Текст книги "Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава 59

Я целую его.

Вкладываю в этот поцелуй всё. Всю злость за его слова о холодном нейтралитете. Всю обиду за то, что он посмел решать за нас двоих. Всю ту дикую, нерастраченную нежность, которая копилась во мне пятнадцать лет одиночества.

Его губы горячие, сухие, с привкусом кофе. На мгновение он застывает. Даже дыхание останавливается.

А потом…

Он рычит низко и горлом. Вибрация проходит через его скулы, через мои ладони, вниз по рукам, заставляя каждый нерв вспыхнуть.

Его руки, которые секунду назад мертвой хваткой вцепились в край стола, оживают.

Он рывком притягивает меня к себе. Он пожирает меня. Яростно, глубоко, собственнически. Его язык врывается в мой рот, влажный, требовательный, и я отвечаю с той же жадностью. Кусаю его нижнюю губу.

Его ладони сжимают мою талию до синяков, до боли, от которой внутри разливается обжигающее, сладкое напряжение. Чувствую его возбуждение тяжелое, нетерпеливое и каменное.

Он разворачивается вместе со мной.

Миша с грохотом, от которого, кажется, вздрагивают стены, скидывает ноутбук на пол. За ним сбрасывает подставку с ручками, календарь. Бумаги веером разлетаются по полу.

А потом я оказываюсь на столе, прижатая его тяжелым, горячим телом.

Его губы не отрываются от моих ни на секунду. Он целует меня так, будто хочет выпить до дна, забрать себе всё дыхание, все мысли, всю душу.

Я забываюсь в этом поцелуе, в его запахе острого возбуждения и мужского пота.

Его рука задирает мою блузку. Нетерпеливо, почти грубо сминает между ног кружево трусиков в сторону.

Миша находит меня, не промахивается. Врывается одним движением. Я вскрикиваю ему в рот. От неожиданности, от этой сладкой боли, от того, как невыносимо хорошо.

Новым движением выбивает аоздух выбивает из легких. Я вижу только его лицо надо мной. Искаженное, с расширенными зрачками с прикушенной до крови губой и с каплями пота на висках.

Я сейчас не женщина. Я – самка. Голодная, дикая самка, которую пятнадцать лет морили голодом.

Он рычит мне в шею. Стол подо мной ходит ходуном.

В этом мире сейчас есть только он. Только его тяжелое дыхание, его рот, его руки.

Меня накрывает первой волной неожиданно. Остро, сильно, вышибая дух. Кричу громко, не стесняясь, не думая о том, что за дверью Марина, что нас могут услышать. Это мое физическое женское освобождение.

Оно пронзает больно и сладко одновременно, очищая, выжигая весь накопившийся негатив.

Михаил глухо рычит мне в плечо. Заполняет меня густым жидким жаром.

Мы замираем. Наши тяжелые, хриплые вдохи и выдохи смешиваются в одно дыхание.

Я лежу на столе. Реальность возвращается. Разум проясняется.

Что мы наделали?

Господи… Что мы только что натворили?

Он медленно отстраняется и заглядывает мне в лицо. В его глазах я вижу ту же растерянность, то же ошарашенное непонимание.

Зрачки всё еще расширены, губы припухшие, на подбородке размазана моя помада.

Я смотрю на него и не моргаю. Миша открывает рот, чтобы что-то сказать, а я не даю. Я бью кулаками в его груд.

Он даже не вздрагивает, только смотрит еще более ошарашенно. Я толкаю его, бью, пытаясь скинуть с себя.

– Пусти! – голос срывается на хрип.

Он, кажется, не понимает, что происходит, но всё же подчиняется. Отступает, давая мне свободу.

Я сползаю со стола. Ноги дрожат, подкашиваются. Я едва не падаю, вцепившись рукой в край столешницы. Распрямляюсь.

Дрожащими руками я я поправляю кружева на бедрах, нащупываю край юбки, спутанной где-то на талии и рывком натягиваю ее вниз.

Сдуваю с лица спутанные, влажные от пота пряди волос. Они липнут к щекам, к шее.

Миша так и не шевелится. Смотрит на меня, замерев. Аккуратно заправляю его хозяйство обратно в штаны и застегиваю ширинку, не моргая вглядываясь в глаза.

Он смотрит на меня всё с тем же выражением абсолютного, детского непонимания.

Я похлопываю его ладонью по его колокольчикам. Улыбаюсь деловито:

– Ну что ж, Михаил Валентинович, – говорю я. – Теперь можно и к холодному нейтралитету прийти.

Встаю. Разворачиваюсь. И шагаю к двери, чеканя шаг по разбросанным бумагам. Каждый удар каблука о паркет – выстрел.

– Вера…

Я не останавливаюсь. Хватаюсь влажной ладонью за ручку двери.

– Вера! – говорит громче.

Я всё же оборачиваюсь. Вскидываю бровь, изображая само спокойствие.

– Что, Михаил Валентинович? – мой голос звучит ровно, но внутри всё дрожит, всё кричит. – Вы готовы признать, что ваши слова о холодном нейтралитете были поспешными?

Возмущенно заправляет рубашку в брюки.

– Вера, – он делает шаг ко мне. – Ты что, меня сейчас… использовала?

Я замираю.

– Ты что, – он запинается, качает головой, будто сам не верит в то, что говорит. – Ты сейчас меня отлюбила в плохом значении этого слова, что ли?

Щеки вспыхивают огнем. Господи, как это вульгарно звучит. И как… точно.

– Ну, теперь хотя бы твои слова о том, что мы должны остановиться, имеют смысл, – выдавливаю я улыбку и снова тяну ручку на себя. – Хорошего дня, Михаил Валентинович.

– Я тебе этого не прощу, – его голос настигает меня у самой двери. – Я тебя теперь больше близко к себе не подпущу. Поняла меня?

Я оборачиваюсь в последний раз, обхватив влажной ладонью холодный металл ручки.

– Вот и отлично, – улыбаюсь во все тридцать два. – А вам, Михаил Валентинович, сейчас лучше заняться подготовкой к свадьбе.

Презрительно фыркаю, толкаю дверь и выхожу в приемную.

Марины нет. ЕМонитор выключен. Она специально ушла. Специально оставила нас наедине.

Выдыхаю. Шумно, прерывисто, дрожа. Прижимаю ладонь ко рту, чтобы не заорать. Глаза щиплет от подступивших истерических слез.

Приглаживаю дрожащими руками растрепанные волосы. Они путаются в пальцах. Выскальзываю в коридор.

И тут же наталкиваюсь на Марину. Она стоит у стеночки возле лифтов, бледная, с круглыми глазами. Увидев меня, делает шаг навстречу, вглядывается в мое лицо.

– Ну что? – шепчет она взволнованно. – Помирились?

Я обхожу ее, направляясь к лифту.

– Нет, – говорю, нажимая кнопку вызова.

Лифт приезжает с тихим «дзинь». Двери открываются, я шагаю внутрь и нажимаю кнопку своего этажа. Успеваю увидеть ошарашенное лицо Марины.

– А что же это тогда было, если не примирение? – шепчет она мне вслед, когда дверь лифта закрываются. – Ничего не понимаю… Но так переживаю…

Глава 60

– Хозяйка у тебя дурочка, – говорит моя мама и протягивает кусочек моркови насторожённому Гоше.

– Вер-ррр-руся хор-ррр-рошая, – возражает он и аккуратно, цепкими лапками забирает морковь из пальцев мамы.

– Хорошая-то хорошая, – мама качает головой, – но все-таки дурочка.

Она приглаживает волосы, поправляет на животе фартук и возвращается к столу, на котором её ждут овощи для салата: мясистые помидоры с глянцевыми боками, пупырчатые короткие огурчики и Ф=фиолетовый лук.

Мама приехала ко мне в гости пару дней назад.

А после разговора с Михаилом о холодном нейтралитете прошло уже почти три недели.

И да, мы всячески стараемся держаться друг от друга подальше.

Только вот планёрки у нас в компании теперь почти каждый день, и каждая утренняя планёрка начинается с мрачных взглядом между мной и Михаилом.

Вот как всё происходит:

Он входит в конференц-зал, а я там уже сижу с каменным лицом. Он садится напротив, поправляет галстук, откидывается на спинку кресла. Смотрит на меня исподлобья. Я смотрю в ответ.

Две-три минуты молчания, и он начинает ко всем придираться.

Марина на прошлой неделе шепнула мне в лифте: «Верусь, вы бы уже или подрались, или… ты меня поняла… а то атмосфера в офисе как перед ядерным взрывом».

Такими же мрачными и угрюмыми переглядками эти планёрки и заканчиваются.

И что самое странное: именно после того, как я вышла растрёпанная из кабинета Михаила, все сплетни резко оборвались. Компания затихла. Главные сплетницы замерли в ожидании.

– Твоя хозяйка, – мама вновь обращается к Гоше, который аппетитно и громко грызёт морковку, – уже могла на себе мужика женить, а вместо этого сидит здесь на кухне и страдает.

– Я не страдаю, – кладу на стол пучок вымытой петрушки.

Капли воды слетают с зелёных листьев на клеёнку, и по кухне разливается свежий, терпковатый запах зелени. За окном чирикают воробьи, солнце заливает подоконник.

– Мы с Мишей поняли, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – и оба согласились, что у нас будущего нет.

Мама подхватывает нож и с осуждением косится на меня. Поджимает губы и вновь качает головой. Бесшумно разрезает помидар на две половины.

Ни за что ей не признаюсь, что Миша мне снится каждую ночь.

Ни за что не признаюсь, что я окончательно и бесповоротно влюбилась.

Ведь рано или поздно я могу перебороть в себе это глупое и абсурдное чувство.

Просто надо подождать. Ещё немного. Месяц, два, полгода… Однажды меня отпустит.

В конце концов, я же пережила развод и бывшего мужа в итоге разлюбила.

– Что самое обидное, – мама продолжает возмущаться и аккуратно вырезает из помидора плодоножку, – я даже не познакомилась с этим твоим Мишей. Я даже не знаю, как он выглядит.

– Ничего, – хмыкаю я. – Познакомишься с ним, когда наш Максимка женится на Ксюше. На свадьбу нас всё равно пригласят.

Пожимаю плечами и продолжаю обиженно смотреть перед собой.

– Вот познакомлюсь с ним, – обещает строго мама и для убедительности стучит тупой стороной ножа по разделочной доске, – и по голове ему тоже постучу.

Гоша на жёрдочке замирает, рассыпая вокруг себя крошки от морковки.

– По го-лов-ве! По го-лов-ве! – затем скандирует он, раскачиваясь.

– Ты мне поможешь? – мама серьезно спрашивает у Гоши.

– Помогу! – воинствующе топорщит перья Гоша.

Звонит дверной звонок.

Я вся напрягаюсь. Смотрю в сторону прихожей. В голове вспыхивает мысль, что это может быть Миша, который явился признать своё жалкое поражение.

Открою дверь, а он там на коленях стоит и рыдает.

Встаю, поправляю халат. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбиваются непослушные пряди, а лицо у меня без грамма косметики.

Закатываю рукава выше локтей. Я Мише без боя не сдамся. Я его выгоню гордо и бесповоротно.

Торопливо шагаю в прихожую. Мимоходом смотрю в зеркало.

Распускаю и взбиваю волосы кончиками пальцев, чтобы выглядеть более провокационно. На всякий случай.

Резко открываю дверь и замираю. На пороге моей скромной квартиры стоит не Миша. Передо мной замерла пожилая пара.

Крепенький старичок с тростью. Одет в твидовую тройку благородного серо-коричневого цвета. Жилет застёгнут на все пуговицы, из нагрудного кармашка выглядывает уголок белоснежного платка. Лицо морщинистое, пятнистое и какое-то... очень злое.

Густые седые брови нависают над острыми, мрачными глазами. По телосложению я вижу, что в молодости он явно был крупным мужчиной – широкие угловатые плечи, мощная шея, крупные кисти рук, сжимающие набалдашник трости.

А рядом с ним стоит такая же злая и угрюмая женщина.

Приземистая, ниже своего спутника на голову. Одета в строгое элегантное платье из тонкой бежевой шерсти: идеально сидит, ни единой складочки. Седые волосы убраны в аккуратный пучок на затылке, ни одного выбившегося волоска. В ушах – серьги с крупными бриллиантами, на шее блестит массивное колье, в руках держит белую сумочку из крокодиловой кожи. Пальцы унизаны перстнями.

От них обоих за версту несёт деньгами, породой и презрением.

– Что язык проглотила? – презрительно говорит пожилая дама и с неприязнью прищуривается на меня.

Её взгляд скользит по моему халату, по растрёпанным волосам, по стоптанным тапкам, и на губах появляется брезгливая складка.

– Да, всё же стоило нас предупредить, что ты немая, – с таким же высокомерным презрением вторит её спутник.

До меня доходит. Это родители Михаила.

– Вера! – кричит из кухни моя мама. – Кто там пришёл?

Мать Михаила недовольно вздыхает:

– Ну... В том, что она немая есть определенный плюс.

– От молчаливых женщин меньше проблем, – согласно хмыкает отец.

Я прихожу в себя.

– Я вас не звала, – говорю я максимально холодно. – Уходите.

Пытаюсь закрыть дверь, но отец Михаила резко и проворно просовывает свою трость между дверью и косяком.

– Это же надо, – заявляет мать Михаила, с новым приливом брезгливости, – с первой минуты знакомства так сразу мне не понравиться.

– Да вы мне тоже не очень понравились! – выпаливаю я и вновь распахиваю дверь. – Мы взаимно друг другу не понравились!

– Вера, да кто там? – мамин голос приближается, а затем слышу, как Гоша хлопает крыльями.

Я смотрю на эту надменную пару, на их морщинистый презрительные лица, и набираю в грудь воздуха.

– Баба-Яга и Кощей бессмертный, – цежу я сквозь зубы. – Вот кто!

Глава 61

Роза и Валентин, родители Михаила, сидят за моим кухонным столом и смотрят на меня так, будто это я к ним в гости заявилась без приглашения.

Мама суетится у плиты, подкладывает Розе ещё одну ложечку тушеной картошки с мясом. По всей кухне разносится умопомрачительный запах чеснока и пряных трав.

Рядом с картошкой приземляется щедрая порция овощного салата: огурцы, помидоры, фиолетовый лук, и всё это добро заправлено душистым маслом и посыпано свежей зеленью.

– Вот скажи мне, дорогуша, – начинает Роза голосом, от которого у меня мурашки бегут по позвоночнику, – сколько вам лет? Вы уже давно не мальчик и не девочка, а устроили какие-то глупые игрища.

Она приподнимает идеально выщипанную бровь. В ушах покачиваются бриллиантовые серьги, ловят солнечный свет из окна и красиво искрятся.

Я открываю рот, чтобы ответить, но мама меня опережает.

– Я с вами, Роза Ивановна, на все сто процентов согласна! – мама энергично кивает. – Это же надо такое устроить! В их-то возрасте!

– Мам, – шиплю я, но она только отмахивается от меня полотенцем, которым вытирает руки.

Валентин Петрович не ест. Вообще не смотрит в тарелку. Он сидит, вцепившись крупными, старческими, но всё ещё сильными руками в набалдашник трости, и смотрит... на Гошу.

На противоположной стене, на жёрдочке, замер мой попугай. Он распушил перья, склонил голову набок и разглядывает Валентина Петровича с таким же напряжённым любопытством.

– Какая гордая и прекрасная птица, – неожиданно произносит Валентин Петрович, и в его скрипучем голосе проскальзывают нотки восхищения.

Роза рядом с ним крепче сжимает вилку. Тонкие пальцы в перстнях белеют. Она резко пихает мужа в бок локтем и шипит ему прямо в ухо, но я всё равно слышу:

– Мы сюда пришли любоваться не птичками, Валя.

Валентин Петрович вздыхает. Кидает на супругу быстрый взгляд исподлобья, но спорить не решается.

Теперь он смотрит на меня. Глаза у него светлые, выцветшие, но цепкие.

– Я не особо рад вновь женить сыновей в таком возрасте, – выдаёт он и поджимает губы. – Но что поделать? Видимо, это я что-то упустил в их воспитании.

Пауза. Зловещая такая. Гоша нетерпеливо переступает лапами по жёрдочке.

– Прекращай ёрничать, Вера, – продолжает Валентин Петрович. – Тебе скоро рожать, а рожать надо в браке.

Я моргаю. Медленно. Раз. Два.

Валентин подхватывает вилку, накалывает сразу несколько румяных кусочков картошки, отправляет в рот. Жуёт энергично, с аппетитом, при этом продолжая смотреть на меня с тем же выражением презрения и снисходительности, будто я провинившаяся подчинённая. Проглатывает. Закусывает овощным салатом. Огурец хрустит на его зубах громко и сочно.

Я медленно встаю из-за стола.

Стул скрипит по линолеуму. Мама поднимает на меня тревожный взгляд.

Я обвожу руками свой живот. Под халатом – низ намёка на беременность.

– Никакой двойни нет и не было, – говорю я. Стараюсь, чтобы голос звучал спокойно и твёрдо, но в конце всё равно срывается на фальцет. – Я не беременна.

Указываю на плоский живот.

– А с вашим сыном, – продолжаю я, – мы пришли к выводу, что между нами ничего быть не может.

Я делаю глубокий вдох.

– Вы вообще меня слышите?

Валентин Петрович прищуривается. Откладывает вилку на тарелку с громким звоном.

– А ты нас слышишь? – он тоже встаёт из-за стола. Тяжело опирается на трость. – Ты понимаешь, что он все эти три недели живёт у нас?

Я замираю.

– Он нас с Розой уже достал, – цедит Валентин Петрович сквозь зубы. – Ходит весь такой печальный и нудный.

Роза кивает, элегантно похрустывая огурчиком. Откусывает маленькими кусочками, как птичка, и брезгливо вытирает губы салфеткой.

– Ко всему придирается, житья не даёт, – добавляет она. – Выгнать мы его не можем. Да и как выгнать родного сына? Никак!

Мама вздыхает, садится обратно на стул и подпирает лицо кулачком. Смотрит на Розу с сочувствием.

– Ну, мальчики, они очень чувствительные, – философствует она. – И если что-то не получается с девочками, они же устраивают всем сладкую жизнь.

– Он после похорон своей первой жены не устраивал такую трагедию, – Роза поджимает губы.

Внутри закипает что-то тёплое и тревожное. Миша живёт у родителей? Миша ходит печальный и нудный? Миша, который три недели достает подчиненных абсурдными приказами и придирками?

– А вы не подумали, – говорю я, переводя взгляд на Розу, – что Миша просто сейчас ищет вашего родительского тепла?

– Ой, ну что-то мне подсказывает, – язвительно отвечает Роза, и в её глазах загораются ехидные искорки, – что ему нужно не родительское тепло. Совершенно не оно.

Она расплывается в ядовитой улыбке:

– И вот ты тоже с мамой тут засела и сидишь.

– Да, я тоже очень испугалась, когда ты позвонила и просила, чтобы я приехала, – сдаёт меня мама с потрохами.

Она переводит на меня обеспокоенный взгляд.

– И мне тоже не нравится, что… – добавляет мама, – ты тоже начала вести какие-то очень подозрительные разговоры о том, чтобы я осталась тут с тобой жить.

– Ой, ну ты смотри, – фыркает Валентин Петрович. – Решили в прятки поиграть. Малышарики на выезде. Спрятались под мамкины юбки.

Он снова переводит задумчивый и воссторженный взгляд на Гошу, который под его вниманием расправляет крылья и начинает величественно раскачиваться из стороны в сторону.

– Ну вот хоть Максимка и Ксюша не капризничают, – вздыхает Роза и делает глоток домашнего компота. – Вчера вместе в кино ходили. На выходные поедут на нашу дачу.

– Да, – соглашается мама и довольно кивает. – Максимка и Ксюша молодцы. Смотрю на них и каждый раз радуюсь.

Она сердито, но по-доброму хлопает меня по бедру.

– Не то что эти.

Я обречённо возвращаюсь за стол. Плюхаюсь на стул. Беру вилку. Накалываю кусочек огурца из салата. Отправляю в рот.

Я просто должна смириться. Я дождусь, когда старики наговорятся, когда их жалобы на меня и Мишу иссякнут. Этот обед не может же длиться вечно.

Я меланхолично раскусываю огурец и...

Замираю.

Вместо свежей сочности по языку расползается вкус плесени. Горькой, противной, въедливой. К горлу подкатывает мощный ком тошноты.

Я торопливо подхватываю салфетку и выплёвываю разжёванный кусочек.

– Ну что за манеры? – раздражённо вздыхает Роза и хмурится на меня.

– Огурец испорченный, – растерянно говорю я и смотрю на маму. – Мам, ты все огурцы проверила?

Мама прищуривается. Она мне не верит.

Я накалываю на вилку новый кусочек. Дрожащей рукой отправляю в рот.

Жую и опять чувствую вкус гнили и плесени. Выплёвываю.

Третий кусочек раскусываю. Четвёртый.

История повторяется.

Валентин Петрович и Роза смотрят на меня с оторопелой брезгливостью. Я перевожу на них напряжённый взгляд.

А они вот салатом были довольны. Уж они как раз из той категории людей, которые ни за что не станут есть плесневелые огурцы. Неужели это только мне повезло?

– А говоришь, что двойни нет и не будет, – мама терпеливо улыбается и аккуратно сминает салфетку с пережеванными огурцами.

Я медленно разворачиваюсь к ней. Смотрю не моргая. Шепчу:

– Просто огурцы мы купили неудачные.

Мама мило улыбается недоумённой Розе.

– Когда Верочка была беременна Максимкой, она огурцы просто на дух не переносила. Вот многие беременные, наоборот, любят огурчики, свежие и солёные, а моя Верочка просто их ненавидела. От одного только запаха её могло полоскать несколько часов.

Я напряжённо сглатываю и делаю медленный вдох. Вместе с этим вдохом мои лёгкие наполняются противным огуречным запахом, в котором я теперь чую только одно: сладкую гниль и горькую плесень.

К горлу подкатывает такая мощная волна тошноты, что я резко вскакиваю.

Стул с грохотом падает на пол.

Я выбегаю из кухни. Врываюсь в туалет и падаю на колени перед унитазом.

Выпускаю из себя весь сегодняшний обед.

Где-то на кухне, приглушённо, доносится голос Розы:

– Я, конечно, против того, чтобы женщина в таком возрасте рожала…

Пауза и потом тяжёлый вздох.

– Но раз так случилось... То, значит, я буду опять бабушкой.

Ещё одна пауза.

– И, надо признаться, это отчасти меня радует. Я предпочту быть бабушкой, чем прабабушкой. Не хочу я верить в то, что я ещё такая древняя.

– Надо во всём искать плюсы, – отвечает ей Валентин и спрашивает, – а как мне подружиться с Гошей?

– Подарите ему подарочек, – тепло и дружелюбно отвечает мама.

– А как Гоша отнесется к запонкам?

– Валя, ты серьёзно? – возмущенно вопрошает Роза.

– Такой птице не жалко и твои серьги подарить.

– Мои серьги не трогай, – голос Розы начинает дрожать нескрываемой злостью, – а свои запонки хоть крокодилу скорми.

– Гоша, – воркует Валнтин, – смотри, что у меня для тебя есть.

– Кр-ррр-расиво!