Текст книги "Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Глава 8

Шагаю по коридору и крепко сжимаю косметичку так сильно, что суставы ноют от перенапряжения..

Медленно выдыхаю, и выдох получается прерывистым, свистящим. Стискиваю зубы так сильно, что мышцы на висках пульсируют болью.

Я злюсь. Очень.

Никакой эйфории, никакого трепета от повышения. Только чистая, концентрированная, лютая ненависть к Михаилу Валентиновичу. Она горит в груди. Нет! Полыхает!

Вот что имеют ввиду молодые, когда говорят “пукан горит”.

Я, конечно, подозревала, что наш босс тот еще фрукт, но не думала, что при личном знакомстве окажется таким гадким, мерзким, отвратительным козлом, которому хочется все рога пообломать и запихать… в пукан!

Так яростно топаю к лифтовой площадке, что стук моих каблуков – невысоких, строгих, черных – гулко расходится эхом по пустому коридору, отражаясь от глянцевых стен и натяжного потолка. Бум-бум-бум.

Ух, я ему покажу. Я не просто выведу наш отдел логистики на новый уровень.

Нет!

Я запущу его прямо в космос!

А потом, после новых рекордов и головокружительного роста, я зайду в кабинет Михаила Валентиновича.

Стучать не буду.

Просто войду. Кину на его идеальный дубовый стол заявление об увольнении. И тогда он… о, тогда он действительно испугается.

Он поймет, что потерял не просто сотрудницу-женщину. Он потерял идеального руководителя, нацеленного на рост, на прорыв, на рекорды, а таких управленцев надо еще поискать.

Он будет умолять меня остаться, родумать, предложит тройную зарплату. А я буду тверда.

Скажу «нет» и уйду. А может, устроюсь к нашим конкурентам. О, да! Так и поступлю!

И тогда Михаил Валентинович, этот седой мачо, точно всплакнет. Нет, он разрыдается горючими слезами и начнет вырывать клочьями седые волосы – и на голове, и на груди. От отчаяния.

Я даже не замечаю, как захожу в лифт, как жму кнопку шестого этажа, как смотрю на свои отражение в зеркальных стенках – раздутые ноздри, яркие пятна на щеках, глаза, горящие мрачным огнем. Лифт плавно опускается, а в голове уже роятся планы мести, грандиозные и прекрасные.

Выхожу.

Мои каблуки снова начинают свою барабанную дробь по кафели. Возле двери в отдел логистики я натыкаюсь на Ольгу.

Она тут же суёт мне в руки бумажный стаканчик, от которого веет терпким, горьковатым ароматом свежесваренного кофе.

– На, держи. И я себе взяла, – говорит она, делая глоток из своего стаканчика.

– Оля, ты меня бросила, – выдавливаю я, принимая кофе. Голос звучит обиженно, по-детски. Чёрт. – Взяла и бросила!

Ольга приобнимает меня одной рукой. От неё пахнет дорогим парфюмом – пионы и что-то пудровое.

– Это было тактическое отступление, дорогая, – фыркает она. – И я Мишу адекватно могу воспринимать только минут пять.

Она мягко, но решительно толкает дверь плечом и втягивает меня за собой в кабинет.

Наш отдел. Просторное помещение, залитое холодным светом люминесцентных ламп. Семь рабочих столов, заваленных бумагами, мониторами, кружками.

Мои коллеги тихо и сосредоточенно копошатся за мониторами. На стук двери и наше появление отзываются лишь беглыми, отвлечёнными взглядами и вновь погружаются в экраны.

Только Аркаша, длинный, тощий, вечно взъерошенный, что сидит за соседним с моим столом у окна, говорит по телефону что-то тихое, но напористое.

– …Нет, вы слушайте, фуры из Красноярска должны были быть здесь ещё вчера! Какие «завтра»? В договоре чёрным по белому… Да-да, именно сегодня!

Он видит нас, кивает и продолжает своё нытьё в трубку. Да, именно нытье. Он плачется, а не требует.

Аркаша вздыхает, прощается и кладет трубку.

Ольга выходит на середину кабинета, звонко стучит ногтем по своему стаканчику. Этот тихий заставляет всех вздрогнуть и оторваться от дел.

– Так, народ! Все внимание на меня! – объявляет она своим чётким, громким голосом, не оставляющим места для непослушания. – У меня важная новость.

– Нам повышают зарплаты? – тут же доносится из дальнего угла голос Ивана, пухленького, лысеющего логиста с вечно печальными глазами.

Ольга недовольно зыркает на Ваню. Это взгляд, от которого вянут цветы. Ваня Затыкается.

– Я ухожу. В бессрочный отпуск домохозяйки.

В кабинете повисает тишина, нарушаемая лишь гулом системного блока.

– А теперь главное, – Ольга делает театральную паузу и широким жестом указывает на меня. – Вашим новым начальником отдела логистики будет… Вера Николаевна.

Я делаю шаг вперед, к Ольге. На вдохе приподнимаю подбородок, пытаюсь поймать на лице выражение спокойной уверенности. Получается, наверное, как у кота, которого только что вытащили из тазика с водой.

Замечаю, как по лицам коллег пробегает волна эмоций. Сначала недоумение. Потом растерянность. Потом… Аркаша смотрит на меня так, будто Ольга только что объявила о введении обязательных утренних танцев. В его глазах читается явное, жирное недовольство.

Ну да, конечно. Он-то, наверное, думал, что больше подходит на роль главы. Мужик же.

Жизнь, Аркаша, несправедлива. Добро пожаловать в мой мир, а миром правят самодуры, как наш босс.

– Вот, честное слово, – снова вздыхает Иван, уже не отрываясь от монитора, где открыта какая-то таблица. – Лучше бы зарплату повысили. Начальники меняются, – он щёлкает мышкой, – а суть остается прежней.

Меня будто толкают между лопаток. Голос звучит сам по себе, чуть резче, чем я планировала:

– Чтобы добиться повышения зарплаты, Иван, для начала стоит доказать Михаилу Валентиновичу, что вы его стоите.

В кабинете снова тишина. Все смотрят на меня. Аркаша презрительно хмыкает.

– Ну, вы-то уже всё доказали, – раздается тонкий, чуть насмешливый голосок.

Это Аня Короткина, младший логист, хрупкая блондинка с большими наивными глазами, которая сейчас смотрит на меня с хитрющей улыбочкой. Она закусывает губу, чтоб не рассмеяться, и открывает свой розовый ежедневник.

Внутри всё закипает. О, этот намёк. Этот прозрачный, гаденький намёк на то, как я «заслужила» своё повышение. Прямо вот сейчас бы вскочить, заорать, ткнуть её носом в мои отчёты, в мои бессонные ночи…

Но я – начальник. Начальник не орет. Начальник действует.

– У меня на наш отдел очень большие планы, – говорю я ровно, скрывая дрожь в голосе под маской холодной решимости. – И да, – добавляю, обводя взглядом оживившихся коллег, – я тоже была бы не против повышения зарплаты. И у меня есть план, как нам этого добиться.

Глаза загораются. Даже у Аркаши появляется искорка интереса. Даже Иван отрывает взгляд от экрана.

– Но для этого, – продолжаю я, делая паузу, – нам всем придется очень, очень хорошо поработать.

– Вот этот настрой мне нравится! – одобрительно хмыкает Ольга, делая последний глоток кофе и сминая стаканчик. Она бросает его в урну у двери с баскетбольной точностью. – Ну что, Вера? Давай устроим тебе переезд. С твоего старого рабочего места – в твой новый, прекрасный кабинет руководителя.

– Да я сама… – начинаю я, но Ольга уже марширует к моему столу у окна.

– Ты лучше пустую коробку найди.

Я иду за ней, чувствуя себя немного нелепо. Мой стол… Он такой родной…

Ольга уже хватает со стола какую-то рамку. Овальную, серебристую. Я её не узнаю. У меня на столе стоит прямоугольная, деревянная рамка с фотографией сына…

Сердце вдруг делает нелепый кульбит. Нет. Не может быть.

Ольга замирает с рамкой в руках. Она смотрит на фотографию, потом медленно, очень медленно переводит на меня взгляд.

Её бровь ползёт вверх. На её лице расцветает удивление, а потом – понимающая, озорная ухмылка.

Предчувствие, острое и нехорошее, сжимает горло.

Я торопливо подхожу, заглядываю…

Это та самая, проклятая фотография с корпоратива. Та, что сделала Алиса. Та, что она отредактировала.

Мы с Михаилом Валентиновичем. Он – мрачный, хмурый, с тяжелой рукой на моем плече. Я – смотрящая на него снизу вверх, с выражением загнанной мыши. И вокруг нас – розовая рамочка в форме сердца. И летающие сердечки. И блёстки. Много блёсток.

– А вы, оказывается, миленько вместе смотритесь, – произносит Ольга, и в её голосе звучит неподдельное веселье. Она наклоняется ко мне, переходит на шёпот, – Вера, я не знала, что ты… того… влюблена в нашего Мишу.

Она хмыкает, качая головой.

– Надеюсь, это тебе не помешает с ним работать, – она снова смотрит на фото, – но все равно фотография вышла очаровательной, конечно.

Я отставляю стаканчик с остывшим кофе на стол, выхватываю фотографию из пальцев Ольги. Не говоря ни слова, я разворачиваюсь на каблуках и выхожу из кабинета. Слышу:

– Вер, я не хотела тебя обидеть.

Первые несколько шагов – просто быстрая ходьба. Потом – почти бег.

Я убью Алису.

Я почти подлетаю к лифтовой площадке. Нажимаю кнопку вызова, двери лифта открываются.

Я влетаю внутрь. Поворачиваюсь к панели, зло тыкая указательным пальцем на кнопку третьего этажа. Раз. Два. Три раза! Будто от количества нажатий зависит скорость моего возмездия.

И только тогда, когда дверь уже начинает медленно сдвигаться, я чую в воздухе кабины знакомый, густой, терпкий шлейф. Чёрный перец. Дорогая кожа. Древесная смола. Власть. Тестостерон.

Медленно-медленно, будто против своей воли, поворачиваю голову.

Вальяжно привалившись к зеркальной стенке, стоит Михаил Валентинович.

Его темные глаза, холодные и оценивающие, теперь пристально смотрят на меня. А потом опускает взгляд – на мои руки, судорожно прижимающие к груди рамочку к груди.

Надеюсь, что я ее прижала фотографией к груди, а не задней стороной.

Двери лифта окончательно закрываются. Кабина плавно трогается вниз. Тишина становится невыносимой.

– Что это у тебя там, Позднякова? – раздается его голос. Низкий, бархатный, без единой нотки любопытства.

Мозг лихорадочно соображает: выбросить? Спрятать за спину?

– Позднякова, – он распрямляется, оттолкнувшись от стены лифта. – Мне вопрос повторить?

Глава 9

– Позднякова, – повторяет он мою фамилию.

Голос низкий, бархатный, но в нём все же слышится сталь.

Я прижимаю рамку с проклятой фотографией к груди ещё крепче. Отступаю на шаг в угол лифтовой кабины

Весь воздух здесь пропитался Михаилом Валентиновичем – его парфюмом. Чёрный перец бьёт в нос, древесная смола обволакивает.

Затем меня снова пробивает волна ярости.

Я представляю Алису – её хитрющие глазки, перламутровые ноготки и ее глупую улыбку.

Она решила, что имеет право распускать обо мне грязные слухи и подшучивать такими подлыми, возмутительными способами.

И ведь Михаил Валентинович тоже в этой фотографии. Его тоже выставили дураком – главу компании в розовых сердечках и блёстках.

Над Мистером Медведем тоже подшутили! Это же должно его возмутить! Должно разозлить!

Мы можем стать союзниками.

Я вдруг хочу, чтобы он рассвирепел. Так же, как я. Чтобы его ледяное спокойствие треснуло, и он показал клыки. Чтобы он разорвал Алису!

На новом вдохе я сурово раздуваю ноздри.

Сжимаю челюсти так сильно, что чувствую, как напрягаются мышцы на висках, как сводит скулы.

Зубы скрипят – тихий, яростный звук, который слышу только я.

Михаил Валентинович наблюдает. Его тёмные глаза, холодные и оценивающие, не отрываются от меня. Одна бровь медленно поднимается.

Я делаю решительный, резкий шаг в его сторону. Каблук гулко стучит по металлическому полу. Отрываю обеими руками рамку от груди – движение угловатое, порывистое – и разворачиваю её снимком к боссу. Сую ему прямо в лицо, так близко, что он инстинктивно отстраняется.

– Вот! – выпаливаю я одним слогом.

Больше слов нет. Они сгорели в пламени злости. Я забыла все связные предложения.

Я чувствую, как раздуваются ноздри, как горит лицо. Я не способна сейчас на связные предложения.

Он же не дурак. Он всё поймёт без слов. Он вспомнит, как я вчера на сцене шептала ему про сплетни. Он увидит этот позор – сердечки, блёстки…

Он поймёт, что это – насмешка. Над ним. Над нашими отношениями грозный босс и исполнительная подчиненная.

Михаил Валентинович медленно переводит взгляд на фотографию. Из-за того, что я поднесла её слишком близко, ему приходится слегка сощуриться. Он поднимает руку – огромную, с выступающими костяшками и массивными часами на запястье.

Двумя пальцами, большим и указательным, аккуратно, отодвигает рамку от своего лица на приемлемое расстояние.

Он медленно моргает. Один раз. Два. Его вторая бровь присоединяется к первой. Теперь обе они высоко на лбу. Вопрошают: “Что за ерунда?”

– Вам нравится то, что вы видите?! – вырывается у меня на повышенных тонах. Голос хриплый, клокочущий гневом. – Нравится?!

Михаил Валентинович не отвечает. Он просто забирает у меня рамку. Его пальцы на мгновение касаются моих – шершавая, горячая кожа. Я дёргаю рукой, как от ожога.

Он внимательно разглядывает фотографию. Он изучает ее, как стратегическую карту перед атакой.

Потом он поднимает глаза. Смотрит поверх рамки прямо на меня. В его взгляде нет ярости. Нет даже лёгкого раздражения.

Там – недоумение. Чистое, неподдельное, почти детское недоумение.

Жду взрыва. Жду, что он швырнёт эту дурацкую рамку на пол, что он ударит кулаком по стене лифта, и весь корпус кабины содрогнётся.

А потом мы вдвоем маршем отправимся к Алисе и уволим её.

Но он медленно моргает. В уголках его глаз, там, где лучиками лежат морщинки, появляется… усмешка? Он чуть наклоняется ко мне, сокращая и без того крошечное пространство между нами.

– Позднякова, – произносит он тихо, растягивая каждую букву. – Ты что, решила сейчас признаться мне в любви?

Воздух вырывается из моих лёгких со свистом.

– Вы меня не поняли! – рявкаю я. – Это провокация!

Он медленно кивает, не спуская с меня этого смешанного взгляда – недоумения и любопытства.

– Хорошо, – говорит он. – На что ты меня сейчас пытаешься спровоцировать?

И в этот момент лифт вздрагивает. Раздаётся громкий, противный, пронзительный писк. Свет моргает один раз, два, и люминесцентные лампы начинают мерцать, отбрасывая на наши лица судорожные, прыгающие тени. Двери со скрежетом дёргаются на месте, но не открываются. На панели под кнопками вспыхивает красная надпись: «ОШИБКА. ВЫЗОВИТЕ СЕРВИС».

– Ты ещё и лифт умудрилась остановить? – хмыкает Михаил Валентинович. – А ты настырная баба, Позднякова.

Глава 10

Да, лифт застрял.

Когда я это осознаю, я почему-то вскидываю лицо к стальному потолку, будто хочу попросить у боженьки сжалиться надо мной.

Затем резко разворачиваюсь к панели с кнопками и начинаю яростно на них нажимать. Кнопки под моими пальцами загораются жёлтыми огоньками и тут же тухнут, безжизненно и насмешливо.

Я давлю на «Вызов», на «Открыть», даже на этажи, которые нам не нужны. Тишину кабины нарушает только настойчивый щелкающий звук и моё учащённое дыхание.

– О, ты, решила с концами лифт сломать, – насмешливо хмыкает Михаил Валентинович.

Я в ярости оглядываюсь на него.

Я чувствую, как у меня горят щёки и шея – сперва от гнева, а теперь ещё и от дикого, нелепого смущения.

Он стоит весь такой расслабленный и довольный. Его серый пиджак идеально сидит на широких плечах, галстук бордового шёлка чуть ослаблен.

И этот его взгляд – снисходительный, полный уверенности в том, что я в него влюблена.

– Что вы за глупости вещаете?! Я не останавливала лифт, – говорю я, проговаривая очевидные вещи. Голос звучит резко. – Он сам сломался.

– Ты знаешь, женщины бывают в своей маниакальной любви очень изобретательны, – он делает пару неспешных шагов в мою сторону. Сокращает дистанцию. – Уж я-то столкнулся с разными проявлениями женской симпатии, но застрять в лифте – это новый уровень.

– Это возмутительно, – Выпаливаю я и разворачиваюсь всем телом к Михаилу Валентиновичу.

Какой же он самодовольный и надутый индюк! Нет, он, конечно, очень привлекательный мужчина в свои пятьдесят, и с этим я не буду спорить, но разве внешняя привлекательность позволяет мужчине быть таким возмутительно наглым, таким слепым к очевидному?

Делаю решительный шаг в его сторону. Надо и ему донести, что его фантазии насчёт моей влюблённости – это нелепый бред.

– Михаил Валентинович, – я стараюсь говорить серьёзно и ровно, усилием воли сдерживаю в себе поток оскорблений и ответного высокомерия. – Мы же с вами взрослые люди. Верно?

Он кивает, медленно, с театральной важностью. Его седые волосы, коротко стриженные, отливают платиной под мерцающим светом ламп.

– Вот и я вам, как зрелая женщина, говорю: вы совершенно не в моём вкусе. Я не юная дура, у которой ноги подкашиваются от мужского хамства.

Для убедительности я прищуриваюсь, складываю руки на груди. Затем я чётко повторяю, чтобы до моего босса действительно дошло:

– Вы. Не в моём. Вкусе.

– Правда?

Тихо спрашивает Михаил Валентинович, и его интонация неожиданно меняется.

Это низкое, тёплое, вибрирующее бархатом звучание. В нём слышится какая-то интимность, почти ласка, и от этих ноток у меня по коже пробегают мурашки. Я нервно сглатываю.

Он прячет проклятую рамку с фотографией во внутренний карман пиджака движением ловким и привычным. Медленно поддаётся в мою сторону. Не шагом, а всем телом.

Я инстинктивно отступаю к стене.

Спиной чувствую холодный металл.

А Михаил Валентинович напирает.

И вот он уже нависает надо мной, заслоняя мерцающий свет ламп, смотрит на меня сверху вниз.

Его мощная, широкая, сильная ладонь с выступающими венами и коротко подстриженными ногтями – поднимается и располагается на стене лифта чуть выше моей головы. Он не касается меня, но я чувствую тепло, исходящее от его тела.

– Не в твоём вкусе? – переспрашивает он, и его голос становится настолько низким, что походит на урчание большого, сытого, но от этого не менее опасного хищника.

По плечам и по спине проходит волна жара. Я чувствую, как у меня уже горит не только шея и щёки, но и кожа под волосами, вместе с ушами. Господи, я краснею, как первокурсница на свидании!

– Михаил Валентинович, – говорю я и сама слышу, что мой голос дрожит тем женским смущением, которое давно не пробивалось в моих словах.

– Ты покраснела, Позднякова, – выдыхает он мне в лицо.

Я чувствую, как у меня дрожат руки, спрятанные за спиной. Чувствую, как подгибаются колени, предательски слабеют, как у какой-нибудь малолетки от первого взгляда красавца-старшеклассника.

Это невыносимо! Мне сорок пять, чёрт побери!

– Прекратите, – мой голос дрожит сильнее. – Михаил Валентинович… вы меня… пугаете…

И тут как в замедленной съёмке двери лифта вздрагивают. Раздаётся громкий щелчок, механический вздох, и двери медленно, со скрипом, начинают разъезжаться в стороны.

Я поворачиваю голову на этот звук, это спасение.

И вижу Алису.

Глава 11

Алиса стоит с круглыми, как блюдца, глазами и приоткрытым в немом «О» ртом.

Она тоже видит меня. Меня, прижатую к стене лифта. И Михаила Валентиновича, нависающего надо мной, с рукой на стене рядом с моей головой. Видит моё пунцовое, растерянное лицо.

Все выглядит так, будто мы с Михаилом Валентиновичем… целовались в лифте.

Время замирает.

Алиса медленно-медленно моргает и шепчет:

– Здравствуйте, Михаил Валентинович.

– Здравствуйте, Алиса, – отвечает он, совершенно несконфуженный.

А затем двери медленно закрываются.

Алиса не моргает, но когда двери лифта закрываются, я слышу тихое и игривое: “Ох уж эти влюбленные”.

Опять лампочки моргают, лифт дергает вниз и опять с громким писком замирает.

Я очухиваюсь. Поднимаю взгляд на насмешливого Михаила Валентиновича, который всё так же нависает надо мной.

– Вы хоть понимаете, что сейчас произошло?

Затем во мне что-то щёлкает. Ярость, острая и бесшабашная, вытесняет панику.

Беру на себя несусветную наглость – отталкиваю его от себя. Ладонь упирается в твёрдую грудную клетку под идеальной шерстяной тканью пиджака. Он даже не шелохнулся, лишь бровь взметнулась вверх, но я уже выскальзываю из ловушки к панели с кнопками

Тычу указательным пальцем в «Открытие дверей» – нажимаю раз, другой. Панель отвечает мне коротким жёлтым миганием, а на маленьком экранчике вновь высвечивается та же красная надпись: «ОШИБКА. ВЫЗОВИТЕ СЕРВИС».

Издаю я звук, средний между рычанием и стоном.

Вновь пробегаюсь пальцами по всем этажам – с первого по восемнадцатый. Надеюсь, что лифт всё же поддастся, перестанет издеваться, дернется куда-нибудь. Но, видимо, у Вселенной на этот вечер другие, крайне мерзкие планы, связанные исключительно с моим унижением.

– Проклятье, – цежу я сквозь зубы и прижимаю кулаки к вискам.

Теперь слухи точно не остановить. Теперь Алиса точно не поверит в мои уверения, что между мной и Михаилом Валентиновичем ничего не было и быть не может.

– Позднякова.

Шёпот. Голос низкий, бархатный, и он звучит прямо у моего уха. Михаил Валентинович приблизился бесшумно, как большой кот.

И опять меня обдаёт жаром с головы до пят. Мой палец вновь давит на кнопку открытия дверей, будто отчаянный дятел долбит по дереву. В ответ – громкий, издевательский писк. Лифт мёртв.

– Да что вы творите? – оглядываюсь я на него.

Он отступил к задней стене лифтовой кабины, облокотился о поручень. Самодовольный. Удовлетворённый. На губах – та же едва уловимая ухмылка.

– Неужели вы не понимаете? – голос мой срывается. Я готова расплакаться прямо здесь, перед этим жестоким, бессердечным боссом. – Теперь слухи будут просто… катастрофическими!

– Ну, поползут слухи, – Михаил Валентинович неюрежно пожимает плечами. – Поползут и перестанут. Оправдываться перед подчинёнными – это последнее дело. Дай им время, и они потеряют к тебе всякий интерес.

– Для вас, возможно, это и не проблема, – говорю я, и каждое слово даётся с усилием. – А для меня, для женщины… это неприемлемо!

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

– Я не желаю быть даже в сплетнях вашей… любовницей!

– Я тебе пару минут назад доказал, что ты лукавишь, – Михаил Валентинович приглаживает ладонью седые волосы, затем косится на своё отражение в зеркальной стене. И через это отражение – мне подмигивает. Нагло, откровенно, вызывающе. – И да. Сплетни для меня не проблема, – он вновь смотрит на меня прямо, и насмешка в его глазах становится ещё ярче. – Пока я просыпаюсь с молодыми и красивыми, то на словах пусть меня женят хоть на старой корове.

– Вы что, меня сейчас со старой коровой сравнили? – ухаю я, и меня подбрасывает но новый головокружительный виток возмущения.