Текст книги "Возрождение Легенды (СИ)"

Автор книги: Антон Боярин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Что отдают себя тому, кто примет. Что не поднимут руки и не наведут чужой. Что не назовут того, кто принял, ни живым, ни под пыткой, ни во сне. Что берут это по своей воле и знают цену.

Саша договорил до конца ни разу не сбившись. Семён споткнулся дважды, оба раза на «по своей воле», и оба раза начал строку заново, пока не вышло чисто.

А в конце я назвал себя.

– Эллиад из рода Эссерис. Запомните. Больше я вам этого не повторю.

Нити пошли из-под грудины двумя тонкими белыми ветвями, и в этот раз я вёл их правой, и это оказалось совсем другой работой. Правая слушалась. Ветви шли ровнее и входили медленнее, и от этой медленности обоим было хуже.

Саша выгнулся и не издал ни звука. Семён закричал на середине, коротко, и сам себе зажал рот ладонью.

Когда нити встали, над каждым проступила печать – маленький белый знак сантиметров в десять, очень плотный, – постояла две секунды и погасла. Ни один из них её не увидел.

Я сидел на табурете, держался за колено и смотрел на то место, где она была.

Двое, которые одинаково не помнят одного и того же, – это потрясение и пожар. Четверо – это уже почерк. Орлов сажает людей напротив себя двадцать два года, и если он когда-нибудь сложит рядом Лиду, Вадима и двух студентов из уездного отбора, ему не понадобится ни доказательств, ни признания: ему хватит того, что в четырёх головах одинаково выедена одна и та же дырка.

В каналах у меня было пусто до звона. Я держался за табурет и ждал, пока комната перестанет плыть.

Саша поднялся первым и подал брату руку.

– Гриша, – сказал Семён от двери. Он попробовал имя на слух, как пробуют чужую обувь. – Фельдшер в Клин когда?

– С четверга. Он уже выехал.

– Так сегодня четверг.

– Тогда доехал, – сказал я.

Они постояли ещё немного и вышли, и я слышал, как они идут через двор, – двое молодых и здоровых, только что отдавших себя на всю оставшуюся жизнь. Встать с табурета я не мог.

Печь потрескивала. До двери я добрался нескоро.

Глава 22

Бумаги лежали у меня на коленях в картонной папке, и всю дорогу я держал на ней ладонь. Четыре подписи попечительский совет поставил за шесть дней вместо полутора месяцев – не потому, что кто-то расстарался, а потому, что отец лично объехал троих из четверых и с каждым говорил отдельно. Мне он про это не говорил. Узнал я от управляющего, когда тот провожал меня к машине.

Прохор вёл спокойно, как возил отца двадцать лет. Шоссе шло пустое, ноябрьское, с чёрными полями по обе стороны и редкими фонарями на съездах; до заставы оставалось километров двенадцать.

– Папку не мните, – сказал Прохор. – Отец ваш в казённой бумаге складок не любит.

– Он их сегодня сам по трём домам возил.

– Возил. – Прохор перестроился правее, пропуская фуру. – Двадцать первый год его вожу. За один день по трём домам он не ездил ни разу, даже в августе, когда за вами в лазарет гоняли.

Про август я спрашивать не стал. Он не стал продолжать.

– Тормозну, – сказал он. – Впереди стоят.

Впереди действительно стояли. Два внедорожника поперёк полосы, третий чуть дальше, у обочины, и между ними – трое в дорожном оранжевом, с фонарями, машущие вниз.

В свете фар жилеты на них были яркие и чистые, без единого пятна, а обувь под жилетами – лёгкая, на мягкой подошве, из тех, в которых ходят по асфальту тихо. И ни один из троих не смотрел на нашу машину: они сверялись друг с другом.

– Не тормози, – сказал я. – Держи левее и дави.

Прохор всё-таки притормозил. Не от испуга – по привычке двадцати лет, в которые машину рода Жаровых на дороге останавливали только законно.

Этой заминки хватило.

Стрелять начали с обочины, из-за третьего внедорожника, и первая очередь пришлась в лобовое. Я успел толкнуть Прохора вниз, под руль, за секунду до того, как стекло пошло белым крошевом, и толкнул его слишком поздно. Он завалился на руль, машина вильнула, и правое колесо ушло с полотна на обочину.

Я пустил ману по каналам и вложил в дверь. Вес, плотность, сцепление – то же самое, что я делал с обломком бордюрного камня в саду у Цепова, только теперь под ладонью лежала стальная панель в полтора метра. Дверь стала тяжёлой настолько, что машину повело в мою сторону, и я вышиб её плечом вместе с петлями.

Она прошла восемь метров и накрыла двоих у ближнего внедорожника. Третий развернулся, и я взял его на четырёх шагах, ладонью в висок, вложив столько, чтобы он не встал.

Стрелки с обочины перенесли огонь на меня.

Я упал за колесо. Пули шли по кузову часто и глухо. Стрелков было трое, и работали они короткими, по очереди, не давая поднять голову.

Прохор лежал на руле и не шевелился.

Я не стал проверять. Времени на это не было, и я уже видел, как он лежит.

Палка осталась в салоне, и до неё было полтора метра открытого места.

Я обошёлся без неё.

Сокрытие легло на меня плотно и тяжело, как ложилось всегда, и стрельба на обочине сразу сбилась: они потеряли цель и перестали понимать, куда бить. Я пошёл вдоль борта, по гравию, наступая на правую ногу и стараясь не думать о ней.

Первого я снял у заднего колеса – коротко, в основание черепа. Второй успел развернуться на звук и выстрелить наугад, и вторая пуля прошла мне через икру левой, ту, которая до сих пор была целой.

Я взял его за ствол автомата, повёл вниз и ударил лбом в переносицу.

Третий бросил оружие и побежал. Он не кричал и не звал, и по тому, как он бежал – в поле, а не к машинам, – я понял, что он знает то, чего не знаю я.

Через десять секунд я узнал это тоже.

Место они выбрали грамотно. Шоссе шло здесь по невысокой насыпи: слева кювет с водой, справа кювет и сразу за ним поле, вспаханное под зиму и раскисшее от дождей. Уйти с полотна можно было в две стороны, и обе кончались открытым местом без единого куста. Позади стояли их внедорожники, впереди – наша машина поперёк.

Микроавтобус пришёл со стороны заставы, встал в тридцати метрах и выпустил людей.

Их было двенадцать. Они выходили парами, и каждая пара сразу расходилась в стороны, занимая своё место на полотне и на обочине, и никто из них не побежал вперёд. Это была не банда с большой дороги. Так работают те, кому платят помесячно и кого учили не спеша.

От четверых тянуло Огнём. От двоих – тяжёлым и плотным, земляным. Остальных я не разобрал и не стал разбирать.

Первое, что они сделали, – накрыли всю дорогу разом. Огонь пошёл низом, по асфальту, широкой полосой от обочины до обочины, и Сокрытие с меня сорвало сразу: прятаться можно от взгляда, от площади не спрячешься. Я ушёл за корпус, и машину охватило.

Земляные подняли полотно. Асфальт под ногами вспучился и пошёл волной, и я потерял опору в тот момент, когда она была нужнее всего. Меня уронило на бок. Правая нога отозвалась так, что на несколько вдохов я перестал быть уверен, что она вообще будет работать дальше.

Я пошёл в кювет.

Это было единственное разумное решение и первое, которое у меня отобрали: правая нога не приняла спуск, я сел на откосе, и меня выдернуло обратно на полотно воздухом. Второй раз я туда не пошёл.

Дальше пришлось работать там, где меня поставили. Ближнего я достал кинетикой в корпус – коротко, в упор, – и он сел на асфальт и стал заваливаться. Тот, кто шёл за ним, споткнулся о него и потерял полшага, и этих полшага мне хватило, чтобы поймать второго за предплечье и вложить всё, что было в руке, в кость под пальцами. Кость не выдержала. Третий бил огнём с дистанции – в асфальт передо мной, отсекая направление, и я понял, что меня загоняют к горящей машине.

К ней я и пошёл.

Пламя из-под капота било вверх метра на два, и в этом свете они видели меня, а я их – нет, и на десяток секунд расклад стал обратным тому, к чему я привык за осень. Я взял с полотна кусок асфальта сантиметров в двенадцать, вложил в него вес и бросил вслепую, в ту сторону, откуда шёл огонь.

Попал. Кто-то закричал, и крик оборвался под собственный вес.

Земляной поставил передо мной стену – метра в полтора, из вздыбленного полотна, – и я вместо того, чтобы её обходить, ударил в неё кинетикой снизу. Стена легла на него плашмя.

Тут меня достали по-настоящему.

Огонь пришёл в правое плечо и сжёг куртку вместе с тем, что было под ней. Я откатился по гравию, сбил пламя землёй и поднялся, и понял, что подниматься больше незачем: их оставалось десять, они стояли полукругом и не торопились. В каналах у меня было меньше четверти.

Меч я не позвал.

Про то, что Орудие Вечных признало первокурсника Жарова, знают несколько человек в империи. Достать его здесь означало сказать об этом всем сразу, а желающих прибрать такую вещь к рукам куда больше двенадцати, и приходить они будут не с наёмниками.

Я поставил ногу. Плотно, всей ступнёй, весом в пятку, и замер на ту короткую долю, за которую собирается то, что потом выпускается из ладони. Собирать надо не в кисти. Собирать надо в предплечье, и я собрал.

Сотня Ударов вышла из меня первый раз в жизни.

Троих передо мной перестало быть целыми. По ним прошло сверху вниз и наискось множество очень тонких линий, и открылись они все разом, и один из них ещё стоял, когда стало ясно, что помочь ему нельзя.

Четвёртому досталось краем. Он остался на ногах, но правая рука у него больше не работала. Это стоило мне всего, что было в каналах, и половину секунды я не видел ничего.

За эту половину секунды меня достали дважды.

Земля ударила в бедро и вбила меня в асфальт коленями, воздух прошёл поперёк спины, и я упал лицом вниз и не смог подставить руки. Асфальт был холодный и мокрый, и я лежал на нём щекой и слушал, как они подходят.

Их оставалось семеро.

Кто-то наступил мне на правое бедро – не сильно, проверяя, – и я не смог сдержать звук, и наверху засмеялись.

– Живым не надо, – сказал другой голос. – Заказано без разговоров.

– Часы сними, – сказал первый. – Часы хорошие.

Мне расстегнули ремешок на левой и стащили часы с руки, и я лежал и позволял это делать, потому что ничего другого мне не оставалось. Потом я перевернулся на спину, потому что умирать лицом в асфальт мне не хотелось, и это было единственное, на что меня хватило.

Воздух над дорогой стал тяжёлым.

Ни вспышки, ни толчка. Просто над полотном появился вес и пошёл вниз, в шесть точек сразу, и шестеро перестали быть людьми стоящими и стали пятнами на асфальте. Дорожное полотно под ними просело воронками, и по краям воронок асфальт встал дыбом.

Седьмой успел обернуться.

Он даже успел поднять руки, и по тому, как он их поднял, я понял, что он знает, что делать, и что это ему не поможет. Его сложило внутрь и уронило.

Я лежал на спине и смотрел вверх.

Человек подошёл и остановился надо мной. Лет сорока, в тёмном пальто, ничем не примечательный – такого не запоминают ни лицом, ни ростом. Он посмотрел на моё плечо, потом на ногу, потом на горящую машину и трёх разрезанных на асфальте.

– Сотня Ударов, – сказал он. – Быстро ты.

Голос у него был усталый, будто он приехал сюда после долгого рабочего дня и предпочёл бы не приезжать.

– Вы были у ворот клуба, – сказал я.

– Был.

– Зачем?

– За тем же, зачем сегодня. – Он присел на корточки рядом со мной, не касаясь. – Двенадцать человек на одного восемнадцатилетнего мальчишку – это дорогая работа, и заказал её не умный человек. Умный подождал бы декабря.

Я попробовал сесть. Со второго раза вышло.

– Кто вы?

– Никто, – сказал он спокойно. – Это не отказ отвечать, это ответ.

Он дал мне отдышаться и не стал помогать подняться, и я оценил это больше, чем оценил бы руку.

– Две вещи, и я уйду, – сказал он. – Первая. То, что ты увидел во дворце, держи при себе.

Я не ответил.

Ответить было нечего. Про камень в подземелье знали двое: я и человек, который правит империей, и он запретил мне говорить об этом отцу, Академии и Наташе.

– Вижу, что понял, – сказал человек. – Император запретил тебе рассказывать, и он прав, и мы тоже считаем, что он прав. Разница между нами и им в том, что он думает, будто у него есть триста лет.

– А у него нет?

Он не стал отвечать и на это.

– Вторая вещь. – Он поднялся и отряхнул колени. – Брат у тебя хороший. Ты дал ему то, чего ему не дали за два года четверо взрослых, и сделал это правильно, и результат уже пошёл. Мы за этим смотрим.

Сказано было ровно, без нажима, тем голосом, каким сообщают погоду.

– Это угроза?

– Это замечание, – сказал он. – Угрозы у нас другие, ты их сегодня видел.

Он посмотрел на дорогу – на горящую машину, на воронки, на людей – и в лице у него не переменилось ничего.

– Канцелярия будет здесь через двенадцать минут. Меня они не найдут. Сядь у обочины и не пытайся ничего убирать.

Он пошёл к полю и через десяток шагов перестал быть виден.

Я не понял, как. Я смотрел прямо на него.

До микроавтобуса я дошёл, опираясь на автомат и волоча правую.

Внутри пахло табаком и мокрой одеждой. На переднем сиденье лежала сложенная карта с отмеченным съездом, полтора десятка стреляных гильз и телефон.

Аппарат был дешёвый, из тех, что покупают на одну работу и выбрасывают. Я открыл вызовы. Один номер, шесть звонков за трое суток, последний – сегодня в девятнадцать сорок, то есть через полчаса после того, как я выехал от отца.

Я нажал вызов.

Гудки шли долго. Потом трубку сняли, и в ней стало слышно комнату: тихий разговор в глубине, стук посуды, чей-то смех.

– Ну? – сказал мужской голос. – Всё?

Голос был немолодой и недовольный, с той досадой, с какой отвечают, когда оторвали от стола.

Я молчал.

В трубке молчали тоже, и молчание это длилось, и в нём кто-то поставил на стол стакан.

– Кто это? – сказал голос, и в нём наконец появилось что-то живое. – Вы понимаете, с кем говорите? Это граф Кровин.

Я нажал отбой.

Сидеть у обочины пришлось недолго. Первыми пришли пожарные из Химок – кто-то с трассы всё-таки позвонил. Они потушили то, что осталось от нашей машины, и вытащили Прохора, и один из них подошёл ко мне и спросил, чей я. Я сказал, что Жаровых. Он посмотрел на моё плечо и отошёл к своим.

Прохор возил отца двадцать лет и в это время ехал не по делу рода, а вёз в Академию мои бумаги.

Я сидел на холодном гравии, держал в кармане чужой телефон и считал. Считать было просто.

Заказчик известен, номер есть, звонок зафиксирован в памяти аппарата. С этим идут к Орлову, Орлов заводит дело, дело уходит наверх, и дальше начинается то, что я уже видел один раз: графский род с деньгами и связями, двенадцать наёмников, из которых ни один не заговорит, потому что все мертвы, и телефон без владельца, купленный неизвестно кем. Полгода, год. Может быть, приговор. Может быть, штраф и извинения при дворе.

К Орлову я не пойду.

Мысль эта пришла ко мне спокойно, без всякого торжества, и я даже не стал её проверять.

Орлов приехал с третьей машиной и пошёл не ко мне.

Он двигался вдоль полотна медленно, останавливался у каждой воронки, присаживался и что-то говорил человеку с фотоаппаратом. До меня он добрался, когда мне уже закрыли плечо мокрой тканью и посадили в чужую машину с открытой дверью.

– Григорий Андреевич. – Он сел рядом боком, дверь закрывать не стал. – Вам сегодня скажут, что вы везучий. Я не скажу.

– Слушаю.

– Восемнадцать человек – это не месть и не запугивание, это исполнение. – Он положил на колено блокнот и не раскрыл его. – В этой картине меня занимают две вещи. Чем убиты шестеро на сороковом метре. И где то, ради чего вы полчаса просидели напротив двери микроавтобуса.

– Я на неё не смотрел.

– Смотрели, – сказал Орлов мягко. – Люди после такого смотрят в землю или в небо. На дверь смотрят те, кто в неё уже заходил.

Отдать ему телефон было можно.

Дальше пошло бы правильно и по закону: протокол, экспертиза номера, запрос оператору, и через неделю фамилия заказчика легла бы на стол человеку, который двадцать два года снимает с людей правду и умеет доводить дела до конца. Иногда за полгода. Иногда за год.

– В микроавтобусе карта и гильзы, – сказал я. – Больше я туда не заглядывал.

Орлов посмотрел на меня ещё немного и убрал блокнот, который так и не раскрыл.

– Запишем так, – сказал он.

Он поднялся, отошёл на два шага и остановился.

– Про водителя ваш отец знает?

– Ещё нет.

– Тогда скажу я, – проговорил Орлов. – Это не любезность. Это чтобы вы сегодня ночью никому не звонили.

Наташа приехала после него.

Она обошла полотно кругом, посмотрела на воронки, постояла над тремя разрезанными и вернулась ко мне. Штукатурки на ней в этот раз не было, была форма и мокрый от дождя воротник.

– Кто клал воронки?

– Не видел, – сказал я.

Она стояла и смотрела сверху вниз, и я выдержал.

– Восемнадцать человек, – сказала она. – Двенадцать одарённых, из них четверо сильнее тебя, и один Мастер. Ты живой.

– Я живой.

– И трое разрезаны так, как режет Ли Вэнг, которого ты убил три недели назад.

Вот это было плохо, и я знал, что это будет плохо, ещё когда ставил ногу на асфальт.

– Я его видел близко, – сказал я. – Целую минуту, и при мне он бил четыре раза. Я запомнил, как он это делает, и повторил.

– Дары не повторяют, – сказала она. – Он либо есть, либо его нет.

– Я повторил движение. Что из движения вышло, объяснять мне нечем.

Она молчала долго. Потом присела на корточки, взяла меня за подбородок и повернула лицо к свету фар, разглядывая ожог на плече.

– Ты понимаешь, что я тебе не верю, – сказала она.

– Понимаю.

– Хорошо, – сказала она и поднялась. – В машину. Целителя вызвали в Академию, поедешь со мной.

Я поднялся и пошёл к машине, и чужой телефон лежал у меня в кармане всю дорогу.

Целитель в лазарете работал час двадцать. Ожог он закрыл наполовину и сказал, что вторую половину закроет утром, если я буду спать. Икру зашил. Про правую ногу нового у него не нашлось: палка ещё две недели, и обсуждать тут нечего.

Наташа не ушла и всё это время просидела у окна.

– Прохор Ильич Гаврилов, шестьдесят один год, – сказала она, когда целитель вышел. – Внуку четыре. Я велела оформить гибель при исполнении по линии Канцелярии: тогда семье платит казна, и вдвое.

– Он ехал не по вашему делу.

– Он вёз оперативника Канцелярии, – сказала она. – Так и записано.

Она надела китель и застегнула его сверху донизу.

– Восемнадцать человек за ночь, – сказала она от двери. – Ты сегодня ел?

– Нет.

– И не ешь до утра. Легче будет.

Дверь она закрыла тихо.

Я подождал, пока шаги уйдут за поворот, достал телефон и открыл вызовы. Номер стоял там же, где стоял, и был он один.

Потом я убрал телефон под матрас и погасил свет.

Глава 23

– Ты не поедешь, – сказала Наташа.

Она стояла у окна моей комнаты, в кителе, с папкой под мышкой, и приехала она сюда прямо из Канцелярии, потому что я позвонил ей за час до этого и сказал, куда собираюсь.

Врать ей я не стал. За неделю после трассы я передумал многое, и одно решил твёрдо: врать буду всем, кроме неё, – и уже на второй день выяснил, чего это стоит.

– Поеду.

– Он послал за тобой восемнадцать наёмников. – Она положила папку на стол. – Ты собираешься приехать к нему в дом и попросить, чтобы он этого больше не делал.

– Я собираюсь предложить ему то, чего он хочет.

– Он хочет твою голову.

– Он хочет, чтобы род Кровиных перестал быть родом, который унизили, – сказал я. – Моя смерть тут одна из возможностей, и не самая для него удобная.

Наташа отошла от окна и села на край стола – она садилась на него всякий раз, когда собиралась говорить долго.

– Объясни.

– Он потерял сына два месяца назад и с тех пор не может сделать ничего, потому что дуэль была законной, а всё остальное недоказуемо. Ему нужен способ закрыть дело так, чтобы род не выглядел слабым. Я привезу ему этот способ.

– Какой?

– Отступное. Публичное признание вины за то, за что я действительно виноват, – за руку его сына, – и выплата, которую род Жаровых потянет. Он получит бумагу, где сказано, что Жаровы пришли к Кровиным сами. Это дороже моей головы и дешевле войны.

Она молчала. За окном по коридору кто-то катил тележку, и колесо у тележки постукивало.

– Ты в это веришь? – спросила она наконец.

– Я в это не верю. Я просто не вижу второго хода.

Она встала и подошла ко мне вплотную, и я в очередной раз отметил, что смотреть на неё приходится чуть вниз, а привыкнуть к этому у меня не выходит с октября.

– Тогда я поеду с тобой.

– Тебя он не пустит за ворота. Ты Канцелярия, и разговор кончится, не начавшись.

– Я поеду в машине и останусь в машине.

– Наташа.

– Что «Наташа»? – Голос у неё не поднялся ни на ноту. – Ты хромой. У тебя каналы не восстановились, я это вижу отсюда. Ты идёшь один в дом, где тридцать человек гвардии, к тому, кто на прошлой неделе оплатил восемнадцать.

– Именно поэтому со мной нельзя ехать никому.

Она положила ладонь мне на грудь, там, где под рубашкой шли бинты, и я вспомнил, что снимать их мне разрешили только послезавтра.

– Полчаса, – сказала она. – Ты входишь, говоришь и выходишь. Через полчаса от той минуты, как за тобой закроются ворота, ты мне звонишь.

– А если не позвоню?

– Тогда я приеду сама, – сказала она. – И приеду не с бумагой.

Я хотел ответить, что это плохая мысль, и не ответил, потому что понял: она это уже решила и обсуждать не собирается.

Она поцеловала меня коротко и деловито, как целуют перед сменой, и вышла первой.

Поместье Кровиных стояло в двадцати километрах за городом, и подъездная дорога шла между двух рядов старых лип. Ворота были закрыты. Я вышел из машины за десять шагов до них, взял палку, и водитель Канцелярии остался за рулём с приказом не глушить двигатель.

За воротами стояли шестеро. За ними – двор, гравий, фонтан, зачехлённый на зиму, и дом в три этажа с колоннами и с гербом над входом.

Створка отошла настолько, чтобы пройти одному человеку боком.

– Оружие, – сказал старший.

– Нет оружия.

Меня обыскали дважды, и второй раз делал это одарённый: он провёл ладонями в сантиметре от рубашки, сверху донизу, и остановился на секунду там, где под грудью бинты.

– Пусто, – сказал он с недоумением, которое даже не попытался спрятать. – Совсем.

Про то, что искать во мне нечего, я мог бы объяснить ему за минуту, и не стал.

Через двор меня вели вчетвером – двое впереди, двое сзади, и палка стучала по гравию, и звук этот шёл по всему двору. У крыльца стояла женщина в переднике и мыла ступени в конце ноября, потому что кто-то велел, чтобы к приезду гостя ступени были чистыми.

Она подняла голову и посмотрела на меня, и я поймал себя на том, что запоминаю её лицо.

Граф принял меня в кабинете на втором этаже. Комната была большая, тёмного дерева, с двумя окнами в сад и с портретами по стенам – четыре мужских лица, все с одной и той же тяжёлой нижней челюстью. Пятый портрет висел отдельно, ближе к столу, и был новее остальных: молодой человек в парадном, лет двадцати пяти, с тем же подбородком.

Вячеслав Кровин сидел за столом и не встал. Ему было под шестьдесят. Волосы седые и коротко стриженные, лицо в глубоких складках у рта, и руки на столешнице лежали спокойно, как у человека, привыкшего, что ждут его, а не он.

– Садитесь, – сказал он.

Я сел, потому что стоять с палкой перед сидящим – плохая позиция для разговора.

– Вы приехали один и без охраны, – сказал он. – Мне доложили, что вы хромаете. Это после дороги?

– После дороги.

– Скольких мы потеряли?

Вопрос был задан тем же ровным голосом, и в нём не было ни вызова, ни игры. Он спрашивал про свои деньги.

– Восемнадцать, – сказал я.

– Восемнадцать, – повторил Кровин. – Дорого.

Он выдвинул ящик, достал папку и положил её перед собой, не открывая.

– Говорите, зачем приехали. И говорите коротко, Григорий Андреевич, у меня в семь ужин.

Я сказал коротко.

Признание вины за руку его сына, письменное, через Канцелярию, с формулировкой, которую он выберет сам. Выплата – и я назвал сумму, которую отец мог собрать, не продавая тренировочный зал. Гарантия, что род Жаровых не будет добиваться пересмотра дела о трассе.

И одно условие с нашей стороны: род Жаровых и всё, что за ним, выходит из-под удара. Отец, брат, флигель, двое студентов на пансионе.

Кровин слушал, не перебивая, и в конце положил ладонь на папку.

– Толково, – сказал он. – В восемнадцать лет – очень толково. Кто вас надоумил?

– Никто.

– Жаль. Я бы с ним поговорил. – Он подвинул папку ко мне. – Откройте.

Я открыл.

Накладные. Полтора десятка, разных лет, разных ведомств. Отпускные листы, подписи приёмщиков, печати. «Эликсир восстановительный, войсковой», «стимулятор боевой, серия», и внизу каждой – округ, часть, отряд при аномалии.

– Читайте вслух нижнюю строку на верхнем листе.

– «Организация защитников от аномалий и их последствий, Северо-Западное управление».

– Дальше листайте.

Я пролистал. То же самое, только другие управления и другие годы, и на пяти последних – армейские части.

– Восемьдесят процентов войсковой поставки по этой линии – мой род, – сказал Кровин. – Не половина, не треть. Восемьдесят. Каждый отряд, который заходит в аномалию, заходит туда с моими склянками в подсумке, и без них он возвращается не каждый третий, а каждый десятый. Это знают в казне, это знают в штабах, и поэтому со мной разговаривают вежливо люди, которые вам, Григорий Андреевич, даже не кивнут.

Он забрал папку обратно.

– А теперь скажите мне, зачем при таком раскладе мне ваше отступное.

Отвечать было нечего, и я не ответил.

– Вы предложили мне бумагу, – сказал он. – Мне не нужна бумага. Мне нужно, чтобы всякий в этой стране, кто подумает про мой род то, что подумали в клубе, вспоминал, чем это кончилось. Ваша семья – расходный материал в этом деле, и вы тоже.

– Тогда зачем вы меня впустили?

– Посмотреть.

Я поднял глаза на пятый портрет, и Кровин это заметил.

– Позапрошлый год, – сказал он. – Позировать он не хотел, отсидел два часа и злился. Мне пришлось пообещать ему машину.

Сказано было тем же голосом, каким он читал накладные, и вот это оказалось хуже всего.

– Он был дрянной человек, – продолжал Кровин. – Я знал это лучше вашего. Он поднимал руку на прислугу, брал в долг под моё имя, и в клубе он полез на вас потому, что ему нравилось смотреть, как ломается кто-то младше и слабее. Я его не оправдываю и никогда не оправдывал.

Он вернулся к столу и положил ладонь на край.

– И он был моим сыном.

Я подумал про Михаила, который два года подряд слышал от четверых взрослых, что он тупик, и оборвал эту мысль на середине.

Он всё-таки поднялся, и стало видно, что он широк в плечах и что старость его не согнула.

– Мне сказали, что мой сын сломал руку о восемнадцатилетнего мальчишку без источника. Я не поверил. Потом мне сказали, что восемнадцать наёмников легли на шоссе, а мальчишка ушёл своими ногами, и я не поверил во второй раз. – Он обошёл стол. – Теперь вы сидите тут, я вас вижу, и я по-прежнему не понимаю, как это возможно. Но одно я понял точно.

– Что?

– Что тянуть с вами нельзя.

Кровь пошла у него из ладони.

Он не резал руку и ничего не доставал – просто раскрыл пальцы, и над ними собралось тёмное, и собралось быстрее, чем это делал его сын: и собралось быстрее, чем это делают на кафедре. Аспект Крови. Не подставляться под касание – вот всё, что я о нём знал.

Со стула я ушёл на пол, и стул за моей спиной перестал существовать: спинка распалась, дерево зашипело, и по паркету пошло пятно.

Пустить ману я успел, но идти ей было почти некуда. После трассы в каналах оставалась четверть от обычного, и почти всё это уходило на то, чтобы я стоял на правой ноге и не падал.

Второй удар пришёл по столу, и тот сложился.

Я поднырнул под руку, поймал его запястье обеими ладонями и вложил всё, что было. Кость под пальцами не поддалась. Она стала твёрже камня, и ощущение вышло такое, будто я толкаю стену, и я понял, что кровь у него не только оружие.

Он ударил меня свободной рукой в бинты, и меня отбросило к книжным полкам.

Дальше я лежал, и надо мной стоял граф Вячеслав Кровин, и с его правой ладони капало на паркет.

– Восемнадцать человек, – сказал он с искренним недоумением. – Восемнадцать. За что я плачу этим людям?

И тут воздух над кабинетом стал тяжёлым.

Ни вспышки, ни звука: просто вес, весь сразу, в одну точку размером с человека.

Кровина сложило и вбило в паркет.

Пол под ним просел, доски встали дыбом по краям, потолочная балка ушла вниз концом, и в кабинете пошла белая пыль. Портреты сорвало со стен. Пятый, тот, что новее, лёг лицом вниз в трёх шагах от меня.

Второй Кровин, убитый не мной, у меня на глазах.

Я поднялся на локте и посмотрел в окно. В саду, за зачехлённым фонтаном, между лип, стоял человек в тёмном пальто. Он смотрел на дом. Потом отвернулся и пошёл, и на третьем шаге его не стало.

Где-то внизу закричала женщина, и почти сразу за криком в доме включили сирену.

Гвардия вошла в кабинет через двадцать секунд. Их было четверо, и они увидели то, что видел бы на их месте любой: разрушенную комнату, мёртвого хозяина в яме посреди пола и того, кто к этому хозяину приехал.

Первый ударил, не спрашивая.

Я принял огонь на левое предплечье, ушёл в сторону, достал его кинетикой в колено и уронил. Второго встретил дверной косяк. Третий и четвёртый работали вдвоём и грамотно, и на четвёртой их связке я понял простую вещь: в каналах у меня пусто, нога не держит, а по лестнице снизу идут ещё, и идут они не считать.

Здесь я и сделал то, чего не делал в этой жизни ни разу. Единение с оружием я знал в четырёх формах, и последней из них у нас не пользовались без приказа старшего, потому что старший должен был потом решать, кого из своих хоронить. Меч отвечает тому, кто его держит, и в глубоком единении отвечает целиком. Ты перестаёшь выбирать. Всё, что движется в круге, становится целью, и ни лицо, ни голос, ни форма одежды на это уже не влияют. Там, где меня этому учили, из глубокого единения выходили на счёт «пять», и выходил я сам.

Я позвал Орудие.

Рукоять легла в ладонь сама. Оно было ещё в первых своих применениях и форму под меня не выбрало, и я не стал ему мешать: под моё движение и под мою руку ему годился не меч.

Металл поплыл и встал заново – короткое тяжёлое древко и глухая литая голова.

Молот.

Первого гвардейца развернуло вместе со стеной. Балку над лестницей выбило вверх. Кто-то кричал «стой», и голос был не гвардейский.

Потом пелена.

Пришёл я в себя стоя.

Молот был у меня в правой, и он не гас. Левой я держал кого-то за горло, на весу, прижав к остатку колонны в вестибюле, и рука эта уже начинала сжиматься.

Прямо передо мной на расстоянии полуметра было лицо Наташи.

Она не отбивалась. Она держала мою левую обеими руками – не отрывая, а просто держа, – и по её предплечьям от ладоней вверх шла корка льда, толстая, в трещинах, наросшая уже не первый раз. Китель на плече был сожжён. Из носа у неё шла кровь.

– Гриша, – сказала она. Голос был сорванный, будто она кричала это уже давно. – Гриша, это я.

Я разжал пальцы.

Она сползла по колонне и села, и я стоял над ней и не мог сообразить, где нахожусь и почему свод так близко.