Текст книги "Возрождение Легенды (СИ)"

Автор книги: Антон Боярин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

Глава 8

В столовой ко мне подсели с подносом, на котором стояло три стакана компота и ничего больше.

– Михаил Полночный, второй курс, – сказал он и заговорил дальше, ещё не сев. – Мы не знакомы, но это ничего. Жаров, в пятницу приходи к нам в клуб. У отца заведение на Тверской, «Далеко за полночь», слышал? Каждую вторую пятницу он пускает туда наших и не берёт денег за вход, поэтому собираются все: весь первый курс, второй, часть третьего и выпускники, кто в городе. – Он отпил из первого стакана. – И тебе надо прийти, я серьёзно, я не из вежливости зову.

Фамилию я видел накануне, на третьем ярусе. Полночный Михаил, второй курс, и «В» в графе потолка – одна буква на всю тетрадь.

Высший сидел напротив меня с тремя стаканами компота и говорил без единой паузы.

– Почему это мне надо?

– Потому что про тебя говорят, а тебя никто не видел. – Он сказал это без всякой задней мысли, и это было хуже всего, потому что означало, что так думают все. – Ты сломал плиту, подрался за серых и ходишь мимо. Люди начинают додумывать сами, и выходит гадость.

Я собирался отказаться.

Отказался бы, если бы не одна вещь, которую я знал точно: в бумагах Академии Кровины – поставщик, цена и клеймо. Кто у них принимает решения, в книгах закупок не записано. Такое узнаётся там, где люди пьют и разговаривают, и другого места, где сразу собрано полсотни родов, у меня не было.

– Приду, – сказал я.

– О. – Он обрадовался искренне. – Тогда без формы. И, слушай, там будет Орлова, Елена, – графиня, синие волосы, отец у неё в Канцелярии. Она про тебя спрашивала.

– Мы незнакомы.

– И что? – сказал Полночный. – Она про всех спрашивает, у неё отец такой же. Придёшь – познакомишься.

Синие волосы я увидел у гардероба, ещё не войдя в зал, и они сами двинулись мне навстречу.

Платье цвета мокрого камня. Она не оглядывалась по сторонам и никого не искала глазами: место было своё.

– Григорий Андреевич. Елена Орлова. – Она подала руку ладонью вниз, и я её взял. – Мой отец служит в Тайной канцелярии, и я говорю это сразу, потому что иначе вам скажут другие и с интонацией.

– Спасибо.

– Не за что. – Она чуть склонила голову набок. – Вам здесь будет неудобно, и я хочу посмотреть, как вы с этим справитесь.

И тут кто-то провёл рукой в сантиметре от моего лица. Никто её не поднимал: в воздухе сдвинулось то, что сдвигаться не должно, и пошло внутрь, мне в голову, – и на середине пути остановилось.

Почувствовал это не я. Что-то во мне поднялось навстречу, коротко и жадно, как пёс встаёт на цепи, и упёрлось в то же, во что упиралось на инициации: в чужое, живое и закрытое.

Оно постояло и опустилось обратно.

Елена моргнула.

– Простите, – сказала она.

– За что?

– Ни за что. – Она улыбнулась, и улыбка вышла хорошая. – Идёмте, я покажу вам, кто здесь кто. Вам ведь за этим нужно.

Она сказала это без вопросительной интонации, и я в третий раз отметил, что с этой девушкой надо быть внимательнее.

Клуб был устроен умно.

Зал внизу, галерея наверху по кругу, лестница широкая, и всё вместе сделано так, чтобы сверху было видно всех, а снизу – только тех, кто рядом. Люстры были притушены до половины. Играли негромко, чтобы не мешать беседам, и в этом клубе разговаривали, а не танцевали, хотя пар пять на паркете было.

Стихией в зале не пользовался никто. Полночный объяснил это между делом: заведение под куполом, дед его ставил, и работает он просто – держит: любой, кто попробует бросить огонь в чужое лицо, обнаружит, что огонь остался при нём. За это купола и любят: пьяные аристократы жгут друг друга словами, а мебель цела.

Я взял бокал, из которого не собирался пить, встал у колонны и минут двадцать читал зал.

Читается он легко, если знать, куда смотреть. Не по гербам – по столам.

За длинным столом у окна сидели восемь человек и вели себя как хозяева места, при этом ни один из них ни разу не встал первым. Значит, старший за столом был, и была им женщина лет тридцати, не сказавшая за двадцать минут ни слова.

Два стола у стены держались особняком и друг с другом не смешивались, но оба одинаково поворачивались, когда мимо шли от лестницы. Оба ждали кого-то, кто спустится.

Молодёжь с третьего курса стояла у стойки и громко смеялась чужим шуткам. А человек шесть по всему залу не принадлежали ни к одной группе и переходили от стола к столу с той лёгкостью, какая бывает либо при больших деньгах, либо когда терять нечего.

Я нашёл то, что искал, на семнадцатой минуте.

К столу у окна подошёл человек в сером, наклонился к женщине, сказал ей несколько слов, и она кивнула, не поворачивая головы. Он выпрямился и пошёл дальше, и его дважды придержали за локоть, и оба раза он ответил коротко, не сбавляя шага.

Гость по залу так не пойдёт. Этот здесь работал, и не на заведение.

– Кто это?

Елена посмотрела туда, куда я смотрел.

– Управляющий делами Кровиных, – сказала она. – Фамилию забыла, а должность помню, потому что он ко всем подходит сам. Их род не ходит по клубам. Их род присылает того, кто потом всё расскажет.

– И к кому он сегодня подходил?

– К четверым. Считая тётку у окна.

Она назвала это до того, как я успел спросить, считала ли она.

Через полчаса меня нашли у той же колонны.

– Вы весь вечер стоите на одном месте, – сказала рыжая девушка в зелёном. – Я поспорила, что вы так и простоите до конца, и, кажется, выигрываю.

– С кем поспорили?

– Сама с собой. Это удобнее, всегда есть выигравший. – Она протянула руку ребром, по-мужски. – Евгения Огнева, первый курс. Огонь.

Пожатие у неё было крепкое, а ладонь горячая, как у всех огневиков.

Рыжая той тяжёлой, тёмной рыжины, которая в детстве обходится дорого. Веснушки на переносице, широкие плечи пловчихи, на левом запястье белая полоса старого ожога, уходящая под рукав. Ростом чуть ниже меня.

Зелёное платье было простое и явно не её выбор: узко в бёдрах, туго забрано в талии, и всё, что портной пытался спрямить, спорило с ним по всей длине. В зале, полном девушек, одетых дорого и правильно, она была единственной, на кого хотелось посмотреть дважды.

Смотрела она прямо, чего в этом зале за вечер не сделал никто, кроме Елены Орловой, – но Елена смотрела, чтобы понять, а эта, кажется, просто не считала нужным отводить глаза.

– Мы с вами вторую неделю сидим на одних лекциях, – сказала она, – но вы садитесь так, чтобы к вам не подсаживались.

– Я не нарочно.

– Нарочно. Но это ваше дело.

– Вам здесь скучно?

– Мне здесь интересно, – сказал я. – Просто интересно не то, ради чего сюда ходят.

– А. – Она посмотрела на зал, потом на меня, и я приготовился к вопросу, который задают все.

Вопроса не последовало.

– Тогда стойте дальше, – сказала она. – А я пойду есть. На втором ярусе кормят бесплатно, и это единственное, ради чего я сюда хожу.

И тут я сделал вещь, которую не планировал и которая не помогала мне ни в чём.

– Что там дают?

– Пирожки и что-то с рыбой. Рыба сомнительная. – Она уже отвернулась, но остановилась. – Идёте?

Второй ярус был почти пуст: два стола, длинная скамья и человек в фартуке, которому явно велели стоять до утра. Мы взяли по тарелке и сели у перил, откуда весь зал лежал как на ладони, – единственное, что я мог занести себе в оправдание.

Вниз я посмотрел один-единственный раз.

Ела она быстро и без всякого смущения, будто весь день провела на ногах и только сейчас села, и между делом рассказывала мне, кто в этом зале с кем не разговаривает и по какой причине. Половина причин была смешная. Про Кровиных она не сказала ни слова, потому что не знала о них ничего, кроме того, что они «те, которые с настойками».

– Вы ничего не спрашиваете, – сказал я.

– Про плиту? – Она пожала плечами. – Хотела. А потом вспомнила, какое у вас делается лицо, когда к вам лезут с этим на лекциях. Вежливое. С таким лицом обычно врут, а мне не хочется, чтобы вы мне врали.

Наблюдение было точное, и собрала она его за полторы недели, ни разу со мной не заговорив.

– А если бы всё-таки спросили?

– Соврали бы. – Она подцепила последний кусок. – Но потом бы жалели, я это по людям вижу. У меня отец такой: сначала соврёт, потом три дня ходит и объясняет, почему так было надо.

Отца она упомянула без всякого нажима, и я не стал спрашивать, кто он, – за вечер это был первый разговор, в котором мне не нужно было ничего выяснять.

Внизу заиграли громче. Кто-то у стойки уронил бокал, и звон разошёлся по всему залу, и человек в фартуке пошёл вниз со щёткой, тяжело переступая.

– Спасибо за компанию, – сказала Женя, вставая. – Возвращайтесь к своей колонне, я не буду мешать. Только уходите пораньше.

– Почему?

– Потому что после полуночи здесь становится глупо, – сказала она. – А вы не из тех, кому идёт глупо.

Она ушла к лестнице, и по дороге её остановили дважды, и оба раза она отвечала на ходу.

Я вернулся к колонне и снова стал смотреть на зал. Управляющего Кровиных я при этом упустил: следующее время ушло на то, чтобы разобраться, что сейчас произошло.

Ничего не произошло. Мне сказали, что рыба сомнительная, и посоветовали уйти до полуночи.

За две жизни со мной говорили короли, командующие, жрецы и палачи, и я держал в голове всё, что из этого стоило держать. Разговор про пирожки я запомнил тоже, и это раздражало сильнее, чем всё остальное за вечер.

Кровин-младший спустился с галереи около одиннадцати.

Я понял, что это он, до всякого имени, потому что зал изменился раньше. Два стола у стены перестали ждать. Смех у стойки стал тише на полтона. Женщина у окна впервые за вечер повернула голову.

Он был выше меня на полголовы, лет двадцати пяти, тёмный. Ему за всю жизнь ни разу не сказали «нет», и это было видно сразу.

Мастер. Второго ранга.

Определил я это по коридору, который расступился перед ним сам собой: в зале не нашлось никого, кто мог бы его остановить.

Он шёл прямо ко мне, и он шёл ко мне с самого начала.

– Жаров, – сказал он и остановился в двух шагах. – Григорий Андреевич.

– Мы не знакомы.

– Мы знакомы третью неделю. – Он улыбнулся. – Просто вы об этом не знали.

Вокруг стало тихо слоями: сначала замолчали ближние, за ними следующие, а потом сделалась слышна музыка, и оказалось, что играют неподходящее.

– Я хотел посмотреть на того, кто ходит в наш архив, – сказал он.

Он знал про архив, и это было первое неприятное: старуха в подвале либо донесла сама, либо кому-то проговорилась, либо доложил тот, кто смотрел за ней.

Второе было хуже. Он говорил об этом вслух при трёхстах свидетелях. Тот, кто хочет сохранить дело в тайне, так не делает. Ему нужна была огласка.

– Архив хозяйственный, – сказал я. – Он общий.

– Он общий. – Кровин кивнул, соглашаясь. – И книги закупок общие, и стипендии, и вообще всё. Другое интересно: зачем графский сын, у которого через одиннадцать дней кончается защита короны, три вечера подряд считает чужие счета за реагенты.

«Через одиннадцать дней» он произнёс не заглядывая никуда.

– У вас хорошая память на даты.

– У меня хорошая память на тех, кто собирается сделать глупость.

Он сделал полшага вперёд, и в этом полушаге не было угрозы – он просто встал так, чтобы нас лучше слышали.

– Ваш отец получил предложение и ответил на него оскорблением. Письменно, через Канцелярию, с печатью. Мы люди терпеливые, мы предложили ещё раз, тише. Он не ответил вовсе. – Кровин развёл руками, показывая залу, что сделал всё возможное. – А теперь его сын лазает по нашим бумагам. Мне придётся спросить прямо, потому что иначе это будет выглядеть, будто я боюсь спрашивать. Вы что-то ищете против моего рода, Григорий Андреевич?

Триста человек ждали ответа.

И вот тут я увидел троих.

Они стояли врозь, в разных концах зала, и заметил я их по геометрии: один у выхода на набережную, один у лестницы, один у служебной двери. Три точки, и между ними весь зал. Гости так не встают. Людей так расставляют, когда никто не должен выйти незамеченным.

Ни один из них не смотрел на нас. Все трое стояли лицом к залу, по-караульному, и ни один не держал в руках бокала.

Я успел подумать, что Воронов просил сообщать ему о таких, что раньше завтрашнего утра у меня не выйдет и что до утра ещё далеко.

– Ищу, – сказал я.

По залу прошло движение.

– Простите?

– Вы спросили без обиняков, я так же и отвечаю. Ищу. – Я поставил бокал на подоконник за спиной, потому что руки должны быть свободны. – Мне восемнадцать лет, у моего рода через одиннадцать дней кончается защита, и ваш род сделал нам предложение, от которого отказываются один раз. Разумеется, я ищу. Странно было бы сидеть и ждать.

Он этого не ждал. У него сместился вес с ноги на ногу, а лицо осталось прежним, и это несовпадение стоило мне всего вечера наблюдений.

Он готовил разговор, в котором я вру, а он ловит.

– Вы понимаете, что сейчас сказали?

– Я сказал, что защищаю свой род. – Я посмотрел ему в лицо и, помня науку Натальи Ивановны, заставил себя смотреть именно туда. – Это не преступление. Пока.

Он засмеялся.

Смех был хороший, лёгкий, и половина зала засмеялась вместе с ним, потому что так устроены залы.

– Мне нравится, – сказал он. – Правда нравится. Восемнадцать лет, а разговариваешь как взрослый. – Он перестал улыбаться, и это заняло полсекунды. – Поэтому и обойдёмся без взрослых глупостей. Я вызываю вас. Сегодня, здесь, во дворе. До первой крови или до отказа.

Тишина стала другой.

Я слышал, как за спиной кто-то поставил бокал на стол и промахнулся мимо подставки.

Мне восемнадцать. Ученик, шестнадцать дней после инициации. Он Мастер второго ранга, и дело тут не в силе, а в породе: между нами примерно то же, что между мною и Гуровым в первый день, только помноженное на стихию.

Отказаться было нельзя. Род, чей наследник уклонился при трёхстах свидетелях, теряет то самое, чем отец держался двадцать лет: право говорить, что нас трогать невыгодно.

Согласиться значило выйти во двор и там либо умереть, либо сделать то, чего мне неделю велели не делать ни при каких обстоятельствах.

– Двор так двор, – сказал я.

Двор у клуба был мощёный, шагов тридцать в длину, с одним фонарём над въездными воротами. Люди высыпали на крыльцо и на галерею второго этажа, и расположились они грамотно: наверху те, кому надо видеть, внизу те, кому надо, чтобы видели их.

Секундантом ко мне вызвался Полночный, и я согласился, потому что отказываться было некогда.

– Ты хоть раз дрался с Мастером? – спросил он, пока Кровин снимал пиджак.

– Дрался.

– И как?

– По-разному.

Кровин отдал пиджак кому-то из своих, закатал левый рукав и провёл ногтем по предплечью. Кожа разошлась. Крови вышло немного, полстакана, может быть, и она собралась в воздухе у его руки неровным комком, и комок стал вытягиваться и твердеть, и через две секунды у него в правой руке лежал серп сантиметров в сорок длиной, тёмный, с матовой поверхностью.

Аспект Крови.

Про него я знал только по слухам, и все они сводились к одному: не подставляться под касание. Кровь их рода ядовита не в переносном смысле – работает как кислота, только медленнее и изнутри.

– Первая кровь, – сказал распорядитель, чей-то дядя из выпускников. – Или отказ. Начали.

Кровин шагнул, и я понял, что он быстрее меня.

Не намного. Раза в полтора. Полутора достаточно.

Первый серп прошёл там, где секунду назад была моя шея, и я ушёл вниз и в сторону – правильно, как ушёл бы всегда, и в этом уходе не было ничего от первокурсника с двумя неделями полигона за спиной. Маскировка кончилась на первом же движении. Я успел это отметить, и мне стало почти легко, потому что выбор, который я мучительно собирался делать, за меня сделало тело.

Второй серп он провёл ножом, снизу вверх, и на этот раз достал: рукав куртки разошёлся, и по предплечью потекло горячее.

Порез был неглубокий. Через две секунды он начал жечь.

– Первая кровь, – сказал кто-то на крыльце, и его никто не поддержал, потому что все смотрели.

Кровин не остановился. Останавливаться на первой крови он не думал, и распорядитель его не окликнул, и я в этот момент окончательно понял, зачем всё это устраивалось при трёхстах свидетелях: чтобы после можно было сказать, что мальчик Жаровых сам полез и не рассчитал.

Дальше я перестал думать словами.

Серпами он работал сериями, не давая разорвать дистанцию, потому что понимал, что вблизи у меня преимущество, и держал меня на расстоянии вытянутой руки. Я пропустил ещё дважды: по бедру и вскользь по рёбрам. Жгло уже в трёх местах, и левая рука начала неметь – от кисти вверх, к локтю.

Яд расходился по руке быстрее, чем я рассчитывал. У меня оставалось секунд сорок, и я потратил десять на то, чтобы он поверил в одну простую вещь: что я убегаю.

Убегать от Мастера бессмысленно, и он это знал, поэтому бил в спину коротко и небрежно, как бьют по уже сделанной работе. На третий раз я не ушёл.

Я принял серп на левое предплечье и одновременно сделал руку тяжёлой.

Это всё, что умеет Физика: вес, плотность, сцепление, и ничего дальше сантиметра от кожи. Кость под кровью Кровиных стала плотнее камня на ту долю мгновения, пока лезвие шло сквозь мясо, – и серп, рассчитанный на то, что мясо поддастся, застрял.

Он потянул на себя, потому что тянут все. Вот на это я и рассчитывал: его собственный рывок развернул мне навстречу его же корпус. Я вошёл вплотную, туда, где серпы бесполезны, и взял его за левое запястье двумя руками.

И вот здесь я перестал экономить.

Всё, что у меня было, я вложил в ладони и в точку, где его кость лежала под моими пальцами, – вес, плотность, сцепление. Мана пошла через каналы разом, полным потоком, как вода, когда открывают затвор, и в глазах у меня немедленно потемнело по краям.

Его лучевая кость сломалась под моими руками с коротким сухим звуком.

Серп рассыпался в воздухе тёмной пылью. Он закричал – коротко, скорее от неожиданности, – и я довернул его за сломанную руку, увёл вниз и положил лицом на камни, и удерживал, хотя сил на это оставалось уже почти нисколько: в ушах шло, руки чужие, и я знал, что через десять секунд перестану стоять.

– Довольно! – крикнули с крыльца.

– Уберите его! – крикнул кто-то ещё.

Кровин повернул голову, и я увидел его лицо снизу: щека в пыли, зубы, и абсолютное, чистое, ничем не замутнённое изумление.

– Отпусти, – прохрипел он. – Ты труп. Ты понимаешь, что ты труп? Через одиннадцать дней у вас кончается защита, и мы придём, и я лично…

Он замолчал на полуслове. Хватку я в этот момент как раз ослабил – руки уже не держали, – так что замолчал он не от боли.

Воздух над нами стал тяжёлым. Ни толчка, ни вспышки: просто над двором появился вес и весь пошёл вниз, в одну точку размером примерно с человека.

Меня отбросило в сторону, потому что земля подо мной перестала быть горизонтальной. Я откатился на локтях и увидел.

Кровин-младший лежал там, где я его оставил, и он был плоским.

Вдавленным в брусчатку сантиметров на десять. Двор под ним просел воронкой, и по её краям камень встал дыбом. Крови не было – она вышла позже, когда все уже смотрели.

На галерее закричала женщина.

Я поднял голову и посмотрел туда, где стоял человек у ворот. Пусто было и там, и у лестницы, и у служебной двери: трое ушли за ту секунду, пока двор смотрел вниз.

Разбираться с ними мне не дали – поднялся голод.

Он поднялся сам, без всякого моего участия, и в этот раз ничего не искал. Он знал, куда.

Над тем, что осталось от Кровина, стоял белесый сгусток. Я видел его так же ясно, как камни и лица, и так же ясно понимал, что вижу не глазами. Сгусток медленно тускнел.

На инициации голод упирался в живых. Я тогда решил, что дар хочет чужую ману и не может её взять.

Он хотел не ману. Он хотел вот это, и взять это можно было только сейчас, только у мёртвого, и он тянулся к сгустку так, как тянутся к воде после трёх дней без неё.

Я не разрешал. Я в тот момент вообще ничего не мог разрешить или запретить – я лежал на боку в чужом дворе, с отказавшей левой рукой и выжженными каналами.

Сгусток дрогнул и пошёл ко мне.

Вошёл он сразу везде, и это оказалось самым отвратительным ощущением из всех, что я испытал. Внутри стало тесно. Что-то чужое, небольшое и очень плотное, устроилось там, где для него не было места, и место образовалось.

И вместе с этим пришло знание.

Я знал, как ведут выпущенную ману. Не «понимал» и не «догадывался» – знал руками, как знают навык, которому учились годы. Я знал, каким усилием держат нить, идущую от ладони; знал, что на четвёртой секунде она начинает вилять; знал, что от долгого удержания начинает ломить предплечье, – и знал, каково это: пустая ладонь, ни капли маны, восемь лет, и рядом тот, кто бьёт по пальцам за сорванное движение. Чужая память о навыке – только руки и боль, без единого слова и без лица.

Меня вырвало на камни/

Двор поплыл и стал доходить кусками. Полночный тряс меня за плечо и повторял одно и то же – моё имя. Вокруг воронки стояло кольцо людей, и никто не подходил ближе трёх шагов, хотя посмотреть хотелось всем.

Елена Орлова присела рядом на корточки, прямо в платье цвета мокрого камня, взяла мою левую руку, завернула рукав и сказала кому-то за спиной: «Нужен целитель, у него кровь Кровиных в ране». Голос у неё был совершенно ровный, и ничего более спокойного в том дворе за ту ночь не случилось.

Потом она сказала уже мне, тихо:

– Смотрите на меня и молчите. Что бы вы сейчас ни хотели сказать – не говорите.

Я и не собирался.

Внутри у меня шла своя работа, и вмешаться в неё я не мог. Родовой дар взялся за всё разом – за руку, за рёбра, за то, что порвалось в каналах, когда я вложил в удар больше, чем во мне было. Он торопился и стягивал грубо, а чтобы его придержать, нужны силы. Сил у меня не оставалось даже на то, чтобы повернуть голову.

Тогда, на полигоне, я продержал его четыре раза подряд. Здесь не смог ни одного.

Двор наполнялся людьми, где-то били в свисток, кто-то распоряжался громким голосом, и я лежал на боку и держался за единственную ясную мысль, которая у меня оставалась. Триста человек только что видели, как первокурсник сломал руку Мастеру второго ранга. Тесак во дворе, три утра работы, «драться плохо» – всё это стоило теперь ровно ничего.

И вторая мысль, следом. Мне никто не поверит, что я его не убивал.