Текст книги "Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 19 страниц)

Глава 50

Я разливаю кофе по чашкам из белого фарфорового кофейника с тонким длинным носиком. Пар поднимается тонкими струйками, пахнет жжёным сахаром и корицей. За окном уже вовсю светит солнце, блики прыгают по столешнице, по хрустальной вазочке с клубничным вареньем и тарелке с блинами.

Ксюша на меня не смотрит.

Она сидит, сгорбившись, и нервно ковыряет ногтем угол стола. Губы искусанные, припухшие, взгляд направлен куда-то между тарелкой со свежими блинчиками и банкой клубничного варенья. Волосы растрёпаны, на щеке – розовая полоска от подушки.

Михаил же невозмутим.

Он сидит напротив меня. Рукава мятой рубашки закатаны, открывая мощные предплечья. И он чинно, по-профессорски, поедает яйцо всмятку.

Маленькой ложечкой он аккуратно ныряет вглубь, зачерпывает жидкий, оранжевый, маслянистый желток вместе с кусочком нежного белка. Отправляет в рот. Медленно жуёт. Прикрывает глаза от удовольствия.

Максим с нами так и не сел.

Он стоит у окна кухни, привалившись пятой точкой подоконнику. Ноги скрещены, руки тоже. Белая футболка обтягивает грудь, которая за этот год в Болгарии стала шире.

Видимо, начал ходить в тренажёрный зал.

Русые волосы чуть длиннее, чем я привыкла, падают на лоб. Он смотрит напряжённо: то на Ксюшу, которая усиленно делает вид, что она тут просто декорация, то на Михаила, который с наслаждением выскребает последние остатки яйца.

Наконец, Максим не выдерживает.

– Значит, она тебя пыталась убить? – Голос у него низкий, с хрипотцой. Он не кричит, но от этого вопроса у меня по спине бегут мурашки. – Убить и абортировать, – он кривится, – а ты вместо того, чтобы вызвать полицию…

Он делает паузу, смотрит на меня в упор. Серые глаза недоуменные и обеспокоенные:

– Ты её... накормила и спать уложила? Так, мама?

Я тяжело вздыхаю. Отставляю кофейник в сторону, он глухо стукается о столешницу. Придвигаю две чашки – одну к Михаилу, другую к Ксюше. Ксюша дёргается, будто я её ударить собралась.

– Максим, – начинаю я, но он меня перебивает.

– Потом пришёл он. – Максим резко указывает рукой на Михаила. Тот как раз доедает яйцо, аккуратно кладёт ложечку на блюдце и тянется к салфетке. – Вместо того чтобы отправить его вместе с дочкой-психопаткой восвояси, ты... – Максим шумно выдыхает. – Ты его тоже накормила и спать уложила?

– Ну, я бы не сказал, что она меня прямо уложила спать, – вдруг подаёт голос Михаил.

Я стреляю в него взглядом. Он вытирает уголки рта салфеткой, комкает её и кладёт на стол. Совершенно невозмутим. Доволен, как сытый медведь.

– Она бросила меня на полу кухни, – продолжает он, и в голосе проскальзывают нотки обиды. – И ушла спать.

Он отставляет рюмку-подставку с пустой скорлупой в сторону.

– А потом я, – Михаил поднимает на Максима глаза, в тёмных глазах пляшут искры лукавства, – храбро и коварно пробрался к ней в спальню. И лёг к ней под бочок.

Я делаю глоток кофе. Обжигаюсь. Горько.

– Миша, – внутри у меня начинает клокотать, – я же тебя просила быть серьёзным.

– И ты его не выгнала, – уточняет Максим, и брови его ползут вверх, – когда он залез к тебе в кровать... голым?

– Я был в трусах, – спокойно, даже с достоинством, отвечает Михаил.

Он тянется к стопке блинчиков, левой рукой, той, что ближе к тарелке. Аккуратно отделяет верхний, самый румяный, складывает его вчетверо, макает в варенье и отправляет в рот.

– Мужчина в трусах, – жуя, добавляет он, – не считается голым.

– Да ты что? – Максим вскидывает бровь, и в голосе появляется опасная, ехидная нотка. – А если бы я в одних трусах залез в кровать к твоей дочери?

Михаил перестаёт жевать.

С набитым ртом он медленно, очень медленно, разворачивает голову в сторону Максима. Жуёт. Проглатывает. Взгляд тяжёлый, ревнивый.

– Это моя дочь, – бубнит он с нажимом.

– А это моя мать, – отвечает Максим.

Михаил апивает кофе. Маленький глоток, ещё один. Ставит чашку на блюдце с едва слышным звоном.

– Это совершенно другая ситуация, – произносит он наконец.

– Ха! – Максим коротко, зло смеётся. – Другая ситуация. Хотел бы я посмотреть на твоё лицо, если бы ты зашёл в спальню к дочери, а там я в одних трусах обнимаю Твою дочь.

Я перевожу взгляд на Ксюшу.

Она сидит красная, как тот помидор. Красная шея, красные уши, красные щёки. Она не знает, куда себя деть. Хватает капюшон своей серой толстовки и натягивает его на голову, пытаясь спрятаться. Ткань натягивается, скрывая её лицо.

Потом, через секунду, она так же резко стягивает капюшон обратно на плечи, смущённо трёт нос и хватается за чашку с кофе. Прячется за фарфором.

Михаил смотрит на Максима с прищуром.

– Ты мою дочку знаешь всего час, – в его голосе прорезается настояща отцовскя ревность, – а уже собрался лезть к ней в кровать?

– А по твоим словам, у тебя с моей мамой ничего не было и нет, – легко парирует Максим, ухмыляясь, – но ты всё равно проснулся в её кровати в одних трусах.

Он делает паузу, наслаждаясь моментом.

– И я должен во весь этот бред поверить? – Максим качает головой. – Ты хотя бы имей смелость признать, что встречаешься с моей матерью.

– Милый, – наконец подаю я голос.

Голос мой звучит устало, но твёрдо. Максим переводит взгляд на меня.

– Миша не врал, когда говорил, что между нами ничего не было и нет. – Я смотрю сыну прямо в глаза. – Вся эта ситуация – лишь результат нескольких... недоразумений.

Я аккуратно откусываю уголок сложенного блинчика. Сладко, маслянисто, тает во рту.

– И вообще, – добавляю я, прожевав, – у Михаила есть невеста. У него скоро свадьба.

– Всё верно, – кивает Михаил. – У меня есть невеста. – Он поворачивается к Максиму. – А у твоей мамы есть какой-то... Юрочка.

– Какой-то Юрочка? – Максим медленно выдыхает. – Этот Юрочка мой отец.

Михаил перестаёт жевать.

– Ты ещё и жениться собрался? – добавляет Максим, глядя на меня с новым приливом возмущения.

– Так, – Михаил откладывает надкусанный блинчик и с размаху бьёт своей широкой ладонью по столу.

Чашки подпрыгивают, моя чайная ложка падает на пол. Ксюша вздрагивает и вжимает голову в плечи.

Михаил переводит на меня сердитый, даже возмущённый взгляд.

– А с этого момента, пожалуйста, поподробней, – чеканит он. – Что значит «Юрочка» – это его отец? То есть Юрочка – это твой бывший муж?

Он смотрит на меня в упор, и в этом взгляде я читаю что-то новое. Не насмешку, не высокомерие. Абсолютное, чистое, мужское непонимание.

– Разве Юрочка – это не твоя новая большая любовь, с которой вы очень любите... остренькое? – В его голосе появляются ядовитые, ревнивые нотки. – Ты зачем меня обманула?

– А я тоже им не верю, – тихо, но отчётливо подаёт голос Ксюша.

Мы все трое поворачиваемся к ней. Она смотрит на Максима испуганными, но упрямыми глазами. Чашку с кофе она сжимает крепко-крепко.

– Что между ними ничего нет, – поясняет она. – Но, – она делает маленький глоток кофе, морщится, – у папы правда есть невеста. Её зовут Снежана.

Максим смотрит на неё. Ксюша под его взглядом краснеет ещё сильнее, но не отводит глаз.

– И она... – Ксюша запинается, но заканчивает: – И она моя подруга.

На кухне повисает пауза. Слышно, как за окном чирикают воробьи. Как капает вода из кран.

Кап-кап-кап. Надо бы вызвать сантехника. Или заставить Мишу чинить кран? Интересно, он умеет?

– Ты зачем меня с Юрочкой обманула? – Михаил снова смотрит на меня.

Снежана его сейчас совершенно не интересует.

Он подаётся в мою сторону, наклоняется через стол, чтобы глубже заглянуть в мои глаза. Чтобы не упустить ни тени, если я снова солгу. От него пахнет кофе, блинчиками и вареньем.

– Ты что, – говорит он тихо, почти шёпотом, – хотела, чтобы я тебя заревновал? После того, как я тебя в твоём кабинете отшлёпал?

Я замираю.

Я чувствую, как жар заливает мои щёки, шею, уши. Воздух в лёгких кончается.

Миша резко замолкает.

До него доходит. Он понимает, что ляпнул лишнего перед моим сыном

– Миша, – шиплю я, и голос мой дрожит от ярости и стыда. – Я тебя прибью. Честное слово.

– Я не виноват, – шепчет он в ответ, виновато и как-то по-детски. – Я ещё не протрезвел.

Максим у окна делает глубокий вдох и такой же шумный, глубокий выдох. Смотрит перед собой, в одну точку, но я вижу, как под загаром проступает румянец. Он дико смущён. Ещё бы.

Он трёт лоб ладонью, потом проводит рукой по волосам, взъерошивая их.

– Так, ладно, – наконец выдавливает он. Голос тихий, севший. – Я сделаю вид, что ничего этого не слышал.

– И ты, кстати, Миша, – я тоже подаюсь к нему ближе, наклоняюсь через стол, и шепчу почти ему в ухо, – заревновал.

Михаил снова откусывает от блинчика. Медленно жуёт, прищурившись на меня. Проглатывает.

– Как я могу тебя ревновать, – говорит он с набитым ртом, – если между нами ничего не было и нет?

– Так, – Максим машет на нас рукой, отворачивается к окну, потом резко разворачивается обратно. – С этими всё понятно.

Он переводит строгий, тяжёлый взгляд на Ксюшу. Та тут же опускает глаза в чашку с кофе, будто надеется там утонуть и исчезнуть

– Ты лучше мне скажи, – голос Максима звучит низко и серьёзно, без тени недавнего смущения, – ради чего ты вдруг решила напасть на мою маму с ножом? Какая причина?

Ксюша вздрагивает всем телом. Чашка в её руках мелко дрожит.

– Из-за подруги, что ли? – добавляет Максим, и в его голосе звучит догадка.

Ксюша поднимает на него ошарашенный взгляд. Меня пугают ее широко раскрытые отчаянные глаза.

Похоже, мой проницательный мальчик попал в точку...

Глава 51

– Взять нож, подкараулить Веру... – Ксюша смотрит на кончики своих пальцев, которые мелко-мелко дрожат, и едва слышно добавляет: —...было

Ксюша не врёт. Я вижу это по её сведённым судорогой плечам, по тому, как она вжимает голову, будто ожидает удара.

Максим застыл у окна. Он неотрывно наблюдает за Ксюшей. Взгляд у него сейчас – тяжёлый, рентгеновский.

Михаил молчит.

Его напускная беззаботная невозмутимость исчезла. Сейчас он угрюм и напряжён, смотрит на дочь исподлобья. Лицо каменное, только желваки на скулах перекатываются. Пальцы правой руки мерно постукивают по столешнице: напоминает дочери о своём присутствии.

– Но... – Ксюша шмыгает носом, трёт покрасневший кончик, украдкой смотрит на меня и тут же пристыженно и виновато отводит взгляд. – Снежана, да... боялась появления малышей.

Она запинается на слове «малышей».

– То есть ты хочешь сказать, – слова Михаила медленны и чёткие, – что Снежана тебя надоумила напасть на Веру и потыкать её в живот?

Он прищуривается на дочь.

– Я правильно понимаю?

Ксюша дёргается, будто он ударил. Она хватает край капюшона и натягивает его на голову. Ткань скрывает ее лицо.

– Ну, не совсем, – лепечет она из капюшона. – Она хотела... как-нибудь решить эту проблему. Хотела что-нибудь придумать.

Она затягивает шнурок на капюшоне, и тот стягивается вокруг её лица, обрамляя его, как кукольный капор.

– А я всё придумала... и не стала говорить. Просто решила действовать.

Она переводит взгляд на отца. Глаза блестят от слёз.

– Подумала, что нужно быть решительной и смелой. И ничего не бояться.

– Не бояться убить человека и сесть в тюрьму? – уточняет Михаил.

Его мрачный голос вздрагивает всего на мгновение, но я слышу тихий, едва уловимый испуг за судьбу дочери.

– Ксюша... ты чем думала?

Ксюша вдруг сдёргивает капюшон с головы. Её лицо – красное, злое, отчаянное. Она подаётся вперёд, к отцу, и выпаливает громко:

– Папа, я люблю Сашу!

Мы с Максимом удивлённо переглядываемся. Слишком резкий поворот. Слишком неожиданный. Только что говорили о ноже, о нападении, о тюрьме и вдруг «я люблю Сашу».

Михаил теряется под напором дочери. На секунду разглаживаются складки меж его бровей, как приоткрывается рот в немом вопросе.

– Какой, мать твою, Саша? – выдавливает он наконец.

Но Ксюшу уже понесло. Её прорвало, и остановить этот поток невозможно.

– Ты не понимаешь! – Она вскакивает со стула, обхватывает себя руками, будто ей холодно. – Если ты не будешь со Снежкой... то и мне не быть с Сашей!

На глазах наворачиваются крупные слёзы. Они срываются с ресниц и катятся по щекам. Ксюша шмыгает носом, размазывает слёзы ладонью.

– Вот чего я боялась, – шепчет она, глядя куда-то в стену. – Вот и всё. Боялась потерять Сашу.

– Саша, – задумчиво повторяет Михаил.

Он поднимает на Ксюшу шокированный и возмущённый взгляд. Его брови ползут вверх.

– Брат Снежаны, что ли?

Ксюша разводит руки в стороны – жест отчаяния и беспомощности.

– Вот видишь! Ты бы был против, чтобы мы были с Сашей. А Снежана обещала... – голос срывается, но она берёт себя в руки, – обещала, что сможет уговорить тебя. Чтобы мы с ним поженились.

Брови Михаила ползут дальше вверх по лбу. В глазах разгорается пламя отеческого возмущения, замешанного на ревности.

Он медленно, опершись рукой о край стола, поднимается.

– Вот уж из-за этого придурка, – голос низкий, вибрирующий от сдерживаемой ярости, – я тебя замуж не отдам.

– А Снежка бы тебя уговорила! – Ксюша вскидывает лицо к отцу, не отступая ни на шаг. – Уговорила бы, если бы не было у тебя Веры!

Она резко и обвиняюще скидывает руку в мою сторону.

– А сейчас, конечно, она тебя ни на что не уговорит.

– То есть… – Максим решает вмешаться.

Он отталкивается от подоконника, делает шаг в центр кухни.

– Ты напала на мою маму... ради любви?

Ксюша вздрагивает всем телом. Смотрит на Максима растерянно, будто в первый раз видит. Моргает несколько раз, и я замечаю, как краска медленно заливает её щёки от подбородка до самых корней волос.

Она отворачивается. Вздыхает.

– Да.

– Ты дура совсем, что ли? – Максим ухает.

Ксюша тут же переводит на него возмущённый взгляд. Ноздри раздуваются, губы сжимаются в тонкую линию.

– Это не любовь! – Максим решительно шагает к ней, тычет пальцем в её сторону, и я даже не успеваю вмешаться. – Ты просто чокнутая баба, вот и всё!

– А ты просто завидуешь, что тебя никто так не любил! – выпаливает Ксюша.

– Да, слава богу, что меня никто так не любил! – повышает голос Максим. – Я бы предпочёл, чтобы меня любили так, чтобы моя любимая, вместо того чтобы кидаться в тёмном подъезде на чужую мать с ножом... пришла ко мне и поделилась своими чокнутыми планами!

Он переводит дыхание, но не останавливается. Его несёт.

– Да и вообще... – он зло щурится на Ксюшу, – со мной бы тебе, например, вообще не стоило бы переживать о том, будем мы вместе или не будем. Разрешит тебе папочка быть со мной или нет.

Он указывает широким жестом на офигевшего Михаила.

– Потому что твой папочка, – Максим делает паузу, – пошёл бы в эротическое пешее, если бы я тебя любил. И тут бы я решал – будем мы вместе или нет. А не папочка.

Ксюша открывает рот, но Максим не даёт ей вставить ни слова.

– Поэтому ты бы даже и не подумала хвататься за нож ради меня!

– А ты зря недооцениваешь папочку, – медленно разворачивается в сторону Максима Михаил.

Голос его звучит угрожающе, но Максима этим не проймёшь.

– Ой, да брось, – Максим тоже разворачивается к нему и щурится. – Если мужик хочет быть с женщиной, то он будет с женщиной. И на остальных… на папочек, мамочек, бабушек, дедушек, дядечек, тётечек ему наплевать.

Он вновь разворачивается к молчаливой, ошарашенной Ксюше. Та стоит, вжав голову в плечи, и смотрит на него снизу вверх огромными глазищами.

– Что это за мужик такой? – Максим почти кричит. – Что это за мужик, которому надо разрешать быть с тобой? Которому надо разрешать любить тебя?

Он сглатывает, чтобы перевести дыхание, а затем его возмущение становится громче:

– Что вы, вообще, устроили со своими жизнями?! Один женится на той, кто ему в дочери годится, но при этом просыпается в кровати с другой, а потом устроивает заигрывания за завтраком в присутствии ее сына…

– Теперь ты меня решил повоспитывать?! – подает голос Михаил и сжимает челюсти, но Максим игнорирует его.

– Вторая ради какого-то соплежуя готова человека убить! – мой сын разводит руки в стороны. – Верещит о любви, но почему-то этого любимки сейчас и нет рядом! Почему?!

– Его тут нет, потому что я ему так и не позвонила! – шипит Ксюша.

– А почему не позвонила? – Макси хмыкает. – Тоже от большой любви, Ксюша?

Та распахивает глаза и ей совершенно нечего ответить.

Она придумала любовь к брату Снежаны.

Придумала, чтобы забыть о смерти мамы. Только истина в любви в том, что она не забывает.

Она помнит и оберегает.

Если бы вчера Ксюша перед встречей со мной помнила о маме, то она бы не стала кидаться на меня с ножом, но она отвернулась от матери.

Однако… свет этой вечной безусловной любви к ребёнку всё же вернулся к ней через меня. Через мои пельмени и через мои объятия.

Пусть Ксюша ещё этого не поняла, но её душа спасена, а Снежка… Снежка лишилась подруги. В этом я уже точно уверена.

Это её первая серьезная потеря, но потеряет ли она Мишу? Вот в чём вопрос.

Глава 52

– Какую же мы ерунду-то наворотили, доча, – медленно выдыхает Михаил.

Он опускается обратно на стул. Подпирает лицо кулаком и смотрит перед собой куда-то в район хлебницы с булками. Вид у него совершенно убитый.

Ксюша переводит взгляд с отца на Максима, а потом она делает шаг к нему.

– Ты просто хвастун! – заявляет она с вызовом. – Хвастаешься, набиваешь себе цену. Что-то я сомневаюсь, чтобы ты так стал бороться за меня. Все вы любите повыпендриваться!

Она подбоченивается.

– А что, удобно? Хвост распушил – и никакой ответственности. И ещё жизни поучаешь.

Максим смотрит на неё долго и пристально, а потом переводит взгляд на Михаила. То все так сиди и подпирает щёку ладонью.

– Короче, – говорит он, и голос его звучит ровно и деловито, – сегодня вечером твоя дочь идёт со мной на свидание.

Он поправляет ворот белой футболки и, не глядя на ошарашенную Ксюшу, выходит из кухни. Его шаги уверенно удаляются в сторону гостиной.

– Ни на какое свидание я с тобой не пойду! – кричит ему вслед Ксюша. – Ты меня понял? Потому что у меня парень есть!

– С этой минуты у тебя нет парня! – гаркает из глубины квартиры Максим.

– Так я не понял... – Михаил медленно приподнимается со стула.

О, до него дошло. Миша у нас немного тугодум.

В принципе, у меня теперь нет вопросов, как Снежке удалось охмурить этого глупого, потерянного после смерти жены мужика.

Миша оглядывается на меня. В его тёмных глазах горит смесь возмущения, ревности и полного офигения.

– Я не ослышался? Твой сын сейчас самым наглым образом позвал мою дочь на свидание?

Я массирую переносицу пальцами. Пальцы пахнут кофе и клубничным вареньем. Закрываю глаза на секунду.

Пусть я сейчас выказываю Мише вселенскую усталость, но я радуюсь. Если мой Максим заинтересовался Ксюшей, то он с концами вернется из Болгарии. Во всём надо искать плюсы и всегда надо быть на позитиве.

Я потом, возможно, внукам буду рассказывать, как их мама хотела меня порешить в подъезде, и буду много и зловеще смеяться.

– Миша, ты, главное, помни: в моём доме очень простые правила. В квартире не драться. Драться только на улице.

– То есть ты не против того, что твой сынок так резво решил окрутить мою дочь? – в его голосе отцовское негодование зашкаливает.

Я убираю руку от лица. Смотрю прямо в его удивлённые, сердитые глаза.

– Ну... если не ты, – я выдерживаю многозначительную паузу, – то хотя бы он вправит твоей дочери мозги.

Я смотрю ему прямо в глаза.

– Вот ты не справился с этой задачей.

Глаза Михаила темнеют. Он пристыжённо отворачивается, накрывает лицо широкой ладонью. Медленно выдыхает. Весь сникает, будто из него выпустили воздух.

– И опять я не могу с этим поспорить, – глухо доносится из-под ладони.

Он резко убирает руку, поднимается со стула. Расправляет рукава мятой рубашки, застёгивает манжеты. Края рубашки заправляет в брюки. Движения чёткие, почти автоматические.

Выходит из кухни.

– Ты всё-таки надумал драться с моим сыном?

Михаил оглядывается в дверях. В его взгляде проскальзывает усталость и какая-то обречённая решимость.

– Нет. Я поеду побеседую с моей невестой.

Он криво усмехается одними уголками губ.

– Мне очень интересно, как она хотела решить проблему нашей двойни.

– Вряд ли что-то хорошее, – усмехаюсь я и тянусь за последним блинчиком.

Он самым румяный, самый аппетитный, с хрустящими кружевными краями.

– У тебя хороший аппетит, – вдруг говорит Михаил.

Я замираю с блинчиком в руке. Жду подвоха. Сейчас он скажет что-нибудь про мой возраст, про то, что пора бы уже следить за фигурой, про то, что «в твои годы, Позднякова тебя от блинчиков разнесёт как бегемота...».

Но он говорит:

– И поэтому я почти сам поверил, что ты ждёшь от меня двойню.

Я смотрю на него. Краснею и не дышу, но я прикусываю кончик языка и беру себя в руки:

– Миша, – я макаю блин в варенье, – двойня от тебя... это же какой-то ужастик, честное слово.

– И я почти готов тебе устроить этот ужастик, – отвечает мой босс.

И исчезает в прихожей.

Капля клубничного варенья падает с блинчика прямо на отворот моего халата.

Вот теперь я позволяю себе покраснеть от души. Аж уши горят.

– Я на тебя Гошу натравлю! – доносится из гостиной голос Ксюши. – Уж если кто тут альфа-самец, так это он!

– Гоша спит! – отвечает мой попугай Ксюше из своего логова.

– Михаил! – кричит Максим, игнорируя Ксюшу. – А у тебя есть контакты этого самого Саши?

Пауза.

– Я в курсе, где он живёт

– Тогда будь добр поделись со мной этой информацией.

– Это ещё зачем?

– Я же должен брату вашей невесты официально и с глазу на глаз объявить, что с Ксюшей у него всё кончено.

– Слушай, Максимка, ты ведь правда сейчас нарываешься на мой отцовский кулак.

– Только на улице, а то мама будет кричать.

В кухню возвращается растрёпанная, злая Ксюша. За ней, шумно хлопая крыльями, влетает Гоша и приземляется мне на плечо. Я машинально сую ему в лапу заранее приготовленный кусочек яблока.

– Р-ррр-разбудили, – жалуется он мне в ухо.

– Вот сволочи, – чмокаю Гошу в клюв, – но ты прости их. Они просто дураки немного, вот и шумят.

– Приструните своего сына! – Ксюша сдувает волосы со лба. Волосы разлетаются, открывая раскрасневшееся лицо. – Он совсем охамел!

– И не подумаю, – жую блин и прищуриваюсь на неё.

Клубничное варенье тает на языке, смешиваясь с тонким, маслянистым вкусом блинного теста.

– Ты сама виновата. И знаешь, я из тех матерей, которые позволяют мальчикам проявлять свой характер и упрямство, – слизываю варенье с уголку рта и хитро улыбаюсь. Шепотом говорю, – но тебе же понравилось как он тебя позвал на свидание.

– Тогда… Тогда, – Ксюша задыхается от возмущения и резко садится за стол напротив меня, – тогда… вас мой папа тоже нравится!

– Нр-ррр-равится, – повторяет за ней предатель Гоша и грызет яблоко. – А я… – он правым глазом смотрит на Ксюшу, – в шоке.