Текст книги "Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Глава 44

Стою у окна в кухне в темноте.

Михаил Валентинович сказал «еду». Это было тридцать минут назад.

Тридцать минут назад.

В моей голове за это время умер уже четырнадцать раз.

Сначала я представляю его внедорожник – огромный, черный, полированный до зеркального блеска.

И этот внедорожник перевернулся. Он лежит на боку. Стекла высыпались из оконных проемов и блестят на асфальте ледяной крошкой. Капот смят гармошкой, из-под него валит пар – или дым, я не знаю.

Затем мое воображение рисует мигалка скорой. Я слышу вой сирены, от которого закладывает уши.

Спасатели в желтых жилетах разрезают металл гидравлическими ножницами. Красное пятно расползается по серому асфальту, и оно гораздо темнее, чем я думала. Не алая кровь, а густая, почти черная жижа.

Они вытаскивают Михаила Валентиновича.

Тело – безвольное, тяжелое, руки свесились, а голова запрокинута. Глаза закрыты. Седина на висках залита чем-то мокрым и блестящим. Идеальный костюм порван, а на белой рубашке расползаются алые, быстро темнеющие разводы.

– Если ты посмел сесть за руль пьяным, – шепчу я в стекло, и голос мой сипит, срывается, – я тебя с того света достану, козлина. Голову тебе оторву.

Стекло запотевает от моего дыхания. Я стираю влагу пальцем, вглядываясь в темноту двора.

Я не грызла ногти с двадцати трёх лет. Нервничала перед получением диплома. Диплом получила, а после и ногти отрастила.

Отдергиваю руку ото рта.

Желтый яркий свет разрезает темноту со стороны проспекта, скользят по мокрому асфальту, отражаются в лужах тысячью мелких бликов.

Задерживаю дыхание.

Машина сворачивает во двор. Медленно, осторожно, будто водитель боится спугнуть ночь.

Белый хэтчбек, а на крыше – желто-черныешашечки такси

Такси. Он взял такси!

Я вижу, как открывается задняя левая дверь и на улицу неуклюже, как медведь из тесной берлоги после зимней спячки, вываливается Михаил Валентинович.

Он выпрямляется. Прижимает ладони к лицу и трет глаза, будто пытается стереть с них пелену.

Потом приглаживает волосы. Сначала правую сторону, потом левую. Движения четкие, почти автоматические. И вдруг замирает.

Поднимает голову.

Смотрит прямо на мое окно.

Я знаю, что он не может меня видеть. Свет на кухне выключен, я стою в темноте, за занавеской, шестой этаж… Нет, он не может меня видеть.

Но мне кажется, что его взгляд находит меня в этой темноте. Пробивает стекло, занавеску и стреляет прямо в мои глаза.

У меня такое чувство, что мое сердце сейчас разорвет грудную клетку.

Бух. Бух. БУХ. Слишком громко, слишком быстро, слишком отчаянно. Мне кажется, что оно сейчас выпрыгнет у меня изо рта, а затем разобьет оконное стекло и упадет прямо в руки Михаила Валентиновича. Шлепнется в его огромные ладони и измажет их горячей кровью.

Когда в последний раз оно билось так?

Тогда, когда у меня случился первый поцелуй с Юрой.

А сейчас Миша даже не коснулся меня. Просто стоит внизу, пьяный, лохматый, в мятом пиджаке и смотрит в мои окна.

И всё.

Этого достаточно.

А он стоит.

Стоит и смотрит.

Я не знаю, сколько это длится. Может, пять секунд. Может, минуту. А может, час.

Я чувствую, как сердце начинает биться на той опасной границе, за которой меня ждёт уже не тахикардия, а инфаркт.

Я не хочу умирать.

Господи, я абсолютно, категорически не хочу сейчас умирать. У меня Гоша. У меня ипотека. У меня сын в Болгарии, который должен привезти мне невестку и внуков, и я должна этих внуков нянчить, баловать и водить в зоопарк.

А еще в голову опять лезут мысли о двойне…

Поэтому я легонько, почти ласково, бью себя по правой щеке.

Шлёп.

Внизу Михаил Валентинович поднимает руку и тоже бьет себя по правой щеке.

Я замираю.

Это случайность. Совпадение. Никакой мистики.

Я бью себя по левой щеке.

Михаил Валентинович тоже бьет себя по левой.

Так, проверим: между нами правда существует ментальная связь?

– Миша, – шепчу я в стекло мой тихий приказ. – Поднимайся уже.

Михаил Валентинович внизу тяжело, по-медвежьи, переставляет ноги. Первая ступень крыльца. Вторая. Он спотыкается, вскидывает руки, ловит ранвовесие и преодолевает третью ступень.

Я вспоминаю про домофон.

Домофон у меня старый. Звонок у него – как пожарная сирена. Этот звук разбудит не только Ксюшу, но и всех моих соседей.

Я хватаю телефон.

Нахожу имя в контактах – «Градов М.В.». Надо бы переименовать, но как? Мистер Медведь? Надо подумать.

Он замирает на верхней ступени крыльца, когда телефон в его кармане начинает вибрировать. Я вижу, как он шарит по пиджаку и находит телефон в правом кармане брюк.

Прикладывает смартфон к уху.

– Знаешь, Позднякова, – раздается в трубке его голос. – Меня даже мать так не контролировала, когда мне было шестнадцать.

Я молчу. Прижимаю телефон плотнее к уху, боюсь дышать.

– Хотя, – он делает паузу, и я слышу, как он сглатывает. – В шестнадцать меня стоило контролировать. И можно было даже посадить на цепь.

В его голосе проскальзывает самодовольство. Эх, я бы хотела знать, каким он был в шестнадцать лет.

– Код домофона, – говорю я. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, и строго. – Три. Шесть. Семь. Один.

– Три. Шесть. Семь. Один, – послушно, как в замедленной съемке, повторяет он.

И я не могу сдержать улыбки.

Он приехал.

Целый и невредимый. Живой.

Он меня послушался.

Боже, как я этому рада, ведь моя интуиция сейчас шепчет, что если бы он всё же сел за руль, то Ксюша бы стала круглой сиротой.

От этой мысли мне становится дурно и холодно, будто в мой затылок морозно выдохнула сама смерть:

– Уберегла старого дурака.

Глава 45

Михаил

Жёлтый хохолок Гоши медленно поднимается, распускается веером. Пернатый бандит начинает покачиваться вперёд-назад. Теряет терпение.

Я достаю из кармана брюк тяжелый перстень и медленно протягиваю его Гоше с молчаливой торжественностью.

Стараюсь не шататься и не позориться перед Гошей. Указательным и большим пальцем держу перстень на вытянутой руке.

Гоша поворачивает голову. Смотрит одним глазом. Смотрит другим.

Его хохолок расправляется ещё шире. Он перестаёт раскачиваться. Замирает.

В прихожей тихо. Вера не вмешивается.

Гоша медленно тянет клюв к перстню. Кончик клюва касается чёрного агата.

Тук.

Пауза.

Тук.

Он отстраняется. Снова смотрит одним глазом. Потом другим.

И выдаёт вердикт:

– Нр-ррр-равится.

Я выдыхаю с облегчением.

– Ну, слава Богу, – шепчу я.

Гоша ловко и грациозно подхватывает перстень клювом. Затем расправляет крылья и взмывает под потолок прихожей.

Бело-жёлтые перья рассекают воздух. Он делает широкий плавный круг и скрывается за приоткрытой дверью, за которой царит тихая тьма. Через пару секунд оттуда доносится его приглушённое, почти ласковое воркование:

– Я вер-ррр-нулся. С подар-ррр-ком.

Тьма отвечает сонным, неразборчивым и роднфм бормотанием. Я узнаю эти интонации. Это моя Ксюша.

Делаю шаг вперёд.

Путь мне преграждает Вера.

Скрещивает руки на груди плотнее. Смотрит снизу вверх и хмурится.

– Что, опять не так, Позднякова? – спрашиваю тихо.

Она молчит. Только прищуривается сильнее.

– Твой бешеный попугай выкуп принял, – я киваю в сторону двери, за которой скрылся Гоша. – Значит, я могу забрать дочь?

– Нет, – отвечает она. – Не можете.

Голос ровный и спокойный без капли сомнения. Дочь она мне не отдаст.

Я теряюсь.

Сглатываю. Почему-то начинаю озираться по сторонам, будто ищу поддержки у воображаемых друзей. Задерживаю взгляд на куртках, что висят на вешалке у двери, но они молчат.

Я вновь смотрю на эту наглую, упрямую заразу Позднякову.

И меня начинает покачивать.

Дышу тяжело и ничего не понимаю.

– Ксюша спит, – говорит Вера. Чётко, по слогам, будто ребёнку объясняет. – И её сейчас нельзя будить, Михаил Валентинович. У неё был нервный срыв. Сейчас ей нужно восстановиться.

– Что-то ты, Позднякова, сегодня много командуешь мной, – заявляю я.

Пытаюсь встать прямо. Выпрямить спину, расправить плечи. Быть грозным боссом, альфа-самцом, отцом, который пришёл за своим ребёнком.

Но меня снова покачивает.

Прихожая Поздняковой плывёт перед глазами. Пол уходит из-под ног. Стены съезжаются и разъезжаются.

Только лицо Поздняковой остаётся чётким.

Вдруг я понимаю: оно слишком близко.

Так близко, будто мы сейчас собрались... целоваться.

А я и не против.

Сегодня днём я узнал уровень упругости пятой точки Поздняковой. Провёл тщательное, почти научное исследование. Теперь нужно продолжить мои изыскания.

Я должен узнать, какие на вкус губы у Поздняковой.

Надо сказать, сейчас они визуально меня интригуют. У губ Поздняковой правильный, чёткий рисунок. Они не тонкие, но и не чересчур пухлые. Верхняя чуть тоньше нижней.

И ямочка под носом… выразительная, глубокая, невероятно соблазнительная.

Я даже представляю, как при поцелуе покусываю эту верхнюю губу. Чуть-чуть. С нежностью..

Да. Я определённо должен её поцеловать. Должен узнать, какие у неё губы на вкус. В них больше мягкости или упругости? И будут ли они мне сопротивляться?

Я наклоняюсь.

Медленно. Осторожно.

В глазах Поздняковой читаю недоумение.

Я уже близко. Совсем близко. Приоткрываю рот.

И теряю равновесие.

Моё тело решает, что стоять на двух ногах для меня – непозволительная роскошь. Я заваливаюсь вперёд.

Губы скользят по мягкой, тёплой щеке Поздняковой.

Она испуганно ойкает.

А затем толкает меня в грудь, разворачивает и припечатывает к стене.

– Вы едва на ногах держитесь, Михаил Валентинович! – возмущается она шёпотом.

Её ладони упираются мне в грудь. Чувствую тепло её пальцев. Я хочу, чтобы ее руки спустились ниже.

И, кажется, она не поняла, что я только что планировал сделать.

– Я хотел тебя поцеловать, Позднякова, – признаюсь честно.

Она приподнимает брови.

Несколько секунд смотрит на меня в шокированном молчании.

– А зачем? – выдыхает она.

И этим вопросом обескураживает меня окончательно.

– А зачем люди целуются? – отвечаю вопросом на вопрос.

– Я бы хотела сказать, что люди целуются, чтобы выразить друг другу любовь, – она прищуривается с осуждением, – но это будет неправда. Ведь многие целуются без любви.

Задумчиво хмыкаю. Прикладываю ладонь к щеке, продолжаю разглядывать её губы.

– Как этот мир ужасен, – печально подытоживаю я. – Люди и правда часто целуются без любви.

Вера тянет руку к моему лицу. Большим пальцем с нажимом проводит по уголку моих губ.

– Я с вами, Михаил Валентинович, полностью соглашусь, – говорит она, разглядывая подушечку пальца. – Мир ужасен.

На подушечке – розовый, перламутровый след.

След от её блеска для губ Снежки. Точно, она же пометила меня.

Она поднимает на меня взгляд.

– И мужчины в нём тоже ужасные, – продолжает Вера. – Сначала целуются с одной...

Вера поворачивает палец, демонстрирует мне розовый отпечаток.

–...а потом лезут с поцелуями к другой.

Прищуривается сильнее. Говорит медленнее, растягивая слова:

– Ужасные, отвратительные мужики. И потом меня ещё спрашивают, почему я столько лет одна.

– Позднякова, – ухмыляюсь я, – ты что, меня ревнуешь?

Сам чувствую, что ухмылка выходит кривая и пошлая. Я сейчас совсем не соблазнительный Казанова, а пьяный неуклюжий морж.

– Михаил Валентинович, – шепчет Вера.

Она поднимается на цыпочки. Приближает лицо ко мне.

О, неужели она решила сама меня поцеловать? Я бы не отказался, чтобы сегодня Позднякова была инициативной.

Она вглядывается в мои глаза и выдыхает прямо в губы:

– Если бы я вас сейчас ревновала, то вы бы сейчас на четвереньках ползли к лифту.

Пауза. Её взгляд становится ледяным.

– С расцарапанным в кровь лицом и откушенными уши.

Верочка настолько убедительна в своих угрозах, что я пугаюсь. Как ребёнок.

Прижимаю ладони к своим ушам. Не моргаю.

Хотя, с другой стороны... Мне почему-то жаль, что она так и не покусала от ревности мои уши.

Боже, сколько во мне сейчас противоречий.

– А теперь, Михаил Валентинович, – Вера вздыхает, – скажите мне: вы голодны?

Вместо меня отвечает мой живот громким и протяжным урчанием.

В глазах Поздняковой вспыхивает хитрая искорка триумфа. Она разворачивается на носках своих растоптанных тапочек и бесшумно шагает в сторону кухни, откуда доносятся аппетитные, дразнящие запахи.

Мясо. Лук. Лавровый лист.

Она оглядывается через плечо:

– Пойдёмте, Михаил Валентинович. Я вас накормлю. А то, похоже, вы веселились на голодный желудок.

– Но ведь я не заслужил, – печально говорю я.

Я правда не заслужил того, чтобы Позднякова приглашала меня на свою кухню. Не заслужил, чтобы она меня кормила.

Женщины должны кормить только тех мужчин, которые завоевали их доверие. Их сердце. Их душу и их мысли.

А я?

Я Поздняковой только грубил. Насмехался. Говорил, что она старая и страшная. И что ей пора в монастырь.

А она зовёт меня на поздний ужин.

Или она таким образом решила меня соблазнить?

Ах ты, хитрая зараза Позднякова! Я так и знал!

Чувство вины резко сменяется пьяным, тёплым самодовольством. Она хочет меня впечатлить. Хочет показать, какая она хозяюшка. Какая заботливая. Какая уютная.

По-хорошему, я должен отказаться, чтобы не быть для неё такой лёгкой добычей.

Но мой живот снова предательски урчит. В желудке начинает неприятно тянуть болезненной, голодной пустотой.

Я неловко поправляю полы пиджака.

– Только знай, Позднякова, – заявляю я и решительно шагаю мимо неё на кухню. – Это ничего не значит.

После этих слов меня заносит в сторону, и я врезаюсь в косяк, но я не теряюсь.

Крутанувшись вокруг собственной оси, восстанавливаю равновесие и продолжаю путь.

– Да господи, – вздыхает позади Позднякова. – Какой же ты понторез.

Она хватает меня за рукав, разворачивает на три четверти и легонько толкает вперёд.

– Там кухня.

А потом тихо смеётся.

Я тоже прячу улыбку.

У дверей кухни я резко останавливаюсь. Упираюсь рукой в стену – предотвращаю неизбежное падение. Оборачиваюсь к Поздняковой.

Она стоит в шаге от меня.

– Позднякова, – говорю я с угрозой. – Это наш последний шанс остановиться.

– Ну что опять? – фыркает она.

– Если ты меня сейчас накормишь, – я качаю головой, – то у нас с тобой не будет пути назад.

Она молчит.

– А если люди правы, – продолжаю я, – и путь к сердцу мужчины действительно лежит через желудок?

Пауза.

– Если я влюблюсь в тебя, Позднякова, – говорю я, и голос мой звучит глухо, хрипло, почти серьёзно, – то что ты будешь делать?

Она сжимает переносицу пальцами.

Прячет от меня милый румянец на щеках, но я его вижу.

– Я уже начинаю жалеть, что вам позвонила, – шепчет она.

– Тогда я тебя точно поцелую, Позднякова, – обещаю я.

Глава 46

Мой грозный и высокомерный босс Михаил Валентинович сидит на моей кухне, за моим столом и ест мои пельмешки.

Ест смачно, громко и голодно.

Вот он целиком закидывает очередного жирного красавца в рот. Почти не жует. Когда он проглатывает, то его кадык жадно двигается под кожей, поросшей седой щетиной. Губы блестят от бульона.

– Ух, – выдыхает он и тянется к миске с квашеной капустой.

Я заправила её ароматным, золотистым, домашним подсолнечным маслом. Оно пахнет семечками, чуть горчит, но приятно.

Капуста аппетитно хрустит на его зубах. Хрум. Хрум.

Мистер Медведь жмурится от удовольствия.

И снова тянется к пельменям.

Их оставалось с десяток. Сейчас – три. Потом два. Потом один.

Он не замечает меня. Он полностью поглощен поздним ужином.

Я подношу к губам свою любимую кружку "Я ВОСЬМОЕ ЧУДО СВЕТА" и делаю глоток. Ромашковый чай остыл, поэтому горечь чувствуется сейчас сильнее. Я специально завариваю его покрепче, чтобы спокойно спать по ночам

– М-м-м, – глубоко и утробно мычит Михаил Валентинович, – Хорошо-то как...

Последний пельмень исчезает в его жадном рту.

Есть что-то первобытное в том, как он ест. Что-то такое, от чего внутри меня разливается инстинктивное женское удовольствие.

Самка накормила самца, и теперь смотрит, как он насыщается, и в этом есть своя дикая, древняя радость.

Мистер Медвеь допивает бульон прямо из миски. Подносит её ко рту обхватив огромными руками и делает несколько шумных, жадных глотков. Край миски касается его нижней губы, и бульон стекает тонкой струйкой по подбородку, теряется в его седой бороде.

Ставит пустую миску на стол.

Затем он пальцами собирает со дна последнюю порцию квашеной капусты. Да, это некультурно, но по-варварски красиво.

Опять хрустит капустой.

Я смотрю на его сильные уверенные руки. Такими руками можно задушить, а можно обнять и прижать к себе.

– Никогда не любил квашеную капусту, – заявляет Михаил Валентинович, прищурившись на меня.

В его мутных сонных глазах загорается искорка его обычного высокомерия. Очухивается, милый.

– Просто иногда её неправильно квасят, – тихо отвечаю я.

Снисходительно хмыкает. Он откидывается на спинку стула. Стул жалобно поскрипывает.

Михаил Валентинович вытирает губы и подбородое салфеткой. Комкает её и с ленивым, сытым движением кидает прямо в пустую миску. Мы молчим.

Я смотрю на него.

Он щурится на меня.

Жду.

Про себя начинаю отсчёт. Раз. Два. Три.

Сейчас он скажет спасибо. Должен сказать. Я его сытно и вкусно накормила. Я приютила его дочь.

Четыре. Пять. Шесть.

Обязан сказать: «Вкусно, Вер».

Или: «Спасибо, Позднякова».

Или хотя бы: «Неплохо».

Семь. Восемь. Девять.

Молчит. Сволочь.

Щурится на меня, и в этом прищуре разгорается его будничная наглая, медвежья самоуверенность. Ни капли благодарности. Ни грамма признательности.

Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Ладно. Если по прошествии минуты я не услышу от него слов благодарности, что мои пельмени были восхитительны, то я…

Я беру с вешалки у плиты кухонное полотенце. Льняное, с вышитыми петухами. Складываю его вдвое. Кладу рядом с собой на стол.

Я Мистера Медведя этим полотенцем так отметелю, что он точно будет с мольбой о помощи ползти по коридору к входной двери.

Он замечает, то что кладу рядом полотенце… Бровь ползёт вверх.

Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.

– Слушай, Позднякова, – вдруг говорит он, и голос его звучит неожиданно относительно ровно. – А всё-таки очень жаль, что ты меня не ревнуешь.

Я делаю последний глоток чая и медленно ставлю кружку на стол.

– Что? – переспрашиваю, и голос звучит хрипло.

Он широко и самодовольно улыбается, обнажая ровные, белые, слишком идеальные зубы.

– Я бы хотел, чтобы ты меня ревновала, – признаётся он.

Я приподнимаю бровь.

– Какие из вас признания попёрли, – иронично хмыкаю я.

Он резко подаётся вперёд. Упирается локтями в стол. Скалится.

– Я, вероятно, завтра даже и не вспомню о моих признаниях, – говорит он, и в голосе проскальзывают пьяные, хвастливые нотки. – В этом и прелесть, Позднякова. Я могу быть честным. А завтра ничего не вспомню. Значит – ничего и не было. Значит – я ничего не говорил.

Снова откидывается на спинку стула. Довольный. Сытый. Пьяный. Непробиваемый.

Смотрю на него. На этого высокомерного подлеца, который только что сожрал мои пельмени и даже не сказал спасибо.

И вдруг понимаю: я устала. Устала от этой его роли чванливого мерзавца без стыда и совести.

Это всё пустое. Это всё защита.

Я хочу узнать, какой он этот медведь. Что у него внутри. Какое у него сердце. И что у него действительно в сердце когда сидит напротив меня сытый, пьяный и такой хвастливый.

Я хочу его вскрыть как консервную банку и посмотреть, что там.

Я поднимаюсь со стула. Пересаживаюсь на тот, что стоит ближе к нему.

Он вскидывает бровь выше.

– Какие-то мелкие у вас признания, Михаил Валентинович, – говорю я тихо.

Смотрю ему в глаза и не моргаю.

– Мелкие? – он усмехается. – Неужели ты решила, что я после миски пельменей растаю и признаюсь тебе в любви?

Его улыбка становится кривой. Противной. Липкой.

– Это кто ещё мелко плавает, Позднякова.

Я молчу.

– Может, тебе для слов о любви постараться получше? – он снова усмехается, и в этой злой усмешке. – Постараешься, например, под столом?

Он ждёт моей реакции. Ждёт, что я возмущусь, вскинусь, начну защищаться.

Но я не защищаюсь.

Я понимаю, что его агрессия – его броня.

Он сейчас растерян. Он не ожидал, что я его накормлю. Не ожидал, что посажу на своей кухне, как родного. Не ожидал, что буду смотреть на него вот так без осуждения, без претензий, без требований.

Со Снежко вот всё понятно. Она хочет красивой жизни. Хочет его денег, его статуса, его имени и ради этого готова на всё: молчать, улыбаться, прогибаться.

А мне от него ничего не надо.

Ни-че-го.

И этим я его обезоружила.

Накормила. Обогрела. Не выгнала.

И теперь он должен сделать мне больно. Должен укусить. Должен спровоцировать меня на ответную агрессию, чтобы за ней я не увидела... его настоящего.

– Я тебя, Миша, накормила не для того, чтобы услышать слова любви, – говорю я тихо и перехожу на «ты». – Я накормила тебя, потому что ты был голодный. Вот и всё.

Он замирает. В его глазах мелькает что-то глубокое и смущенное.

– И я не думаю, что ты сейчас способен полюбить женщину, – продолжаю я. – Какой бы она ни была.

Я вздыхаю. На кухне тихо. Только холодильник урчит.

– С чего это вдруг? – он цыкает. – Неужели ты так легко и просто сдаёшься? Ты хоть постарайся, Позднякова. Думаешь ты особенная и тебе не надо стараться? Все остальные стараются, а ты нет?

– Ты не способен сейчас никого любить.

Он хочет перебить. Я останавливаю его лёгким движением руки, которую кладу поверх его ладони.

– Потому что ты всё ещё любишь свою жену.

Михаил замирает. Весь. Абсолютно. Даже пальцы, которые только что лежали на столе, перестают шевелиться. Его мутные глаза резко проясняются. Зрачки расширяются, поглощая радужку. По лицу пробегает едва заметная гримаса. Такая быстрая, что я могла бы и не заметить.

Но я замечаю.

Я будто вогнала ему иголку под коленную чашечку.

– Это не твоё дело, Позднякова, – хрипит он.

Голос его вздрагивает горем и страхом.

Он делает попытку подняться. Упирается руками в стол, отталкивается. Стул жалобно скрипит. Михаил приподнимается над сиденьем сантиметров на пять... и падает обратно. Равновесие не держит.

Я вскидываю руку. Вновь хватаю его за горячую сухую ладонь.

Сжимаю крепче.

Он смотрит на меня. В его глазах горит черная паника. Вот сейчас его глаза не лгут. В них нет ни насмешки, ни презрения, ни высокомерия. Только страх.

Он боится говорить о покойной жене. Боится вспоминать. Боится той боли, которая начинает вскипать в груди, подниматься к его горлу, которая заставляет не дышать.

Ему страшно. Очень страшно.

Но я безжалостна.

– Не лезь в мою голову, – рычит он, резко подавшись в мою сторону. Наши лица в сантиметре друг от друга. Я чувствую его горькое дыхание. – Это не твоё дело.

– Ты сам сказал, – тихо, спокойно отвечаю я. Не отвожу взгляда. Не боюсь его грозного тона. – Прелесть сегодняшних признаний в том, что ты завтра о них совершенно ничего не вспомнишь.

Я должна его сейчас без жалости вскрыть и выпустить из его сердца черную тоску по любимой женщине. Только тогда он вновь сможет быть опять отцом, который так сейчас нужен Ксюше. Он должен прожить горе, утонуть в нём и выплыть.

Чтобы жить дальше, а иначе не выйдет. Иначе у него нет будущего. Я сейчас явственно понимаю без очищения сердца и души, он уйдёт вскоре за покойной женой.

Пауза. Он тяжело дышит. Его грудь под мятой рубашкой вздымается и опускается.

– Или… – я решаюсь на острую и опасную провокацию, которая может обернуться для меня либо безумной агрессией, либо... истинными откровениям, – или большой и страшный Мистер Медведь боится быть честным?

Он меня либо прибьёт сейчас. Либо позволит спасти его.