Текст книги "Босс. 45 – баба ягодка опять (СИ)"

Автор книги: Арина Арская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 19 страниц)

Глава 38

Рабочий день закончился, и я возвращаюсь домой злая и мрачная.

Виноват в моем тихом гневе не только бывший муж Юра, который решил вернуться ко мне после стольких лет обратно, но и…

Да, виноват еще и Мистер Медведь, который после обеда и той позорной сцены на парковке испарился. Он так и не появился в офисе.

Значит, у него были дела поважнее чем квартальные отчёты.

И, конечно же, эти дела касались длинноногой голубоглазой Снежаночки.

Я доработала вторую половину дня в ужасном настроении. Бумаги сливались в одно серое пятно, цифры плясали перед глазами, а в голове, против моей воли, крутились грязные, яркие картинки. Вот он, Михаил Валентинович, снимает пиджак. Вот Снежана снимает что-то шелковое и розовое.

И никак не могу прогнать эти картинки из головы.

Поднимаюсь по ступеням крыльца к подъезду. За спиной слышу быстрые, лёгкие шаги. Наверное, соседка, но у меня нет сил оглядываться и выдавливать из себя улыбку в вежливом приветствии.

Я сейчас – ходячий сгусток раздражения, и лучше меня не трогать.

Прикладываю магнитный ключ к домофону, который пищит коротко и деловито.

Тяжёлая дверь с тихим скрипом поддаётся, когда я зло ее дергаю на сеюя. Я вхожу в прохладный холл.

Тень сзади ускоряется и юрко проскальзывает за мной.

Раздражение во мне вздымается новой волной. Иду через холл к лестнице, ведущей к лифтовой площадке. Поднимаюсь на первые две ступеньки и по спине пробегают холодные мурашки плохо предчувствия.

Это не соседка. За мной идёт кто-то другой. Кто-то опасный.

Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Я резко разворачиваюсь, перехватывая тяжёлую кожаную сумку за ручки, и с размаху бросаю её в сторону тени.

Преследователь тихо и испуганно слишком по-женски «ойкает» и заваливается в сторону.

Неуклюже и слабо дергает рукой в сторону моего живота, а в руке зажат небольшой складной нож, лезвие которого лишь кончиком касается моей юбки на десять сантиметров ниже пояса.

Ударом ребра ладони по запястью выбиваю нож из дрожащих пальцев. Нож отскакивает в сторону.

Короткая, секундная заминка. Я замираю, глядя на лежащий на полу маленький складной нож с перламутровой ручкой. Лезвие блестит под тусклым светом лампы. Сердце в груди замирает, а потом разгоняется гулкими и сильными ударами.

А затем до меня доходит тихий, удивлённый шёпот:

– А где твой живот?

Я вновь опускаю взгляд. Острие ножа лишь порвало тонкую ткань моей юбки чуть ниже пупка, оставив нелепую стрелку-зацепку. Даже до кожи не дошло.

Мой неопытный преследователь не рассчитал удар, который мог пробить округлый живот беременной.

Ярость, холодная и слепая, затмевает страх. Силой, о которой сама не подозревала, я отталкиваю от себя тщедушную фигурку, прижимаю её к холодной стене. С головы нападавшего слетает тёмный капюшон.

И я вижу девушку. Молодую, испуганную.

Каштановые волосы, растрёпанные и влажные у висков. Широко раскрытые тёмные глаза, в которых плещутся слёзы и истерика на грани безумия.

Чёрные брови с знакомым, надменным изгибом. Бледная кожа, искусанные до крови губы и едва заметные веснушки на переносице. Она дрожит в моём захвате и начинает реветь.

– Почему у тебя нет живота? – сбивчиво, сквозь слёзы выпаливает она.

– Ты кто ещё такая? – ошарашено шиплю я, впиваясь пальцами в тонкую ткань её худи.

Она пытается вырваться, слабо упираясь руками в мою грудь. Я не позволяю. Снова припечатываю её к стене, а потом, почти не думая, наношу размашистую, звонкую пощёчину.

Девушка аж подпрыгивает, прижимает ладошку к покрасневшей щеке, и из её глаз ручьём хлещут крупные, обиженные слёзы.

– Больно! – всхлипывает она по-детски. – За что?

Потом, глотая воздух, выдавливает:

– Ты что… всё-таки сделала аборт?

Я замираю. Мозг отказывается обрабатывать эту чушь. Я лишь могу недоумённо вскинуть бровь.

Она, видя моё непонимание, начинает тараторить, захлёбываясь слезами и словами:

– Ну ты же беременна… значит, должен быть живот! Нету живота даже маленького… а у тебя двойня…. живот должен быть… ты не беременна…

Среди этого потока бессвязной истерики моё ухо наконец выхватывает ключевую фразу: – …если ты сделала аборт, то папа будет злиться на тебя!

Я поняла. Передо мной не абстрактная маньячка. Передо мной – дочь Михаила Валентиновича Ксюша, а ксюша у нас тесно дружит с невестой папули.

В этот момент наверху раздаётся мелодичный «дзиннь!» Останавливается лифт. Двери разъезжаются, и на площадку выходит моя соседка снизу, шестидесятилетняя Глория.

На самом деле её зовут Глаша, но после юбилея она потребовала, чтобы все звали её только Глорией. «Глаша – имя для деревенской коровы, а в моих жилах, Вера, течёт жидкое золото аристократов!»

– Здравствуй, Верочка, – говорит она и улыбается.

Я лишь напряжённо киваю, не отпуская дрожащую Ксюшу. Глория спускается на пару ступенек, её взгляд падает на нас.

Сначала смотрит на меня, потом на рыдающую Ксюшу, прижатую к стене. В её глазах зажигаются огоньки самого живого, женского любопытства.

– Это что, подружка твоего сыночка пришла к тебе? – снисходительно интересуется она.

– Мой бы с такой дурой не связался, – цежу я сквозь зубы.

Ксюша, сквозь слёзы, бурчит:

– Да и мне ваш сын совсем не нужен! Мне только Саша нужен! Это всё из-за него!

Тащу Ксюшу по лестнице вверх к лифту, а затем хватаю Ксюшу за капюшон, как котёнка за шкирку, и грубо заталкиваю в пустую кабину. Сама загораживаю ей выход.

– Вера, Вера, подожди! – вдруг восклицает Глория и шустро поднимается обратно. В её пухлой, украшенной перстнями руке поблёскивает перламутровый ножик. Она протягивает его мне с наивной улыбкой, будто предлагает конфетку.

– Это вы уронили? Красивый такой…

Ксюша неосмотрительно тянет дрожащую руку, чтобы забрать своё «оружие». Я зло и резко бью её по ладони.

– Ай! – Она снова взвизгивает и забивается в угол кабины и обиженно потирает ладонь.

Я осторожно беру ножик у Глории. Складываю лезвие с тихим щелчком. Смотрю в глаза соседке, в которых читается разочарование от того, что спектакль закончился так быстро.

– Спасибо, Глаша, – говорю я тихо, но чётко, делая ударение на её настоящем имени.

Её накрашенные губы складываются в обиженную бантик. Она фыркает:

– Всё-таки какая у твоего сына девушка истеричная… Ну, с другой-то стороны, понятно: он её бросил, укатил в Болгарию, а она вдруг беременная осталась… Кошмар.

– Глаша, – повторяю я, глядя в глаза соседки, пока двери начинают медленно сходиться. – Ты свою фантазию уйми.

Глава 39

Ставлю перед бледной и молчаливой Ксюшей глубокую керамическую миску с наваристымбульоном. На поверхности золотистыми островками плавает жирок, а из глубины выглядывают толстенькие аппетитые домашние пельмени. Я вчера вечером лепила этих красавчиков за сериалом.

Кладу рядом ложку с тихим стуком на белую клеенку..

– Ешь.

Ксюша не смотрит на меня. Сидит, сгорбившись, и нервно грызёт ногти на тонких, дрожащих пальцах.

Когда я притащила её домой, сначала умыла холодной водой, потом отхлестала по щекам, а затем снова пошла в ход холодная вода.

Только тогда её дикие всхлипы перешли в тихие, прерывистые рыдания. Затем, с опаской, я выпустила из комнаты Гошу, и пернатый мальчик, на удивление, не стал кидаться в драку.

Сделал несколько кругов вокруг испуганной гостьи, а потом махнул на кухню. Сейчас сидит на жёрдочке слева от окна и сосредоточенно грызёт дольку яблока, лишь изредка бросая на Ксюшу напряжённые взгляды.

– Ходят и ходят всякие, – бурчит он вдруг, растягивая «р». – Без подар-ррр-рков ходят.

Влажные волосы на висках Ксюши слиплись, а щёки покраснели от моих пощёчин, которыми я пыталась выбить истерику.

Ксюша игнорирует и пельмени, и ложку. Я тяжело вздыхаю и сажусь за стол напротив. У меня от мясного запаха бульона рот полон слюней.

– Ну, как знаешь. А я поем.

Подцепляю ложкой первый пельмень. Он сочный, горячий, тесто тонкое, почти прозрачное. Отправляю в рот, чувствую, как на языке лопается оболочка, и тёплый, жирный сок разливается по нёбу. Боже, как же хорошо.

За первым следует второй. Я причмокиваю от удовольствия, прихлёбываю из ложки наваристый, солоноватый бульон.

Ксюша насторожённо смотрит то на свою миску, то на меня. Потом тихо, словно извиняясь, заявляет:

– У меня… вот совсем аппетита нет.

Пожимаю плечами, отправляю в рот третий пельмень.

– Если б я по каждому поводу теряла аппетит, – говорю я, смакуя мясную начинку с луком и чёрным перцем, – то я бы уже давно умерла от недоедания.

Интересно, но у Гоши нет к Ксюше агрессии. И у меня – тоже, хотя эта дурная девица полчаса назад напала на меня с ножом и собиралась пырнуть в живот.

Я вижу в ней не убийцу, а бесконечно одинокую, запутавшуюся девчонку с явными проблемами в голове и в сердце. Что, впрочем, неудивительно.

Она же всего год назад похоронила мать. Смерть близких меняет, ломает, сводит с ума. Я вот после смерти бабушки сдуру выскочила замуж за Юру. Будь бабушка жива, то я бы не связалась с таким идиотом.

На третьем пельмене Ксюшу снова пробивает. Она громко всхлипывает, по её бледным щекам катятся крупные, тяжёлые слёзы и падают прямиком в бульон. Она шмыгает носом, подхватывает ложкой четвёртый пельмень и, плача, отправляет его в рот.

– Вот что ты ррр-ревёшь? – вдруг интересуется Гоша, отрываясь от яблока. – Чего ррр-ревёшь?

Ксюша поднимает на него заплаканные глаза, задерживает дыхание, пытаясь сдержать новые рыдания, а потом дрожащим голосом шепчет:

– Снежана… она тебя совсем другим описывала.

– Другим? – повторяет Гоша за ней и удивлённо вертит головой.

– Она говорила, что ты… попугай-убийца. Что у тебя жуткие красные глаза…

Ксюша торопливо вытирает тыльной стороной ладони слёзы со щёк, но они текут снова.

– Попугай-убийца, – обдумывает Гоша, внимательно разглядывая её левым глазом. Выдерживает паузу, затем подытоживает с гордостью: – Мне нр-ррр-равится.

Я фыркаю, взбивая ложкой бульон. Ксюша вдруг смеётся – коротко, истерично, и потом смех опять перерастает в слёзы и громкие всхлипы.

Но постепенно она затихает. Возвращается к пельменям. Ест она тихо, аккуратно, без чавканья. Только всхлипывает да шмыгает носом.

Через десять минут я ставлю перед ней кружку с горячим сладким чаем и блюдце с булочкой-«улиткой», щедро посыпанной коричным сахаром. Она минутку смотрит на меня удивлённо и растерянно.

Моя забота обезоруживает.

У меня у самой от этой немой сцены начинает жечь глаза.

– Ешь, – снова командую я, уже без прежней строгости.

– Попугай-убийца, – гордо заявляет Гоша и начинает раскачиваться на жёрдочке, расправив крылья.

Подхожу к окну, протягиваю ему новую дольку яблока.

– Да, ты страшный и ужасный, – говорю ему. – Жуткий попугай.

– Мне нр-ррр-равится, – подтверждает он, ловко хватая угощение когтистой лапой.

Возвращаюсь за стол. Наблюдаю, как Ксюша жадно, почти по-детски, отламывает куски от булочки и запивает их большими глотками горячего чая.

Когда от булочки остаются только крошки, она натягивает капюшон своей серой толстовки на голову, громко икает и снова резко и неожиданно её разрывает новая истерика.

Она прячет лицо в дрожащих ладонях, плечи трясутся.

Я потираю лоб. На меня накатывает усталость. Встаю, подхожу к Ксюше, беру её за подмышки и рывком поднимаю со стула. Она слабо пытается вырваться.

Да. она сейчас для меня прежде всего ребёнок, который потерял маму.

– Пустите… не трогайте меня… – бормочет она сквозь слёзы.

Я не слушаю. Прижимаю её к себе. Крепко, почти грубо. Не позволяю вырваться и убежать.

Она сначала дерется, бьётся в моих объятиях, потом постепенно обмякает. Медленно вывожу её из кухни, веду по коридору в гостиную.

Там накидываю на неё тёплый пушистый плед цвета слоновой кости, почти пеленаю в него.

Потом с лёгкой силой опрокидываю на диван и ложусь рядом, продолжая держать в своих упрямых объятиях.

Она ревёт ещё минут десять громко, безутешно. Наверное, Ксюша сама не понимает, почему сейчас так плачет, а я понимаю.

Понимаю сердцем, материнским инстинктом и той частью себя, которая очень боится остаться без старенькой мамы.

Кто тогда будет меня называть доченькой?

Тело Ксюши постепенно расслабляется, рыдания сменяются редкими всхлипами, а затем и вовсе затихают. Дыхание становится глубже, ровнее. Засыпает.

Осторожно ослабляю хватку, приподнимаюсь на локте. И правда, заснула.

В комнату бесшумно залетает Гоша и садится на спинку кресла у книжного шкафа, принимая важную, сторожевую позу.

– Покараулишь? – шепчу ему.

Он склоняет голову и отвечает шёпотом, который больше похож на сиплое шипение:

– Покараулю.

Улыбаюсь. Тихо встаю с дивана, поправляю на Ксюше плед и выхожу в прихожую. Беру свою сумочку, нахожу в ней телефон. Сажусь на пуфик.

Листаю контакты. Палец замирает над именем «Градов М.В.». Делаю глубокий вдох, касаюсь экрана.

Прикладываю телефон к уху. Долгие гудки. Раз, два, три, четыре…

На пятом гудке звонок принимают, но отвечает мне не Михаил Валентинович. Я слышу злой, разъярённый, сдавленный шёпот Снежаны. Она шипит прямо мне в ухо:

– Прекрати ему звонить. Вы же с ним расстались. Что ты, никак не отцепишься, падла старая?

Глава 40

Снежана

Целый день Миша не отвечает на мои звонки. Целый день!

Я ему звонила десять раз! И ни одного ответного звонка, ни одного сообщения! В ответ только оскорбительная тишина.

Сначала я злилась. Потом начала паниковать.

Может, он меня так наказывает? За ту истерику, которую я закатила в машине после его дурацкого предложения воспитывать детей этой… этой Поздняковой.

Может, я переиграла? Слишком рано начала проверять его на прочность, устраивать сцены и капризничать?

Прокручиваю в голове вчерашний день. Его лицо в полумраке салона, его низкий, спокойный голос: «Тебе принесу, и ты будешь его воспитывать». А я что? Выскочила, хлопнула дверью, устроила красивый побег со слезами.

Идиотка. Полная идиотка. Надо было согласиться. Кивнуть, прижаться к нему и шепнуть, что вместе мы справимся.

Но нет, я решила показать характер и что в итоге? Молчание.

К вечеру я уже на грани.

Нет, я не могу сидеть и ждать, пока он снизойдёт. Не могу позволить этому молчанию превратиться в стену между нами. Я должна действовать. Должна исправить мою глупую ошибку.

Плюну на свою девичью гордость и поеду к нему сама.

Сначала через своих «шпионов» в офисе – бывшую однокурсницу в архиве и двух болтливых девочек из снабжения – узнаю: Миша после обеда в офисе не появлялся.

Может, он дома? И не дай бог с Поздняковой…

Ключи от его дома у меня есть.

Мы же планировали скоро переехать в общую квартиру, поближе к центру, в новый элитный комплекс с панорамными окнами и бассейном на крыше, но Миша как-то не особо рвался съезжать из этого старого, просторного особняка, в котором каждый уголок, кажется, всё ещё хранит память о его покойной жене Алле.

Сама я тоже отказывалась переезжать в этот зловещий дом, ведь у меня был план вырвать его из привычной жизни. Отобрать у прошлого.

Надеваю короткую чёрную кожаную курточку, обтягивающие джинсы и туфли на высоченном, но изящном каблуке. Сейчас для Миш нужна более дерзкая версия Снежаны.

Поправляю в прихожей зеркала пшеничные локоны, наношу на губы ещё один слой блеска. Выгляжу, как конфетка. Сладкая, аппетитная, дорогая.

Еду на такси.

Подъезжаю к знакомому кованному забору. Дом тонет в поздних сумерках, только одинокий фонарь у калитки отбрасывает жёлтое пятно на мокрый от недавнего дождя асфальт. Только в одном окне на первом этаже горит тусклый свет. Тишина.

Через минуту уже иду по дорожке к крыльцу. Сердце колотится всё сильнее. Беру в дрожащую руку ключ от входной двери. Вставляю. Поворачиваю. Тихий щелчок – и тяжелая дубовая дверь поддаётся.

Захожу в холл. Он тонет в зловещем, густом полумраке.

– Миша? – тихо зову я, и мой голос гулко отражается от высоких потолков.

Мне никто не отвечает.

Делаю несколько неуверенных шагов вперёд, скидывая туфли. Холодный мрамор обжигает ноги холодом.

Улавливаю тихое, прерывистое похрапывание из гостиной.

Осторожно, на цыпочках, прокрадываюсь по тёмному коридору. и останавливаюсь в арочном проёме гостиной. Картина, которая открывается моим глазам, не радует совершенно.

Миша спит на большом кожаном диване. Спит на животе, одна его мощная рука бессильно свесилась до самого пола. Лицо уткнулось в бархатную подушку, щека смялась, губы приоткрыты.

От него волнами несёт тяжёлым, кислым перегаром. Рядом с диваном, на полу, валяется пустая бутылка.

Но это ещё не самое страшное.

На полу, вокруг дивана, разбросаны раскрытые семейные альбомы. Большие, толстые, в кожаных переплётах. На одной из раскрытых страниц, освещённой слабым светом бра на стене, я вижу маленькую Ксюшу. Пухлую, смешную, в кружевном платьице. Рядом – Паша, угловатый мальчик с нахмуренными бровями.

На другой фотографии – молодой Миша. Он почти не изменился, только волосы темнее, лицо мягче. На его плечах сидит Ксюша, а Паша висит на его плече.

А вот и Алла. Молодая, красивая, с сияющими глазами. Она намыливает голову ревущему Паше в ванной, а рядом, в плетёной люльке, спит крошечная Ксюша.

Это плохо. Это очень, очень плохо.

Мой Миша не должен оглядываться назад. Не должен сидеть в темноте один, пить из горла и разглядывать старые фотографии, где он счастлив с женой, которую он похоронил.

Он не должен вспоминать, как любил.

Он должен смотреть вперёд. На меня. На наше будущее.

Миша с громким, сиплым храпом вдыхает, и на меня накатывает новая волна того жгучего, ядовитого перегара. Вместе с ним на меня накатывает дикая паника.

Это катастрофа. Если в момент тоски и слабости он выбрал не меня, не мои объятия, не мои утешения, а эти проклятые фотографии, то значит, я теряю над ним власть. Значит, призрак сильнее.

До боли прикусываю кончик языка, стараясь успокоиться. Крепко зажмуриваюсь, прижимаю ледяные ладони к горячим щекам. Дыши, Снежана. Дыши и думай.

План. Мне нужен чёткий план.

Во-первых, нужно убрать эти фотоальбомы. Когда он проснётся, он не должен снова натыкаться на эти улыбки, на эти довольные моськи детей из прошлого, которого больше нет.

Во-вторых… нужно раздеться до красивого и соблазнительного кружевного белья, которое я купила на прошлой неделе специально для таких… непредвиденных случаев: чёрное, с оборками и бантиками.

Когда он откроет глаза, он должен увидеть не тени прошлого, а настоящее. Красивую, молодую, желанную меня. Я переключу его мозг с печали на влечение. С мужиками это всегда работает.

Я должна вернуть его в свои объятия. Ох, зря я затеяла эту игру в обиду. Он ещё не в том состоянии, когда готов прощать мои капризы и истерики. Я поторопилась. Проверять его на прочность нужно было позже, когда он уже будет полностью мой, когда призрак его жены окончательно растает.

Миша издаёт новый залп храпа, который сменяется тяжёлым, сонным вздохом, почти стоном.

Бесшумно подкрадываюсь к ближайшему альбому в изумрудно-зелёной обложке. Начинаю медленно закрывать его, стараясь не шелестеть страницами.

– Да пошли вы все к чёрту, – вдруг зло и глухо бурчит Миша сквозь сон. Я замираю, не дыша. – Задолбали… Как же вы задолбали…

Пауза. Он снова посапывает.

А потом, на выдохе, тихо, но очень чётко добавляет:

– Да, у меня будет двойня. Завидуйте молча. Да, я ещё могу… Я ещё ого-го…

Прижав альбом к груди, я медленно-медленно поворачиваю голову в его сторону. Сквозь сон он криво, но как-то мечтательно улыбается. Потом лицо снова расслабляется, и храп возобновляется.

Внутри всё закипает.

Это я должна родить Мише двойню. Я! Невеста! Не эта мерзкая, старая подлюка Позднякова. Это я должна стать источником его второй молодости, его второй великой любви. Я!

Я должна обрадовать его, осчастливить, подарить ему новых детей, которые затмят память о старых. Это моя роль! Моя!

От злости я поскрипываю зубами и вдруг вздрагиваю от нового звука: тихая, настойчивая вибрация.

Но это не мой телефон. Мой лежит в сумке у входа.

Торопливо окидываю взглядом гостиную, утопающую в полумраке. Ищу светящийся экран. Не нахожу.

Откладываю альбом и, опустившись на четвереньки, ползу на звук. Он доносится из-под смятого темно-серого пиджака, который валяется на полу у телевизионной тумбы.

Шарю под тканью. Мои пальцы нащупывают холодный, гладкий корпус. Вытаскиваю. Да, это его смартфон. Экран светится в темноте, и на нём крупными буквами высвечивается:

ЗАРАЗА ПОЗДНЯКОВА.

В глазах темнеет. В слове «зараза» я с ужасом вычитываю не оскорбление. Нет. В нём сквозит какая-то… мужская, смущённая нежность. Снисходительность. Почти ласка.

Он мог назвать её в своём телефоне «Дурой», «Идиоткой», «Стервой», «Страшилой», наконец!

Но он выбрал «ЗАРАЗА».

Я принимаю вызов. Подношу телефон к уху со словами:

– Прекрати ему звонить. Вы же с ним расстались. Что ты, никак не отцепишься, падла старая?

Понимаю, что храп прекратился. В комнате стало тихо. Слишком тихо.

Медленно-медленно оборачиваюсь и поднимаю голову.

Надо мной, сонно пошатываясь, стоит Миша. Он хмурится, его глаза мутные, расфокусированные. Он тяжело выдыхает через нос, и запах перегара становится ещё гуще.

Медленно, не говоря ни слова, он вытягивает из моей оцепеневшей руки смартфон.

Он пьяно и громко икает. Медленно моргает и с глубоким, усталым вздохом прикладывает телефон к уху.

Ничего не говорит. Только слушает.