Текст книги "Возрождение Легенды (СИ)"

Автор книги: Антон Боярин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)

Глава 12

Дверь открылась внутрь, и первое, что я увидел, был огонь. Барон Цепов стоял у письменного стола и жёг бумаги.

Он держал раскрытую ладонь над кучей, вывалянной из ящиков прямо на паркет, и куча горела снизу вверх ровным белым пламенем, какого не бывает от спички. С руки у него шло тепло, которое я чувствовал через всю комнату.

Огонь. На брифинге про стихию барона не сказали ни слова: рядом с родовым сокрытием она, видимо, показалась им мелочью, не стоящей отдельной строки.

Мне было велено взять его живым.

Он поднял голову, и я успел рассмотреть его целиком: лет пятидесяти, невысокий, полноватый, в халате поверх рубашки. Лицо усталое и совершенно спокойное.

– Григорий Андреевич, – сказал он.

Имя он знал. После клуба его знала половина Москвы.

– Отойдите от стола.

– Непременно.

Он повёл ладонью в сторону.

С неё пошла плоская волна жара, во всю ширину комнаты, от его руки до самой стены, и я успел упасть под неё, и над спиной у меня прошло так, что на затылке скрутило волосы. Занавеси за моей спиной взялись разом, от низа до карниза.

Я поднялся уже за креслом. Второй раз он ударил коротко и прицельно, в кресло, и кресло вспыхнуло целиком, и мне пришлось уходить перекатом по ковру.

Он бил не как боец. Три надёжных способа, и он гонял их по кругу, не сходя с места, – и этого хватало, потому что стоял он между мной и дверью, а комната вокруг занималась с каждым его движением.

На третьем ударе я дошёл до середины ковра, и тогда он сделал шаг назад, к стене, и исчез.

Он перестал быть тем, на что можно смотреть, и вместе с ним ушёл звук его шагов, скрип половицы под ногой, дыхание, шелест халата. В комнате остались горящая куча, занавеси, кресло и я.

Про родовое сокрытие Цеповых на совещании сказали коротко и ясно: за четыре года его не сумели взять ни разу, и все три попытки кончились пустым домом.

Теперь я понимал почему. И понимал ещё одно, от чего стало холодно.

Невидимка с ножом должен подойти вплотную. Невидимке с огнём подходить не нужно.

Третий удар прилетел мне в спину. Я почувствовал его только по тому, как сзади потянуло жаром. Упал, покатился, и всё равно куртка на лопатке занялась.

Я гасил её об пол и слушал, откуда придёт следующий. Он не пришёл.

Барон не спешил. Он мог позволить себе не спешить: комната горела уже с трёх сторон, дым лёг под потолок и опускался, и через минуту-другую я перестал бы стоять сам, без всякого его участия.

Против невидимок помогает пыль, мука, вода – всё, что оседает на человека и обводит его по контуру. В кабинете было чисто. Зато в кабинете горело.

Я присел на корточки, где воздух ещё оставался. Огонь работал на него: под треск горящего дерева шагов не слышно, в дыму не разглядеть смещений воздуха. Но огонь работал и на меня, только я пока не понимал, каким образом. Понял на четвёртой секунде.

Пепел.

Горящая бумага даёт лёгкие чёрные хлопья, и они не падают вниз – их несёт восходящим потоком к потолку, а оттуда по кругу вдоль стен, и оседают они медленно, как снег в безветрие. На пол, на стол, на кресла. На всё, что в комнате есть. И не оседают там, где стоит человек.

Я перестал смотреть на комнату и стал смотреть на пол. Пепел ложился повсюду тонким серым налётом, и в двух шагах от книжного шкафа в этом налёте было пустое место – вытянутое, размером с человека, и края у него были нерезкие, потому что хлопья, ударяясь о невидимое, скатывались по нему и падали рядом.

Он стоял там и ждал, пока я задохнусь. Я взял со стола бронзовое пресс-папье, вложил в него вес и швырнул в пустое место, целя выше середины.

Попал.

Раздался глухой удар, потом стон, и пятно на полу сместилось на шаг вправо – быстро, рывком. Он остался невидимым, но теперь он двигался, а движущийся человек сбивает пепел с траектории.

И, главное, он теперь бил.

Ответ пришёл мгновенно и не туда, куда я успел уйти: жар прошёл слева, снёс со стола лампу и оставил на стене чёрную полосу. Я упал за письменный стол, и следующий удар вошёл в столешницу с той стороны, и дуб под моей щекой начал тлеть.

Стол горел, и за ним нельзя было оставаться, и он это знал. Я вышел из-за стола не туда, куда он ждал: вглубь комнаты, к шкафу, – и на четырёх шагах поймал спиной то, что мне предназначалось.

Куртка на лопатке вспыхнула по-настоящему. Я упал, покатился, сбивая пламя, и в перекате увидел то, чего не видел стоя.

Пепел оседал ему на плечи.

Тонким серым пунктиром по невидимым контурам, там, где хлопья успевали лечь прежде, чем он их стряхивал движением. Голова, плечо, вытянутая рука с раскрытой ладонью. Человек, нарисованный пеплом по воздуху.

И вот тогда я заметил главное.

Каждый раз, когда он бил, серый контур проступал чётче – на долю секунды, по всей фигуре, от макушки до сапог, будто кто-то плеснул на него пылью. Потом снова истаивал.

Он держал сокрытие вниманием. А когда приходилось вкладываться в удар по-настоящему, внимания на всё не хватало.

Я встал на ноги.

Правая сторона у меня горела – не одеждой, кожей: от лопатки до локтя, и это была та боль, которую не получается отложить на потом. Родовой дар взялся за неё немедленно и жадно, и от этого стало ещё хуже.

Зато я понял, как его брать.

Заставить бить. Не уходить от удара, а вызвать его – и войти в ту долю секунды, пока контур держится.

Я поднялся во весь рост посреди горящей комнаты, открытый, без прикрытия, в четырёх шагах от него, – и он взял, что предложили: кому дают ударить наверняка, тот бьёт наверняка. Волна пошла мне прямо в грудь. Я успел развернуться боком и принять её на правую, уже обожжённую сторону, и в глазах побелело совсем, и я сделал два шага вслепую – туда, где секунду назад стоял серый человек, нарисованный пеплом.

Он вложился. Он не мог не вложиться.

Левой я взял его за горло. Я вложил в ладонь всё, что у меня оставалось, и сжал, и почувствовал под пальцами, как хрящ становится мягким.

Сокрытие сошло с него, как сходит вода. Барон Цепов стал видимым, лежащим на боку в горящей комнате, с моей левой рукой на горле и с раскрытой ладонью, на которой ещё держалось тепло и уже ничего не собиралось.

Он был жив. Он смотрел на меня снизу вверх, и в глазах у него было очень усталое, очень взрослое понимание того, что сейчас произойдёт.

– Возьмёте живым, – сказал он хрипло, – я назову имена. И не Гарина. Тех, кто решает, кого из одарённых не хватятся, и тех, кто платит за них с той стороны.

– Знаю.

– Тогда берите.

Я держал его за горло и не разжимал руку.

Мне было велено взять его живым. Живого его увезли бы в Канцелярию, и Орлов снял бы с него всё до последнего имени, и это было бы правильно, и это было бы полезно, и ради этого меня наполовину сюда и послали. А потом он умер бы в камере или на этапе, и дар ушёл бы вместе с ним.

Я думал об этом столько, сколько нужно, чтобы додумать.

За четыре дня до этого во дворе клуба, лёжа на боку и не имея сил поднять руку, я смотрел, как из мёртвого Кровина поднимается белый сгусток. Родовой дар взял его сам, без меня: потянулся и забрал, как забирает всё, до чего дотягивается. Так я получил Направление маны, о котором не просил.

Сейчас я мог решить.

Сокрытие. То, с чем меня не найдут ни Кровины, ни Канцелярия, ни те, кто уронил на Кровина потолок весом с колокольню.

И сжал.

Сгусток поднялся над телом почти сразу – белесый, плотный, видимый тем местом под грудиной, которым я теперь и различал такие вещи. В этот раз я знал, что это, и в этот раз я его позвал.

Он вошёл не так, как входил дар Кровина. Тот вливался, заполняя пустое. Этот начал перекладывать.

Ощущение было отвратительным и совершенно ясным: внутри меня разбирали и собирали заново какие-то ходы, о существовании которых я до сих пор не подозревал. Не прибавляли силы – меняли устройство. Будто в доме, где ты прожил всю жизнь, за одну минуту переставили все двери.

Я стоял на коленях над телом, держась левой за край стола, пока это шло. Кончилось внезапно.

Я поднял голову и обнаружил, что комната горит уже вся: занавеси, ковёр, стол с той стороны, книжный шкаф. Дым лежал плотно и опустился до пояса. Дышать приходилось внизу.

И ещё я обнаружил, что вижу собственные руки не совсем так, как раньше. Проверять было некогда.

Коридор горел с той стороны, откуда я пришёл: огонь вышел из кабинета через дверь и пошёл по ковру во всю длину, и восточное крыло превратилось в трубу с тягой. Я побежал по этой трубе, пригибаясь, левым плечом вперёд.

Лида лежала под кроватью там, где я её оставил, и была жива – я услышал, как она кашляет, ещё из коридора. Комната наполнилась дымом до половины, и он шёл в неё из-под двери сплошным потоком.

– Лида! – Я упал на колени у кровати. – Вылезай, дом горит!

Из-под кровати не ответили.

Она делала в точности то, что я ей велел: ни звука, ни движения, что бы ты ни услышала. Я сам запер её здесь двумя фразами и не оставил ни одного слова, по которому меня можно было бы отличить от любого другого, кто заглянет в комнату.

– Я тот, кто велел тебе лежать! – заорал я в темноту под кроватью. – Час назад, вот здесь! Я разрешаю встать!

Под кроватью зашевелились.

Она выползла с той стороны, зарёванная, с прижатой ко рту тряпкой, и я вытащил её левой рукой за ворот и поставил на ноги.

– Идти можешь?

Она кивнула, посмотрела на мою правую сторону, с которой лоскутами сходила куртка, и её начало трясти.

– Смотри на пол, – сказал я. – Не на меня. Держись за пояс и не отпускай.

Мы пошли к балкону. Через коридор было уже нельзя, а балконная дверь была в спальне через две от нас, и эти две комнаты мы прошли на четвереньках: внизу ещё оставался воздух.

Внизу, на дорожке, кто-то был. Мужик лет сорока в исподнем и сапогах на босу ногу бежал от служб к дому с полным ведром, расплёскивая половину на ходу, – и остановился, задрав голову, когда я вывалился на балкон. Он видел горящее крыло, он видел меня, и в руках у него было ведро, которым тут уже ничего нельзя было сделать.

– Стой там! – крикнул я. – Лови!

Он бросил ведро и встал под балконом, расставив руки.

Я перекинул Лиду через перила, придержал левой, дал повиснуть на вытянутой руке и разжал пальцы.

До земли было метра четыре. Он поймал её плохо, боком, и они оба повалились на клумбу, но с высоты она не упала ни разу.

Я перевалился следом. Приземлился я хуже, чем они, – на правую сторону, забыв, что она не работает, – и полежал на клумбе, пока в глазах не перестало плыть.

Мужик сидел рядом, держал Лиду за плечи и, кажется, что-то у неё спрашивал, а она не отвечала. Над домом стояло зарево.

– Как тебя звать? – спросил я, когда сумел сесть.

Он оторвался от Лиды и уставился на меня так, будто вопрос был на чужом языке.

– Вадим.

– Кем при доме?

– Конюх. – Он подумал и добавил зачем-то: – Восьмой год.

Восьмой год. Значит, все восемь лет он выводил лошадей, чистил денники и ни разу не переступал порога дома, в котором сегодня умерло шестнадцать человек.

– Пойдём к ограде, – сказал я. – Здесь сейчас будет много людей.

Я дотащил Лиду до ограды, сел под ней и дальше не пошёл, и следующие несколько минут у меня были на то, чтобы посчитать.

Считать было неприятно.

Их обоих я оставил в живых не из жалости и не по недосмотру. Я про них попросту забыл – до той секунды, пока не увидел под балконом человека с ведром. А теперь, сидя на земле перед горящим крылом, я понимал, что делать с ними что-то придётся, и придётся сейчас.

Канцелярия их не убьёт. Канцелярия оформит.

Дело о государственной измене закрывают целиком, вместе с домом: род под корень, имущество в казну, прислуга – под следствие. Двое простолюдинов, которые ничего не знали и знать не могли, пойдут по одной бумаге с бароном, и через месяц их повесят во дворе тюрьмы при десятке свидетелей из хороших фамилий.

Не потому, что они виноваты.

Потому что вешают не их, а пример. Каждый род в империи должен раз в несколько лет своими глазами увидеть, что от изменника не остаётся ничего: ни имени, ни земли, ни детей, ни конюха, который восемь лет ходил за его лошадьми. Тогда следующий подумает дважды.

Я знал эту арифметику лучше, чем кто-либо в этом саду. Я сам её применял, и не один раз, и всегда считал разумной. Сегодня она мне не понравилась.

Наталья Ивановна нашла нас у ограды. Она шла от ворот, и за ней шли люди Канцелярии – много, человек тридцать, с фонарями и оружием, и по саду уже растекались фигуры в тёмном.

Она присела передо мной на корточки и первым делом посмотрела на плечо.

– Кто?

– Цепов.

– Где он?

– Наверху. – Каждое слово давалось отдельно. – Мёртв.

Она молчала три секунды.

Потом взялась двумя пальцами за обгоревший рукав и отвела его в сторону, открыв ожог целиком, и повернула меня к свету пожара.

– Он бил спереди, – сказала она. – Ты стоял. Стоял к нему грудью, в четырёх шагах, и не уходил.

Я молчал.

– Дальше рассказывай.

Я рассказал.

Как он жёг бумаги, когда я вошёл. Как ушёл в сокрытие и бил оттуда, не подходя. Как я нашёл его по пеплу, который не ложится на человека. Как он достал меня волной в правую сторону и как я после этого шёл к нему вслепую.

Всё это было правдой.

– И? – сказала она.

– И я взял его за горло левой, – сказал я. – Он вырывался. Я не рассчитал.

Вот это было ложью.

Наталья Ивановна смотрела на меня очень долго.

За её спиной люди Канцелярии заходили в горящий дом, кто-то кричал про воду, кто-то тащил через двор шланг. Лида сидела в трёх шагах от нас на траве и раскачивалась, опустив голову.

– Ты понимаешь, что ты сделал, – сказала она.

– Я его убил.

– Ты сорвал операцию. – Голос у неё не поднялся ни на ноту, и от этого было хуже, чем если бы она кричала. – Через час Орлов должен был сесть напротив него и своим даром заставить его позвонить Гарину. Не под пыткой, не через сделку – просто позвонить и сказать, что срочно нужно встретиться. Гарин выехал бы из своей усадьбы к трём часам ночи, и его взяли бы на дороге, спящего, вдвоём с водителем.

Я молчал.

– Без штурма. Без стрельбы. Без единого выстрела в центре столицы, – сказала она. – Двое за одну ночь, тихо, и через неделю мы бы вышли на тех, кто за ними. Полгода работы, Григорий. Двадцать человек полгода собирали это по крупицам, и всё держалось на одном: на живом Цепове.

– Я знаю.

– Знаешь. – Она помолчала. – А теперь Гарин к утру будет знать, что усадьба Цепова сгорела и что барон мёртв. И к обеду его не найдут ни в Твери, ни где-либо ещё.

Она была права по всем пунктам, и возразить мне было нечего.

– Ты не рассчитал, – повторила Наталья Ивановна.

– Да.

– Григорий. – Она наклонилась ближе, и голос у неё стал тихим настолько, что я едва разбирал слова сквозь треск. – Я вижу твой ожог. Он спереди, Григорий. Ты стоял к магу Огня грудью в четырёх шагах и не уходил с линии. Так не делают, когда не рассчитали, – так делают, когда вызывают удар нарочно.

Я молчал.

– Посмотри на меня и скажи ещё раз.

Я посмотрел на неё и сказал ещё раз:

– Я не рассчитал.

Она поднялась.

Стояла надо мной секунд десять – я считал их за неимением другого занятия, – и за эти десять секунд с ней что-то произошло, чего я не понял.

Потом она обернулась к людям Канцелярии и сказала громко, тем голосом, каким отдают распоряжения:

– Барон Цепов оказал сопротивление и убит в схватке. Взять живым не представлялось возможным: у объекта родовой дар сокрытия и стихия Огня, помещение горело, у Жарова тяжёлый ожог правой стороны. Я это видела. Так и запишете.

Она не видела ничего.

Она приехала к пожару и нашла меня у ограды, и всё, что у неё было, – это ожог у меня на груди и мои слова.

Из темноты подошёл Орлов, и я не заметил, когда он появился.

– Ваше высочество, – сказал он. – Мне нужно будет с ним поговорить. Не сегодня.

– Не сегодня, – согласилась Наталья Ивановна.

– И протокол я подпишу с ваших слов.

– С моих слов.

Орлов посмотрел на меня, потом на неё, потом снова на меня. Дар свой он не включал – я бы почувствовал.

– Тогда завтра, – сказал он и ушёл к дому.

За ними пришли двое в тёмном, и оба встали, когда те подошли, – так встают люди, которые всю жизнь встают, когда за ними приходят. Вадим поднял Лиду за локоть и поставил рядом с собой.

– Стоп, – сказал я.

Получилось тише, чем я хотел, и всё-таки они остановились.

– Эти двое мои.

– Григорий Андреевич, – сказал старший терпеливо, – они свидетели по делу о государственной измене. Мы обязаны их взять.

– Они свидетели того, что шестнадцать человек умерли за час, – сказал я. – И того, как это выглядело. Вы их возьмёте, и через неделю у них будет подписка о неразглашении и наблюдение до конца жизни, а через месяц они либо утонут в реке, либо уедут в неизвестном направлении, потому что живой свидетель по такому делу неудобен всем.

Старший ничего не ответил, потому что отвечать было нечего.

– Мои свидетели, – сказал я Наталье Ивановне. – Не Канцелярии.

Она стояла у ограды и смотрела на горящий дом.

Я успел подумать, что сейчас она откажет, и что откажет правильно, и что спорить мне нечем: восемнадцать лет, первокурсник, второй день как допущен к делу.

– Оставьте, – сказала Наталья Ивановна.

Старший открыл рот.

– Оставьте обоих, – повторила она, не поворачиваясь. – Под мою ответственность.

Двое переглянулись и ушли.

Она уступила во второй раз за ночь, и я тогда посчитал, что уступила она мне.

Мужика звали Вадим, и он оказался конюхом. Он проснулся от криков во дворе, увидел зарево над восточным крылом и побежал к дому с ведром – единственное, что пришло ему в голову, и единственное, что он мог сделать.

Их посадили рядом на траву у ограды, и я сел напротив, держа правую руку на весу: всё, чего она касалась, отзывалось так, что темнело в глазах.

Объяснять пришлось коротко. На длинно не было сил.

– Вас двое, – сказал я. – Вы видели, как я убил всех, кто здесь работал. Канцелярия вас не тронет, потому что за вас поручилась Великая княжна. Но она уедет, а вы останетесь, и через месяц вами займутся другие люди, которым свидетели тоже не нужны.

Лида смотрела в землю. Вадим смотрел на меня.

– Я предлагаю клятву.

– Какую? – спросил Вадим.

– Родовую. – Я говорил медленно и старался не пропускать. – Она не обряд и не бумага. В вас войдут нити и лягут в каналы. Каналы есть у всякого человека, просто у вас они пустые, и вы про них не знаете. После этого предательство убьёт вас само, без всякого моего участия. Не я вас казню. Вы умрёте, если предадите, и умрёте сразу.

– А обратно? – спросил он.

– Обратно не вынимается. Никогда.

Он подумал.

– А взамен?

– Взамен вы мои, – сказал я. – Это значит, что за вас отвечаю я. Пока я жив, к вам никто не подойдёт: ни Канцелярия, ни те, кто придёт за мной потом. Работа, дом, деньги, лечение. И слово, что я не отдам вас никому и никогда.

Лида подняла голову.

– Вы велели мне лежать и не выходить, – сказала она. – Я бы там и задохнулась. А вы вернулись.

– Вернулся.

– Тогда я согласна.

Она сказала это раньше Вадима, и без всякой торжественности, как соглашаются на работу.

Вадим посмотрел на неё, потом на дом, где рушилась крыша восточного крыла, потом на свои руки с ведром.

– Я тоже, – сказал он.

Клятву я принял там же, у ограды, сидя на земле.

Слова я говорил сам, а они повторяли за мной по одной строке – откуда бы им знать формулу, которой в этом мире не существует. Я подбирал её на ходу. Имперская тут не годилась: она связывала подданного с престолом, а передо мной сидели двое перепуганных людей, у которых, кроме меня, не осталось ничего.

– Говори за мной, – сказал я Вадиму. – Слово в слово, не думай.

И он повторял.

Что отдаёт себя тому, кто примет. Что не поднимет руки и не наведёт чужой. Что не назовёт того, кто принял, ни живым, ни под пыткой, ни во сне. Что берёт это по своей воле и знает цену.

Голос у него садился на каждой второй строке, и он всё равно договорил до конца. Потом то же самое повторила Лида, тише и без единой запинки.

А в конце я назвал себя.

Не Григорием Жаровым. Это имя знала половина Москвы, и оно ничего не стоило.

– Эллиад из рода Эссерис, – сказал я. – Запомните. Больше я вам этого не повторю.

Вот тогда и легли нити.

Они пошли из-под моей грудины двумя тонкими белыми ветвями, и я вёл их левой, потому что правой не мог, и оба раза они входили тяжело, и оба раза человек напротив меня выгибался и стонал. Лида потеряла сознание на середине. Вадим не потерял, но плакал, не замечая этого.

А когда нити встали на место, над головой у каждого проступила печать.

Я этого не приказывал. Она возникла сама – маленький, сантиметров десять, знак в воздухе над макушкой, белый и очень плотный, – постояла две секунды и погасла, и ни один из них её не увидел.

Я сидел и смотрел на то место, где она была.

Здесь клятвы дают словами. Произнёс при свидетелях, пожал руку – и всё держится на том, что человек окажется порядочным. Половина здешних договоров потому и рушится: предать можно, и предают.

То, что я сейчас сделал, в этом мире не умеют. Печать не спрятала имя. Она поставила на его место пустоту.

Теперь любой, кто полезет в голову к Лиде или Вадиму, найдёт там ночь, пожар, чужие тела на полу, человека с обожжённой рукой – и ровное ничто в том месте, где должно быть имя того, кому они принесли клятву. Не запертую дверь, а отсутствие двери. Люди, пережившие такую ночь, забывают многое, и это спишут на потрясение.

Один человек не спишет.

Орлов двадцать два года сажает людей напротив себя и снимает с них правду, и он единственный, кто заметит, что двое свидетелей одинаково не помнят одного и того же. Он ничего не скажет вслух – во всяком случае, не сразу. Но он это запомнит.

Когда кончилось, я сидел, держался за плечо, и во мне было на два узла больше, чем утром.

Наталья Ивановна стояла за воротами, у машин, и смотрела оттуда. Она не подошла – ни во время клятвы, ни после, – и не сказала мне больше ни слова за всю ночь.

Уже под утро, когда меня грузили в машину, я увидел её в стороне, у ворот. Она стояла одна, спиной к пожару и лицом к дороге, и что-то говорила по телефону – коротко, глядя себе под ноги.

Я подумал, что она докладывает. Потом сообразил, что докладывать в четыре утра можно одному-единственному человеку в империи, и что говорить с ним, опустив голову, ей до сегодняшней ночи не приходилось ни разу.