Текст книги "Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 19 страниц)

Глава 47

– И что же ты хочешь услышать о моей жене?

Я замираю. Всё же он меня не придушит на кухне и я буду жить.

Михаил сидит передо мной и смотрит на меня в упор.

– И что же ты хочешь услышать о моей жене? – его голос переходит на злой шёпот, пропитанный ненавистью.

Ко мне? К себе? К той боли, что отравляет его весь этот год? Или к жене, которая оставила его?

– Может быть, мне рассказать тебе о том, как в последние ночи её болезни я молился всем богам, чтобы они наконец её забрали?

Он горько усмехается.

Я не шевелюсь. Не моргаю. Не отвожу взгляд.

Он должен говорить. Должен высказать все эти страшные слова, которые разъедают его душу и сердце. Иначе сгниёт заживо.

– А может быть, мне тебе рассказать о том, что у Аллы в последние недели совсем не осталось сил, и она не могла уже кричать от боли? Только мычала.

Его голос становится ещё тише. Но у меня такое ощущение, что он ревёт. Кричит. Разрывается на части.

– А может быть, мне рассказать, – он в ярости вглядывается в мои глаза, – что обезболивающие ей перестали помогать? Или, может, мне рассказать о том, что она к концу никого из нас не узнавала? Не узнавала ни меня, ни нашу дочь, ни нашего сына, ни нашу внучку, никого!

Он повторяет по слогам:

– Ни-ко-го не узнавала.

Его начинает трясти. Мелкая, едва заметная дрожь пробегает по плечам, по рукам. Глаза увлажняются, в уголках собирается влага, но он не позволяет ей упасть. Сдерживает.

– Или давай я расскажу тебе о том, – он резко вырывает руку из моей ладони, упирается одной в стол, а другой в стену, и всё же встаёт.

Пошатывается. Нависает надо мной.

Я тоже поднимаюсь на ноги. Медленно. Не разрывая зрительного контакта. Мои колени чуть подрагивают, но я стою.

Он приближает своё лицо к моему. Я чувствую его горькое с нотками острого перегара дыхание и мясного бульона.

– Я ещё расскажу тебе, – шипит он, – что перед самой смертью не было никакого прощания с ней, как это показывают в ублюдских, лживых фильмах. Она так и не вспомнила, кто я такой. И перед самой смертью она прогоняла меня. Потому что она меня боялась. Боялась меня, боялась нашего сына, боялась нашу дочь.

Его голос срывается. Ломается.

– Может быть, мне рассказать, что от неё ничего не осталось? Только кожа да кости? Или давай я расскажу тебе, Верочка, как отвратительно пахнут умирающие люди? И сколько ты их ни мой, сколько ни натирай мылом, они всё равно будут пахнуть. Как подгнившая дыня.

Меня передёргивает от ужаса, который он пережил. От той бездны страа, боли и безумия, в которую он заглядывал шесть лет.

Михаила трясёт сильнее. Он сам не замечает, как в уголках его глаз собираются слёзы. Губы кривит гримаса боли.

– И знаешь, когда она умерла, – он пытается усмехнуться, но уголки губ ползут вниз, нижняя челюсть напрягается, – я выдохнул. Выдохнул и сказал: «Наконец-то».

Я поднимаю руку. Мне нужно коснуться его лица. Напомнить, что смерть жены – в прошлом. Что сейчас он здесь, рядом со мной, живой. Что я его слышу.

Но он перехватывает мою руку за запястье. Сильно, до боли сжимает.

– Я удовлетворил твоё поганое любопытство, Позднякова? – он прищуривается. – Ты довольна моим рассказом?

Резко отпускает.

Разворачивается.

Но он всё ещё нетрезв. Его заносит в сторону, и он буквально врезается в стену. Глухо бьется лбом о бетон.

Замирает.

Привалился к стене и не отшатывается, потому что нет сил.

Я вижу, как его плечи беззвучно вздрагивают.

Потом раздается глубокий, судорожный, медвежий всхлип.

Он медленно разворачивается к стене спиной и начинает сползать вниз на пол. Прикрывает лицо руками. Плечи вздрагивают сильнее. Всхлипы становятся громче, протяжнее.

А затем он и вовсе начинает глухо, страшно, безнадёжно выть в свои широкие ладони.

Я знаю: если сейчас кинусь его обнимать, он оттолкнёт. С ним не справиться, как с маленькой, худой Ксюшей. У меня просто не хватит сил и масштаба, чтобы загрести его в успокаивающие объятия.

Поэтому я бесшумно подхожу.

Сажусь на пол рядом.

Своё присутствие обозначаю лишь тем, что моё плечо касается его плеча.

И мне кажется, что через это прикосновение я чувствую всё его мужское отчаяние. Всю тоску по любимой женщине. Мне вместе с ним больно. Так больно, что из моих глаз тоже начинают течь слёзы. Крупные, горячие, солёные.

– Я совсем не помню, какой она была до всего этого, – прерывисто хрипит он в ладони. – Совсем не помню. Я смотрю на её фотографии и не помню. Не помню, каким был её голос. И совсем не помню, как она улыбалась.

Новый громкий и обречённый всхлип.

Его ладони соскальзывают с лица на бёдра. Он обессиленно вытягивает ноги. Веки опухли, покраснели. Глаза бездумно смотрят перед собой, выпуская новые и новые дорожки слёз.

– И я остался один.

– Ну как же один? – шепчу я. – У тебя сын, дочка, внучка.

– Сын и дочка выросли, – он поворачивает ко мне заплаканное лицо и горько усмехается. – Они взрослые. Я им как отец больше и не нужен.

– Ну здрасьте, приехали, – я даже в шоке от такой глупости.

– Ты-то должна понимать, Вера. Твой сын и вовсе уехал в другую страну. Вот разве ты ему нужна?

Он смотрит с вызовом. Ждёт, что меня обезоружат эти слова.

Но меня не обезоружить. К отъезду сына я отношусь с материнской философией. Родители не должны держать насильно возле себя взрослых детей. Это их жизнь, их ошибки.

– Конечно, нужна, – хмурюсь я, торопливо вытирая слёзы. – Да, он не сидит сейчас у моей юбки и не играет в машинки. Но я нужна. Он знает, что у него есть мама, к которой он всегда может вернуться под крылышко и согреться.

Я прищуриваюсь.

– А у твоих детей есть папа, который теперь должен согревать их за двоих. И уж если быть с тобой честной, Миша, то твоя дочь сегодня должна была рыдать не у меня на плече, а в твоих руках. Это ты должен был её обнимать, прижимать к себе, петь ей колыбельную. А не чужая тётка, на которую она напала с ножом.

Он смотрит перед собой. Медленно стирает слёзы под глазами. Снова роняет руку на бедро. Тяжело вздыхает.

– А мой сын? – вдруг жалуется он. – Он решил, что я уже слишком стар и в принципе готов через пару лет похоронить и меня.

– Миша, это называется глупостью молодости, – я поправляю на бёдрах задравшийся халат и зеваю, прикрыв рот пальцами. – Я вот в свои двадцать пять никогда бы не подумала, что мне может быть однажды сорок пять. Или даже пятьдесят. А мне ведь ещё будет и шестьдесят, и семьдесят. Я думаю, что и ты в возрасте своего сына вряд ли считал своего отца молодым жеребцом.

Михаил возмущённо всхрапывает. Смотрит на меня с негодованием. Молчит секунд пятнадцать.

– То что я однажды назвал его старым придурком, у которого мозги скисли, – выдаёт он виновато, – не считается.

Он по-детски шмыгает носом, потирает переносицу.

– А онпосле своих слов со мной три месяца не общался, – печально заявляет он.

– Ты перед ним потом извинился? Надеюсь? – тихо спрашиваю я.

Михаил хмурится. Молчит.

И я понимаю: не извинился.

– Ну-у, – тянет он, тяжело вздыхает, потирает лоб и откидывается назад, касаясь затылком стены. Смотрит на потолок осоловевшим взглядом. – Наверное, стоит извиниться. Всего-то прошло двадцать четыре года, – хмыкает он..

Он криво усмехается. Пытается пошутить:

– А то и он умрёт – неловко будет, – пауза. – Ладно, – он медленно кивает. – Надо позвонить.

Неуклюже лезет в карман брюк. Вытаскивает телефон. Роняет на пол. Матерится сквозь зубы. Поднимает. И неуверенными, неловкими пальцами начинает листать контакты.

Тыкает в экран. Ещё раз. И ещё.

Наконец, с тяжёлым вздохом прикладывает смартфон к уху.

Я слышу гудки. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть.

На седьмом раздаётся хриплый, недовольный старческий голос:

– Миша? Какого лешего ты звонишь в такой час? Ты видел, сколько времени?

– Не видел, – отвечает Михаил.

В его голосе появляются непривычные нотки. Почти детские.

– Пап, мне надо срочно с тобой поговорить.

– До утра это не терпит, Миша? – строго спрашивает старческий голос, но я улавливаю в нём отцовское беспокойство.

– Нет. Не терпит.

Михаил поднимает взгляд к потолку. Смотрит на тонкую трещину в углу, которая появилась около месяца назад в штукатурке.

– Пап, ты помнишь, я однажды назвал тебя старым придурком, у которого мозги скисли?

На той стороне повисает тишина. Потом злой выдох. Конечно, он всё помнит.

– Извини меня, пап, – говорит Михаил. Голос его чуть дрожит. – Я был не прав.

Несколько секунд недоумённого молчания. А затем рассерженный, громкий вопрос:

– Миша, ты что, нажрался, что ли? Ты уже не в том возрасте, чтобы вот так пить! Или это у тебя уже мозги скисли? Ты о чём думаешь вообще?

Михаил открывает рот, чтобы ответить, но отец не даёт:

– Миша, а теперь ответь мне честно. Ты звонишь мне сейчас и просишь прощения с целью попрощаться и совершить глупость, после которой твоя мать будет стоять возле твоей могилы? Или ты звонишь и просишь прощения с целью вернуться в наследство?

Я смотрю на Михаила.

Он улыбается.

Устало, печально, но улыбается.

– Конечно же с целью вернуться в наследство, пап. Ну что за вопрос?

– Точно? – недоверчиво переспрашивает отец.

– Точно, пап.

– Никакого тебе наследства, щенок, не заслужил! – рявкает отец в трубку.

Но я слышу в этом рыке облегчение.

Михаил улыбается шире. Сбрасывает звонок. Откладывает смартфон в сторону.

Продолжает пялиться на потолок.

– Я устал, – тихо вздыхает он.

А затем он снимает пиджак. Кладёт его на пол рядом с собой. Аккуратно складывает.

После этого неуклюже встаёт на четвереньки. Ползёт на середину кухни. Отодвигает от себя стул, на котором я сидела. И ложится на пол. Подкладывает под голову сложенный пиджак.

– Миша, – ошарашенно смотрю на него. – Ты что делаешь?

– Миша устал. Миша собирается поспать, – он закрывает глаза и смачно так причмокивает.

– А Вера постелила Мише на раскладушке в гостиной, – терпеливо объясняю я.

– А Миша решил: либо он спит на полу, либо в кровати Верочки, – он устраивает голову поудобнее на пиджаке.

Приоткрывает один глаз. Смотрит на меня в ожидании.

– Ну так что, Верочка? Пустит Мишу в свою кроватку?

Я молча поднимаюсь на ноги. Выхожу из кухни.

Через минуту возвращаюсь с пледом в руках.

А Миша уже отключился. Тихо похрапывает, приоткрыв рот. Из уголка губ тянется тонкая струйка слюны прямо на его дорогущий пиджачок.

– Вот же... – шепчу я.

Со вздохом накидываю на него плед. Около минуты стою над ним, разглядывая его расслабленное, умиротворённое лицо. Без масок. Без брони. Просто уставший, пьяный, несчастный мужик, который только что выплакал часть своего горя.

И украдкой улыбаюсь.

– Позднякова... Позднякова... – вдруг бубнит он сквозь сон, кутается в плед и переворачивается на другой бок. – Я же такой готовенький... На всё согласный... Бери меня – не хочу...

– А давай, Миша, мы твою степень готовности завтра обсудим, – наклоняюсь, приглаживаю его взъерошенный седой затылок. – А сейчас спи уже.

Он что-то довольно мычит и затихает.

Выключаю свет. На цыпочках выхожу из кухни.

В коридоре меня встречает Гоша. Сидит на книжной полке, важно наклонив голову. Смотрит на меня настороженным правым глазом, а после взлетает в воздух и аккуратно приземляется мне на плечо.

Приобнимает за голову и прижимается пернатым боком к лицу. Тихо урчит:

– Вер-ррр-рууся, моя хор-ррр-рошая Вер-ррр-рууся.

Всё у Миши и его дочки будет хорошо.

А если не будет, то я заставлю их, чтобы всё было хорошо.

Глава 48

Михаил

Я сам слышу, как громко всхрапываю, и сам же от своего храпа резко просыпаюсь.

Распахиваю глаза. Темно.

Тяжелое испуганное сердце колотится громко и сильно. Удары отдаются в висках.

Не могу понять, где я, что со мной, почему вокруг так темно и почему подо мной такая твёрдая, неудобная поверхность.

Кажется, я лежу на полу.

Осторожно, стараясь не делать резких движений, скидываю с себя мягкий пушистый плед.

Сажусь.

Голова раскалывается. Во рту всё пересохло. Язык шершавый, непослушный и будто потрескался до крови. Мне тяжело даже сглотнуть.

Горло дерёт, и я давлюсь сухим, болезненным кашлем.

Закрываю глаза на пару секунд, даю им привыкнуть к темноте. В голове вспышками и обрывками, как старая, порванная киноплёнка, всплывают воспоминания.

Вот я сижу на кухне перед Поздняковой. Вот передо мной миска с пельменями. Пар от них поднимается к потолку, щекочет ноздри запахом мясного бульона, лаврового листа, чёрного перца.

Больше ничего не могу вспомнить. Мозг отказывается работать.

Меня ещё немного покачивает. Глаза понемногу привыкают к темноте, и я могу различить очертания стола, кухонных ящиков, крана, окна.

Потом я вижу на табуретке, что стоит в стороне, стоит графин с водой. Стекло тускло поблёскивает, отражая слабый лунный свет, пробивающийся из окна.

Хватаю графин двумя руками. Подношу к губам и делаю несколько жадных, судорожных глотков.

Вода течёт по подбородку, капает на грудь, на рубашку. Я не обращаю внимания. Пью, пока лёгкие не начинают требовать воздуха.

Выдыхаю. Через паузу выпиваю всю воду до дна, прижимаю холодный графин к животу.

Опускаю графин на пол рядом с собой. И тут мой взгляд поднимается чуть выше стола.

Там неподвижно сидит Гоша, раскрыв белые крылья.

Сердце пропускает удар, а потом пускается в дикий галоп. Я испуганно икаю. Звук получается громкий, нелепый, по-детски наивный и испуганный.

Попугай смотрит на меня. Его чёрные глаза-бусинки поблёскивают в темноте. Он не двигается. Вообще. Только смотрит.

– Ночь на двор-ррр-ре, – произносит он вдруг замогильным, сиплым голосом.

Холодные и острые мурашки бегут по спине, по рукам, по затылку. Волосы приподнимаются.

А затем Гоша срывается с края стола и бесшумным, зловещим призраком исчезает в тёмном коридоре. Только крылья мелькнули в проёме – и нет его.

Меня всего аж передёргивает. Сглатываю. Хочу лечь обратно на пол, укрыться пледом, закрыть глаза и провалиться обратно в спасительное забытье.

Но вместо этого я будто повинуюсь чьей-то чужой воле. Будто кто-то невидимый поднимает меня с пола на ноги, заставляет двигаться.

Неуклюже поднимаюсь. Кутаюсь в плед и медленно шагаю вперёд. Тяжело переставляю ноги. Каждый шаг даётся с трудом. Перед глазами всё плывёт, но я иду.

Не хочу сейчас быть один. Не хочу сейчас засыпать без чужого дыхания рядом. Не хочу слышать только своё гулкое, тяжёлое сердцебиение. Не хочу чувствовать эту липкую, холодную пустоту внутри.

Мне сейчас рядом нужен другой человек.

Иду, конечно, на ощупь. С небольшими остановками, чтобы перевести дыхание и привыкнуть к сгущающейся тьме, но я знаю куда мне идти.

Меня сейчас, словно за ниточки, тянет вперёд.

К двери, что белеет справа по коридору от прихожей.

Вот она.

Я нажимаю на ручку. Дверь поддаётся с тихим, едва слышным скрипом.

Ещё несколько шагов и я беспардонно вваливаюсь в чужую спальню. Мой нос улавливает знакомый запах сладкого миндаля.

Это запах Веры.

Замираю на несколько секунд. Прислушиваюсь к тишине. Разбудил я её или нет?

Криков и возмущений не слышу. Только размеренное, тихое сопение.

Отлично.

Скидываю с плеч плед. Он мягкой кучей падает на пол. Расстёгиваю пуговицы на рубашке. Пальцы не слушаются, пуговицы скользкие, но я справляюсь. Последние пуговицы не трогаю, и стаскиваю рубашку через голову. Кладу ее на плед.

Снимаю брюки. Чуть не падаю, когда стягиваю штанину с левой ноги. Опять замираю. Прислушиваюсь.

Тишина.

Последними стягиваю с себя носки. В этот раз едва удерживаю равновесие, ухватившись за спинку стула, который просто чудом оказался под рукой.

А затем, решительно подтянув резинку боксёров, я шагаю к кровати Поздняковой.

В темноте различаю очертания. Широкая кровать, подушки, фигуристый силуэт на краю кровати

Я ныряю под одеяло, а под ним – тепло. Живое, человеческое тепло.

Вера ещё не проснулась. Я слышу её ровное, спокойное дыхание. Осторожно, стараясь не напугать, обнимаю её. Со вздохом довольного медведя прижимаю к себе и зарываюсь носом в её мягкие волосы. Они пахнут так вкусно и так сладкой, что у меня сейчас внутри разливается горячая, тягучая нежность к Поздняковой.

Она такая мягкая. Такая тёплая. Такая уютная.

Я жмурюсь от удовольствия и делаю глубокий вдох. Вместе с этим вдохом мои лёгкие заполняются сонливым умиротворением. Спокойствием, которого я не чувствовал очень давно.

Да. Это именно то, что мне сейчас нужно. Мне нужна она.

Тёплая, сонная женщина рядом.

Вера сквозь сон недоумённо мычит. Сонно ворчит:

– Миша... я тебя не приглашала... возвращайся на кухню…

У меня от ее голоса по позвоночнику бежит тёплая волна.

– Не выгонишь, – бормочу я в её волосы.

Голос мой звучит тоже сонно, медленно, я сам себя едва слышу.

И начинаю проваливаться в сладкую дремоту.

– Миша... какой же ты бессовестный подлец... – бурчит она в подушку.

– Ну ты сама дверь не заперла, – выдыхаю я в её волосы. Губы касаются мягких прядей. – Значит, ждала... хулиганка...

– Так у меня дверь в спальню... не запирается... – вздыхает Вера.

И затихает в моих объятиях.

Я чувствую, как её тело расслабляется. Как она прижимается ко мне чуть плотнее. Как её дыхание выравнивается и становится вновь глубоким и ровным.

Наверное, завтра утром я совсем не вспомню, как оказался в одной постели с Верой.

Но, боже.

Как же мне сейчас хорошо.

Как приятно её обнимать. Чувствовать под пальцами мягкую ткань её ночной рубашки, а под ней мягкое теплое тело. Как приятно вдыхать её запах.

У меня сейчас совсем нет никаких страхов. Нет тоскливых, грызущих мыслей в голове. Нет этой вечной, липкой тревоги, которая преследует меня уже целый год.

Я просто хочу сейчас спать.

И я разрешаю себе беззаботно нырнуть в сладкие грёзы.

Чувствую, как мои губы сами собой расплываются в улыбке. Я трусь щекой о её волосы, вдыхаю этот божественный аромат и проваливаюсь в темноту.

Завтра утром я обязательно спрячусь за маской самодовольства и презрения. Завтра я снова буду тем холодным, высокомерным Градовым, которого все боятся и ненавидят.

Но сейчас...

Сейчас я просто сплю.

Но ночь пролетает быстро.

Мои размытые, солнечные грёзы обрываются резко.

Незнакомый мужской голос влетает в мою черепную коробку из серого рассвета:

– Мам?

Я слышу, как поскрипывает дверь. Как где-то в тишине утра, раздаются шаги.

– Мам? Это я... мам...

Вера в моих руках вяло вздрагивает. Я чувствую, как её тело напрягается под моими ладонями. Она начинает ворочаться, пытается вырваться из моих объятий.

Я сопротивляюсь. Не отпускаю. Прижимаю к себе крепче. Не пущу.

– Какого черта, мам? – растерянный мужской голос звучит совсем рядом. – Это ещё кто?

Я открываю глаза.

Глава 49

– Мам?

Я слышу сына, узнаю его голос, но мозг отказывается обрабатывать информацию.

Это не может быть реальностью.

Это сон. Мы сидим в кафе, он ест какой-то чудовищно огромный бургер и рассказывал про море...

– Мам? Это я... мам...

Нет. Это не сон. Это наяву.

Я напрягаюсь под тяжелой рукой Михаила.

– Мам? – снова зовёт Максим, и в его голосе появляются первые нотки растерянности. А затем, уже совсем рядом: – Какого черта, мам? Это ещё кто?

В панике я дёргаюсь, пытаясь выскользнуть из медвежьих объятий Михаила. Но он, скотина, только крепче прижимает меня к себе, утыкаясь носом мне в затылок.

– М-м-м, – довольно и сонно мычит он мне прямо в волосы, отчего по моей спине пробегает новая волна дрожи. – Не рыпайся, Позднякова… Спи… Баюшки-баю…

– Миша, пусти…

– Не-а, – бормочет он, и я кожей головы ощущаю движение его губ. – Спи.

Я пихаю его локтем под рёбра. Он вздрагивает, недовольно кряхтит, и хватка его на мгновение слабеет.

Этого мгновения мне хватает. Я рывком скидываю его руку со своей талии и резко сажусь

Воздух в комнате кажется мне ледяным после жарких объятий Миши. Я испуганно прижимаю к груди одеяло.

Михаил рядом с недовольным, звериным ворчанием переворачивается на спину. Одеяло сползает, и взору моего сына открывается картина маслом: голый, волосатый, мощный торс моего начальника.

Седая поросль на груди, рельефные мышцы, которые даже в расслабленном состоянии выглядят внушительно и угрожающе.

Я молюсь всем богам, чтобы одеяло, которое чудом держится на краю кровати, прикрывало самое драгоценное.

– Вот что ты разорался? – хрипит недовольно Михаил, даже не открывая глаз. Он только щурится на свет, льющийся из коридора. – Спать не даёшь…

Максим замер в проёме двери как вкопанный. На нём белая футболка, синие потёртые джинсы, на плече висит чёрная дорожная сумка. Волосы чуть длиннее, чем были, лицо осунулось, загорело. Мой мальчик. Мой сын.

Его растерянный взгляд серых глаз перескакивает с голого торса Михаила на меня, закутанную в одеяло, и обратно. Рот приоткрыт в немом, абсолютном шоке.

– Мама, – выдыхает он.

– Это не то, о чём ты подумал, сынок, – тараторю я, пытаясь проморгаться, чтобы его расплывчатый силуэт обрёл чёткость.

– А может быть, он подумал то самое, – Насмешливо хрипит Миша.

Я без зазрения совести и на адреналине со всей дури бью кулаком по его груди.

Грудные мышцы тут же напрягаются, становятся твёрже бетона. Встряхиваю ушибленную ладонь – больно мне, а не ему. Михаил даже бровью не ведёт, только довольно хмыкает, не спуская насмешливого, оценивающего взгляда с моего сына.

– И, молодой человек, – начинает он.

Лениво подтыкает под голову подушку и устраиваясь поудобнее.

– Разве вас не учили, что в комнату к матери нужно входить только после того, как постучал и получил разрешение? – самодовольно говорит Миша.

Я вижу, как желваки на скулах Максима начинают ходить ходуном. Он медленно, словно в замедленной съемке, скидывает с плеча сумку. Она падает на пол с глухим, тяжёлым стуком.

– Я не понял, – цедит он сквозь зубы, и голос его звучит низко и угрожающе. – Ты меня сейчас решил повоспитывать?

Верхняя губа Максима дёргается в ярости. Он делает шаг вперёд, и я вижу, как сжимаются его кулаки. Таким я его не видела давно.

– Старый козёл, – добавляет он тихо, но очень отчётливо.

– Верно, воспитываю, – невозмутимо кивает Михаил. Он зевает, театрально прикрывая рот широкой ладонью, а после сладко, по-кошачьи потягивается. Каждая мышца на его руках и груди перекатывается под кожей. – У тебя, я смотрю, явный пробел в воспитании.

Он закидывает руки за голову. Трицепсы угрожающе выпирают. Я по его провокационной расслабленной позе понимаю, что этот седобородый дурак сейчас нарывается на неприятности.

Он пытается задавить моего сына своей альфа-сущностью.

– Да я тебе сейчас харю твою бородатую разукрашу! – рычит Максим и делает ещё один, решительный шаг к кровати.

Я торопливо скидываю с себя одеяло, неуклюже переваливаюсь через охнувшего от неожиданности Михаила и вскакиваю между кроватью и сыном.

– А ну успокоился! – рявкаю я прямо в разъярённое, красное лицо Максима, вскинув руки в стороны. – Или ты забыл главное правило нашего дома?

Максим застывает. Его грудь тяжело вздымается.

– Никаких драк в квартире, – чеканю я, глядя ему прямо в глаза. – Хочешь почесать кулаки – делай это на улице. Ясно?

Максим шумно, как загнанный бык, вдыхает и выдыхает. Ноздри раздуваются. Он хмурится, смотрит на меня, потом переводит растерянный взгляд на самодовольного Михаила, потирает лоб ладонью.

– Так это... – начинает он, и голос его звучит глухо. – Это правда всё, что сказал папа?

Я открываю рот, но не успеваю издать ни звука. Максим опережает меня:

– Но он сказал, что тебя какой-то мужик бросил... – он сглатывает, смотрит на меня с новым, ещё более ошарашенным выражением. – Ты что... уже третьего нашла?

– Максим... – начинаю я, пытаясь улыбнуться. Улыбка выходит кривой, нервной. Я поправляю на груди сбившуюся ночную сорочку и инстинктивно скрещиваю на ней руки, прикрываясь. – Это... это и есть тот мужик, который меня как бы бросил.

– То есть, – медленно, с нажимом проговаривает Максим, переводя взгляд с меня на Михаила и обратно. – Он тебя бросил, но ты не даёшь мне набить ему харю? – он вскидывает бровь. – Или вы... сошлись? А как же твоё правило? Что женщина никогда не сходится с бывшими и никому не даёт второго шанса?

– Максим, всё очень сложно, – я чувствую, как горят мои щёки. – Тут так сразу всё и не объяснишь.

– Кар-ррр-раул! – оглушительный, сиплый вопль разрывает повисшую в спальне тишину.

В комнату шумно хлопая крыльями, влетает Гоша. Он делает круг над кроватью и приземляется прямо на изножье. Хохолок его стоит торчком, чёрные глаза-бусинки смотрят на Максима недоверчиво и настороженно.

Неужели не помнит того, кто купил его за кучу денег в зоомагазине на цокольном этаже?

– Кого там пр-ррр-ринесло? – выдаёт он свою коронную фразу, глядя на сына.

Максим смотрит на попугая. Попугай смотрит на Максима. Идиллия длится секунду.

– Гош... – только и выдыхает Максим. – Это же я.

Но Гоша уже не обращает на него внимания. Он резко поворачивает голову на сто восемьдесят градусов в сторону коридора, откуда доносится тихий, испуганный вздох.

Максим, почуяв неладное, мгновенно забывает про попугая. Он разворачивается и, широко шагая, выходит из спальни. Я слышу, как в гостиной испуганно ойкает Ксюша, а затем с силой захлопывается дверь гостиной.

– А это ещё кто? – возмущённый голос Максима доносится уже из коридора. – Я тебя видел. Выходи!

– О господи, – шепчу я и прижимаю ладонь ко лбу. Ладонь холодная, а лоб горит.

Оглядываюсь на Михаила. Он уже сел на край кровати, лениво потягивается, с хрустом разминает шею и плечи.

– А мне понравился твой сын, – одобрительно кивает он. – С характером. Мы с ним похожи в этом.

– Миша, – шиплю я. – Я тебя очень прошу, давай не усугублять ситуацию. Давай расскажем Максиму, как на самом деле обстоят дела. Без всех этих сплетен и глупостей.

Михаил смотрит на меня. Взгляд его тёмных глаз неожиданно становится серьёзным, без тени обычной насмешки.

– Хорошо, Вера, – кивает он. – Я буду максимально серьёзен.

Я ему не верю. Ведь в глубине его зрачковсё равно в вспыхивают нехорошие, лукавые искры.

– А ну открой дверь! – гремит из гостиной сердитый голос Максима.

– Не открою! – звонко, но с вызовом отвечает Ксюша. – Иди лучше подерись с моим папой, а меня оставь в покое! Мой папа любит драки, а я вот нет!

– Да не буду я с тобой драться! – в голосе Максима слышится искренняя растерянность. – С чего ты взяла? Ты же девчонка!

– Если ты не будешь со мной драться, – Ксюша, кажется, искренне недоумевает, – то зачем мне тогда тебе дверь открывать? Для чего?

– Просто... посмотрю на тебя! – Максим уже не рычит.

Я решаю, что пора вмешаться, но у самой двери спальни меня нагоняет Михаил. Его пальцы мягко, но настойчиво смыкаются на моём запястье, заставляя остановиться. Это прикосновение теплое и сухое.

– Твою дочку надо спасать, – шепчу я, пытаясь выдернуть руку. – Она там ляпнет что-нибудь...

Михаил не согласно качает головой и усмехается.

– Пусть знакомятся, – говорит он тихо, – и никого там не надо спасать.

– Я тебе всё равно не открою! – доносится из-за двери упрямое ворчание Ксюши. – Ведь если ты узнаешь, что я натворила, то точно полезешь драться!

Наступает тишина. Я замираю, прислушиваясь. Миша тоже слушает, склонив голову набок.

– А что ты успела натворить? – голос Максима звучит настороженно, но уже без прежней агрессии.

Пауза затягивается. Я слышу, как за дверью скрипит диван. А затем тихий, но отчётливый голос Ксюши:

– Я хотела убить твою маму… И наших… наших…

– Кого?

– Братиков… Или сестричек… А, может, там сразу братик и сестричка? Не знаю…