в моих глазах, расплываются в светящиеся круги. – Сейчас немножко отдохну и пойду пешком. Обещаю.

– Вы знали, что человечество давно изобрело такси? – ехидно спрашивает Позднякова. И, кажется, я даже вижу, как она зло прищуривается там, у себя в квартире, глядя перед собой на спящую Ксюшу. – Вам просто надо вызвать такси.

– Настоящие мужики на такси не катаются, – заявляю я с пьяной, глупой гордостью.

На той стороне воцаряется на несколько секунд недоумённое молчание. Затем слышу её разочарованное цыканье.

– Вот знаете, со стороны вы, Михаил Валентинович, создаёте образ человека умного, – говорит она, – но при более близком знакомстве выясняется, что вы, Михаил Валентинович, лишены определённых извилин в мозге.

– Позднякова, ты меня сегодня только и делаешь, что оскорбляешь, – раздражённо всхрапываю я. – То назвала мои «колокольчики» седыми, то теперь называешь меня тупым.

Делаю вдох.

– Я бы на твоём месте сейчас язычок бы немножко прикусила, – рычу я. – А то я сам сейчас сяду за руль, ты меня поняла?

Позднякова молчит. Я тоже молчу, прислушиваясь к тишине в трубке. Потом не выдерживаю и спрашиваю:

– Почему ты мне ничего не отвечаешь?

– Ну, я же язычок прикусила, – слышу я её голос, и у меня опять от ее голоса мурашки пробегают. – Как вы и велели.

– Вот то-то же, Позднякова.

Одно рукой придерживаю телефон у уха, а второй угрожающе трясу указательным пальцем перед невидимой поздняковой:

– Сразу видно, что давно тебя мужик не воспитывал.

И в этот момент чувствую недоброжелательное присутствие.

Отталкиваюсь плечом от машины и оглядываюсь.

С крыльца торопливо, почти бегом, спускается Снежана. Она накинула на плечи свою короткую чёрную курточку. Бежит ко мне босоногая. Очень беззащитный образ, но в то же время очень зловещий.

Я сбрасываю звонок Поздняковой, даже не попрощавшись. И начинаю в пьяной, лихорадочной спешке искать среди контактов сохранённые номера такси.

Пальцы меня не слушаются, толстые и неповоротливые. Надписи, строчки в телефоне пляшут и размываются перед глазами.

А Снежана уже совсем близко. Подбегает, и от неё волной накатывает знакомый сладкий яблочный парфюм.

– Любимый, – с придыханием шепчет она.

Мягко, но настойчиво обхватывает мои ладони своими. Её пальцы холодные, тонкие.

Я весь вздрагиваю от её нежного, но цепкого прикосновения. И где-то в глубине груди, под слоями похмелья и раздражения, вспыхивает искорка страха перед этой хрупкой, красивой, непредсказуемой девочкой.

Могла ли она подговорить мою дочь на нападение?

– Любимый, – повторяет она, и в её голосе теперь нет слёз, только тихая, почти святая покорность. – Извини, я была не права.

Снежана слабо и печально улыбается. Её лицо в свете уличного фонаря кажется фарфоровой маской, но в огромных голубых глазах проскальзывает тихое, девичье отчаяние перед моей мужской жестокостью, холодностью, невниманием.

И этот взгляд… Чёрт возьми, теперь вместо страха и холодного подозрения я чувствую в груди острый, ядовитый укол вины.

Она ведь просто хочет любви и внимания от своего любимого буки «Мишеньки».

– Я тогда буду ждать вас с Ксюшей тут, – говорит она тихо, всё так же вглядываясь в мои глаза, будто пытаясь прочитать в них свое будущее.

И вина в моей груди разрастается, пускает корни. К вине добавляется тягучая, противная жалость.

Снежана, моя невеста, будет вынуждена сидеть одна в этом пустом, проклятом доме, полном теней прошлого, и ждать, когда я вернусь к ней с моей сумасшедшей дочерью.

– И я, правда, ничего не знала о том, что Ксюша решит напасть на Позднякову, – шепчет Снежана, не отрывая взгляда. Её губы слегка дрожат. – Ты мне веришь, Миша?

Голос её становится ещё тише, ещё беззащитнее.

Я закрываю глаза на секунду. В голове – каша.

– Если бы ты знала о желании… зарезать Позднякову, – с трудом выдавливаю я, – то ты бы… да ты бы рассказала мне. Я так думаю… надеюсь…

– Конечно, рассказала бы, – она тут же, быстро кивает. – Я же люблю тебя, Миша. Я не хочу, чтобы с тобой или с Ксюшей случилось что-то плохое.

Она сжимает мои руки крепче. Её ладони стали чуть теплее.

– Раз ты мне веришь, то и я должна тебе доверять, – говорит она с какой-то новой, недетской серьезностью. – Я отпускаю тебя к Поздняковой.

И прежде чем я успеваю что-то промычать в ответ, она ловким движением вытаскивает из кармана курточки связку ключей. Моих ключей от моей машины. Они зловеще поблёскивают в её тонких пальцах.

Зрительного контакта она не разрывает. Смотрит мне прямо в глаза, вкладывая холодные ключи в мою ладонь.

– Ты можешь ехать, – говорит она. И повторяет, как заклинание: – Я тебе верю, Миша.

Я смотрю на ключи. Потом на лицо Снежаны. На эту смесь покорности, хитрости и настоящего страха потерять меня. Мозг, отяжелевший от алкоголя и эмоций, медленно обрабатывает вербальную и невербальну информацию.

– Я… такси вызову, – наконец выдавливаю я, опуская взгляд на экран смартфона. – Позднякова права, а то Ксюша ещё и без отца останется, а ты… – я поднимаю взгляд на Снежану, – без свадьбы и жениха. Ты ведь этого не хочешь?

– Не хочу, – шепчет она и, встав на цыпочки, быстро-быстро целует меня в уголок рта. Её губы мягкие и липкие от блеска. – Мы всё наладим.