Текст книги "Возрождение Легенды (СИ)"

Автор книги: Антон Боярин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

Потом посмотрел по сторонам. Вестибюля не было. Не было парадной лестницы, не было половины второго этажа, и через провал в кровле шёл дождь со снегом. Дом кончился.

На полу лежали люди.

Гвардия – в форме, я их узнал. Двое в чёрном, не гвардейцы, из тех, кого мне не показывали. И ещё двое.

Женщина в переднике, та, что мыла ступени, – у самого выхода, в четырёх шагах от двери, до которой ей оставалось четыре шага. И старик в брезентовой куртке, с секатором на поясе. Он лежал на боку у разбитой двери, лицом ко двору, и рядом валялось ведро.

Меня вырвало там же, у колонны, и я стоял на четвереньках, и молот лежал рядом на битом кирпиче и медленно гас.

Наташа не подошла и ничего не сказала. Она сидела там, где села, и обламывала лёд с предплечий – по куску, аккуратно, потому что вместе со льдом шла кожа.

Когда я смог поднять голову, во дворе уже стояли машины Канцелярии, и по гравию бежали люди с фонарями, и кто-то отдавал распоряжения тем же голосом, каким их отдают на пожаре.

– Сколько прошло? – спросил я.

– Четырнадцать минут.

– Ты приехала раньше срока.

– Я приехала через двадцать восемь минут после того, как за тобой закрылись ворота, – сказала она. – К этому времени дом уже падал.

Она поднялась, придерживая одну руку другой, и подошла.

– Ты меня видел, – сказала она. – Я стояла в трёх шагах и звала тебя по имени. Ты пошёл на меня, как на них.

– Знаю.

Она села рядом, на битый кирпич, и некоторое время молчала.

– Я перебрала всё, чем умею бить, – сказала она наконец, и вот здесь голос у неё сорвался. – Искала, чем тебя достать так, чтобы ты после этого остался жив. Ничего не подошло.

Мы сидели во дворе, на бортике зачехлённого фонтана, и я держал молот, потому что убрать его не выходило: он не отзывался.

Целитель Канцелярии подошёл к Наташе, посмотрел на её руки и ушёл за ящиком. Вернулся он с двумя и сказал, что кисти будет собирать до утра и что до утра она никуда не поедет.

– Поеду, – сказала Наташа и подставила ему левую.

– Слушай меня, – сказала она, не оборачиваясь ко мне. – Я скажу один раз, потому что второй раз мне будет стыдно.

Я молчал.

– Я не знаю, что с тобой было сегодня, – сказала она. – Такого не делают. Я про такое не слышала ни на границе, ни в аномалиях, ни от тех, кто старше меня вдвое. И спрашивать не буду, потому что ты соврёшь.

Я промолчал.

– Со мной было другое, а кончалось так же. В сорок один год на границе я перестала себя держать. Второй раз – в шестьдесят три, в аномалии под Нарьян-Маром. – Даты она назвала без выражения. – В первый раз со мной было двенадцать человек. Вышло восемь.

Я повернул голову.

– Меня не судили и не разжаловали, – сказала Наташа. – Меня наградили. Четверых записали на тварей, потому что доклад писала я сама, и никто из восьми выживших меня не поправил. Вот это я и ношу с собой восемьдесят лет, и на границе четыре года просидела не за подвиги.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Затем, что завтра тебе предложат выбор, и я хочу, чтобы ты знал, как он выглядит потом. – Она наконец повернула ко мне голову. – Ты можешь пойти к Орлову и рассказать всё, как было: молот, дом, двое из прислуги. Тебя за это не повесят, ты нужен живым. Тебя сломают иначе – и ты останешься благородным, чистым и мёртвым для любой работы до конца жизни.

– А второй вариант?

– Ты будешь врать. Складно, ровно и до конца, и я подпишу твою ложь своим именем, потому что я в неё вошла в тот момент, когда взяла тебя за руку. И тогда ты останешься живым – и с этим.

Она кивнула на дом.

– Второе тяжелее. И только его можно донести.

Женщину звали Прасковья Гуськова, ей было пятьдесят четыре, и в доме Кровиных она работала девятнадцать лет.

Садовника звали Игнат Тимофеевич Дёмин. Восемьдесят один год, глухой на левое ухо, поэтому и не ушёл вовремя: он не слышал сирену.

Я узнал это через час, у машины, из списка, который зачитывал вслух молодой человек из Канцелярии, не понимая, кому именно он его зачитывает.

Оба имени я повторил про себя дважды. Потом сел в машину, положил молот на колени и всю дорогу до города держал на нём ладонь.

Глава 24

Наручники сняли на четвёртые сутки, и первое, что я сделал, – сел на койку и стал слушать себя. Пусто было и без них. Мана по каналам не шла вовсе, и Сокрытие, которое я попробовал от скуки на вторые сутки, не включилось: включать было нечем. Наручники в изоляторе Канцелярии дар не запирают – они пережимают каналы, как ладонь пережимает шланг.

Камера была четыре на два с половиной, без окна, с лампой под потолком и с дверью, у которой не было ручки с моей стороны. Кормили трижды в день. Целитель приходил дважды, оба раза молча.

Считать я начал на вторые сутки, потому что больше делать было нечего, и счёт вышел скверный. Двор клуба в сентябре: первокурсник сломал руку Мастеру второго ранга, и через минуту тот лёг под чем-то, чего никто не видел. Крутицкая набережная: казённый склад сгорел ночью, завод разнесло к утру, дело до сих пор открыто. Ноябрьское шоссе: восемнадцать наёмников, из которых не заговорит ни один. Поместье Кровиных: граф мёртв, дом сложился, гвардия перебита, и в списке двое из прислуги.

Каждое по отдельности не доказывалось. Четыре подряд не доказывались тоже. Их просто складывали в одну папку, и получалась она такая, что дальше доказательства были не нужны.

Орлов пришёл на пятые сутки и принёс с собой два стула. Один поставил для себя, второй – напротив, и это означало разговор лицом к лицу и без стенографиста.

– Садитесь, Григорий Андреевич.

Я сел. Он не стал раскладывать бумаг и вообще ничего не достал.

– Начну с того, чего вы не знаете, – сказал он. – Из гвардии Кровиных выжил один. Полторов, старший смены, был в дальнем крыле и вышел на сирену. Он видел кабинет через выбитую дверь и видел, как это произошло с графом.

– И?

– И его показания вас не топят, а вытаскивают. Он говорит, что хозяина вбило в пол сверху и что рядом с ним в тот момент не стоял никто. – Орлов положил руки на колени. – Убийство графа Вячеслава Кровина вам предъявить нельзя. Это я вам говорю первым, потому что дальше будет хуже.

Я ждал.

– Дом обрушили вы. Гвардию положили вы. Прасковью Гуськову и Игната Дёмина никто не убивал специально, но они погибли под вашей работой. – Он говорил без нажима, и от этого было хуже, чем от крика. – Это первое. Второе – Крутицкая. Пока граф был жив, склад и завод висели на неизвестных с деньгами и людьми. Граф умер, и в тот же день кто-то сложил вместе три бумаги: подряд Кровиных, вашу фамилию в архивной ведомости за сентябрь и то, что вы делали в ночь на двадцать пятое.

– Что я делал в ночь на двадцать пятое?

– Спали в общежитии. Так записано, и никто этого не оспорит. – Он чуть подался вперёд. – Но искать теперь будут не человека с деньгами и людьми. Искать будут вас, и искать будут долго и внимательно.

Он замолчал, и я понял, что сейчас начнётся то, ради чего он пришёл.

– Телефон, – сказал Орлов.

Я молчал.

– На трассе вы просидели полчаса напротив двери микроавтобуса и сказали мне, что внутри карта и гильзы. Аппарат оттуда так и не нашли. Через четыре дня после этого вы поехали к графу Кровину один, без охраны, договорившись с ним лично.

– Я не говорил, что договаривался лично.

– А я не говорил, что вы говорили. – Он выдержал паузу. – В доме на Мещанской вы три недели слушали чужую стену и должны были усвоить простую вещь: люди выдают себя не тем, что говорят, а тем, о чём молчат в определённом порядке.

Я держал лицо и понимал, что держу его плохо.

– Что вы хотите?

– Ничего, – сказал Орлов. – Ход этому я не дам. Не из симпатии: у меня на столе восемнадцать трупов на шоссе, тридцать в поместье и открытое дело по казённому складу, и мне нужен человек, к которому всё это можно предъявить, а не мальчишка, который врёт мне про телефон. – Он помолчал. – Пока не нужен. Дальше посмотрим.

– Есть одно место, где вам придётся мне помочь, – сказал он. – Убийство графа с вас снимает один гвардеец покойного рода, и его показания через месяц перекупят или переспросят. Мне нужно закрыть это иначе.

– Как?

– Радость Истины.

Слово он произнёс буднично, и я сообразил, что слышу название впервые, хотя саму работу этого дара помню очень хорошо: тесная тёплая комната, где сидящий напротив становится другом, и правду говорить приятно.

– В октябре вы применяли его без разрешения.

– В октябре вы дали согласие на проверку, и оно записано, – сказал Орлов. – Сейчас другое. Вы дворянин, вина не доказана, и закон о защите секретов рода прямо запрещает мне лезть к вам в голову без вашего слова. Один вопрос – и только тот, на который вы согласитесь.

– Вопрос ваш.

– Вопрос мой, – согласился он. – Формулировку я вам покажу заранее. Дальше решаете вы.

Он достал наконец бумагу – один лист, четыре строки – и повернул ко мне.

«Убивали ли вы графа Вячеслава Кровина, участвовали ли в его убийстве, знали ли о готовящемся на него покушении».

Я прочитал дважды. Формулировка была честная. Она не спрашивала про дом, про гвардию, про прислугу, про телефон и про то, кто уронил на графа потолок. Она спрашивала только то, что можно было закрыть навсегда, и не задевала ничего из остального.

Орлов дал мне дочитать и не торопил.

– Вы понимаете, что я мог составить её иначе, – сказал он.

– Понимаю.

– Тогда скажите вслух, что согласны, и назовите время.

– Согласен. Сейчас.

Работал он недолго.

Тепло пришло знакомо и сразу, и в этот раз я не стал закрываться. Смысла не было. В октябре я закрылся от него старой конструкцией – глухой, без окон, куда складывается перед боем всё лишнее, – и она тогда треснула. Сегодня такая трещина стоила бы дороже.

– Убивали ли вы графа Вячеслава Кровина, участвовали ли в его убийстве, знали ли о готовящемся на него покушении?

– Нет.

Правда была вся целиком, без остатка, и говорить её оказалось так же легко, как обещал этот дар.

Орлов встал и убрал стул.

– Спасибо, – сказал он и вышел.

Ни телефон, ни молот в протокол не попали, и я просидел ещё сутки, разбирая, сколько мне это будет стоить и когда счёт предъявят.

Воронов пришёл на шестые сутки, и пустили его на десять минут. Стула ему не принесли, и он сел на край койки, а я остался стоять – впервые за три месяца мы поменялись местами, и оба это заметили.

– Отчисление подпишут завтра, – сказал он. – Я узнал утром и приехал сразу, чтобы вы услышали это от меня, а не от коменданта.

– Спасибо.

– Не за что, я приехал не за этим. – Он поднял голову. – Я вас учил три месяца. За эти три месяца из вас вышло то, чего у меня за двадцать лет не выходило ни из кого, и я до сих пор не понимаю, что именно делал правильно.

– Вы не делали неправильно ничего.

– Это вежливость, а не ответ, – сказал Воронов. – Дальше. Служу я Канцелярии, и вам это известно с сентября. Значит, говорю прямо: с завтрашнего дня вы для меня не подопечный, а фамилия в деле. Прикажут – приеду туда, куда вас отправят, и буду работать по вам.

– Знаю.

– Знаете. – Он встал и одёрнул китель. – А теперь то, ради чего я тратил десять минут. Дерётесь вы лучше всех, кого я видел. Проигрывать не умеете вовсе. Придётся научиться, и подстраховать вас там будет некому.

Он постучал в дверь костяшкой, и его выпустили сразу, будто ждали за створкой.

Император принял меня третьего декабря, в той же комнате наверху, где мы разговаривали в сентябре. За окном шёл снег. Он сидел за столом, и на столе перед ним лежала одна папка, и он её не открыл ни разу за весь разговор.

– Садитесь, Григорий Андреевич.

Я сел.

– Вины на вас нет, – сказал он. – Ни по одному пункту, который можно записать. Я прочёл всё и понимаю это лучше следствия. Теперь слушайте, что будет.

Он положил ладонь на папку.

– Род Жаровых лишается графского достоинства. Дворянство остаётся, титул снимается. Земли под Москвой отходят в казну, взамен род получает надел в Якутской области и обязан вступить во владение в течение месяца.

Я молчал.

– Вы отчислены из Императорской академии с сегодняшнего числа. Допуск к делам Тайной канцелярии аннулирован. Выезд из Якутской области – по разрешению губернатора.

– За что?

– Ни за что, – сказал Император. – Вы меня слышали. Вины нет.

Он наконец посмотрел на меня прямо.

– Два месяца назад в столице был род Кровиных, восемьдесят процентов войсковой поставки и договор с казной на девять лет. Сегодня рода нет, поставки нет, а в четырёх делах, которые между собой не связаны, посередине стоите вы. Я не могу это доказать и не собираюсь. Но и оставить вас в двадцати минутах от Кремля я тоже не могу.

– То есть наказываете за то, чего не доказали.

– Убираю с доски то, что не могу просчитать, – сказал он. – Разница есть, и она в вашу пользу: вас не вешают, род не режут под корень, отец сохраняет имя и людей. За последние сорок лет из этой комнаты выходили с худшим за меньшее.

Он дал мне помолчать.

– Один вопрос, – сказал я. – Разрешите.

– Спрашивайте.

– Вы предвидели поместье?

– Нет, – сказал он. – Я предвидел, что через год вы во что-нибудь такое войдёте. Не думал, что через два месяца.

Он побарабанил пальцами по папке.

– Теперь мой. Если бы я приказал вам остановиться там, в доме, – послушались бы?

Врать было бессмысленно: он смотрел тем взглядом, каким смотрел в подземелье, когда я сказал ему, что это не прошлое.

– Не знаю, – сказал я.

– Вот и я не знаю, – сказал Император. – Поэтому Якутия.

Он придвинул папку ближе к себе, показывая, что разговор кончен, и добавил, уже когда я поднялся:

– В Якутской области одна аномалия, Григорий Андреевич. Большая. От вашего надела – триста километров.

Я остановился в дверях.

– Допуска туда у вас сегодня нет, – сказал Император. – Сегодня я вам его и не дам: вы войдёте и не выйдете, а мёртвый вы мне бесполезны. Дальше – не моё дело. Служба там своя, счёт свой, и бумаги на допуск подписывают там, куда я не заглядываю. Выслужите – поедете.

– А вы не помешаете?

– Я вас туда отправляю, – сказал он. – Мешать было бы странно.

Он сказал это тем же голосом, каким читал приговор, и не прибавил ни слова.

Я вышел в коридор и понял, что мне только что подарили то, ради чего я три месяца торговался с Вьюговой.

Дома шли сборы. Управляющий считал грузовики, во дворе стояли ящики, и Лида с Вадимом таскали из флигеля тюки и делали это молча и быстро, потому что оба уже пережили один переезд, после которого не осталось ничего.

Отец нашёл меня у водокачки.

– Титул мне не жалко, – сказал он вместо приветствия. – Дед его выслужил, я его не заслужил, и держался он на защите Императора, а не на нас. Жалко землю. На ней восемьдесят человек, и половина поедет с нами, а половина останется у нового хозяина.

– Я знаю.

– Знаешь. – Он достал трубку и не стал набивать. – В августе я думал, что мне отдали чужого мальчика вместо сына. В сентябре понял, что мальчик умеет то, чего не умею я. В ноябре ты привёз мне двух простолюдинов и попросил подписи, и я подписал, зная, чем это кончится.

– Не этим.

– Именно этим, – сказал отец. – Просто раньше, чем я рассчитывал.

Он всё-таки набил трубку и раскурил, и над чашей встал короткий огонь, чистый, без единого лишнего движения.

– Я тебя не виню, – сказал он. – Хочу, чтобы ты это услышал от меня, а не додумал сам.

– Восемьдесят человек, – сказал я. – Кто останется?

– Гараж, конюшня, половина полевых. Их берёт новый хозяин, и берёт со скидкой, потому что торопится въехать до Рождества. – Отец затянулся. – Управляющий едет с нами. Повар отказался, и я не стал уговаривать: ему шестьдесят восемь. Вдове Прохора платит казна, и это единственное во всей истории, за что я благодарен Наталье Ивановне.

Михаил ждал меня во дворе, у ящиков, и был он не в дорожном.

– Я не еду, – сказал он.

Я остановился.

– Отец знает?

– Отец сказал, что решать мне. – Михаил смотрел мимо, на погрузку. – Портальщиков нет нигде, Гриша. Ни здесь, ни в Якутске, нигде вообще – учиться мне не у кого в любом случае. Но в Москве есть Управление, а там приборы, записи за сто лет и живые счётчики чужих порталов. В Якутске нет и этого. Меня берут младшим, за бумаги и за расчёты. Через два года допустят к практике.

– Тебя берут потому, что ты Жаров.

– Меня берут потому, что портал держится пять вдохов, а не два, – сказал он спокойно. – Проверяли трижды.

Мы постояли.

– Гриша, – сказал Михаил. – Я всю осень ждал, когда ты скажешь, чтобы я ехал с вами. Ты не сказал.

– Не скажу и сейчас.

– Знаю. – Он усмехнулся коротко и невесело.

Он протянул руку, и я её пожал, и рука у него была твёрже, чем в сентябре.

– Полгода до того, чтобы стало видно другим, – сказал он. – Я посчитал. Выходит на май.

Полночный нашёл меня сам, в тот же вечер, у ворот Академии, куда меня уже не пускали.

Он пришёл с Леной и Женей, и все трое стояли по ту сторону решётки, а я по эту, и в этом было столько лишней наглядности, что я едва не рассмеялся.

– Так, – сказал Миша. – Значит, слухи. Я не поверил, потому что слухам верить нельзя, и потому что ты сволочь и не позвонил. Но раз ты стоишь тут, а не там, то, выходит, слухи.

– Выходит.

– Якутия, – сказал он с отвращением. – Гриш, ты понимаешь, куда ты едешь? Якутск-то я на карте нашёл, город как город. А надел ваш от него за тридевять земель: кружок и подпись, и всё.

– Значит, будет виднее звёзды.

Лена не улыбнулась.

– Отец сказал мне вчера, – проговорила она. – Он сказал одну фразу, и я её повторю, потому что она тебе пригодится. «Жаров уезжает не в наказание. Жарова убирают, пока не решили, что с ним делать».

– Твой отец точен.

– Мой отец никогда не ошибается в формулировках, – сказала Елена. – Он ошибается в людях.

Женя всё это время молчала.

Потом Миша с Леной отошли к фонарю – сделали это грубо и заметно, но сделали, – и мы остались у решётки вдвоём.

– Ты знал, что так будет? – спросила Женя.

– Нет.

– А если бы знал?

Я подумал. Врать ей после карусели я не решился.

– Сделал бы то же самое, – сказал я. – Просто раньше.

Она кивнула, будто ждала этого.

– Я не буду говорить, что подожду, – сказала она. – Я не знаю, сколько это. И ты не говори, что вернёшься, потому что ты не знаешь тоже, а слово потом будет висеть на нас обоих.

– Не скажу.

– Вот и хорошо. – Она сунула руки в карманы и подняла на меня глаза, снизу вверх, как на карусели. – Тогда просто: если приедешь, найди меня. Не пиши. Найди.

– Найду.

Она отошла на шаг, потом вернулась, взялась за прутья и поцеловала меня через решётку – неловко, коротко и криво, и это опять оказалось лучшим, что случилось со мной за осень.

Потом они ушли втроём, и Миша обернулся дважды.

Ольга Романова пришла на вокзал. Она стояла у первого вагона, одна, без сопровождения, и по перрону вокруг неё было пусто на десять шагов, потому что там, где стоит Романова, люди сами устраивают пустоту.

– Вы уезжаете, – сказала она.

– Уезжаю.

– Я пришла не прощаться. – Она смотрела на меня разглядывая, как разглядывала в марте трещину на плите. – В поместье Кровиных работали гравитацией. Четыре воронки в кабинете и семь в вестибюле, и все правильной формы.

Я не ответил.

– В империи гравитация есть у восьми человек, – сказала Ольга. – Я знаю всех восьмерых. Ни один из них там не был.

– Значит, вы знаете не всех.

– Не всех, – согласилась она без всякого выражения, и мне вдруг стало ясно, что считает она быстрее меня. – Это первое. Второе: вы уезжаете в Якутию, а я через год иду на практику в аномалию, и распределение мне выбирать самой.

– Зачем вы мне это говорите?

– Чтобы вы не удивились, – сказала она и пошла к выходу с перрона.

Поезд отходил в семь двадцать.

Отец стоял у вагона с управляющим и в последний раз сверял списки. Лида и Вадим уже сидели в третьем – им я велел ехать, и они не спорили. Семён и Саша оставались в Москве, в Академии, на пансионе рода, которого больше не было графским, и это была единственная бумага, которую за всю неделю никто не тронул.

Наташа пришла за десять минут до отправления. Она была в штатском, без кителя, и руки у неё были в перчатках, и обе двигались нормально.

За ней носильщик нёс два чемодана и нёс их к нашему вагону.

– Ты едешь, – сказал я.

– Мы едем. – Она отдала носильщику мелочь и достала из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. – Читай здесь. В вагоне будет не до того.

Бумага была канцелярская, с двумя печатями и без единого лишнего слова. Жаров Григорий Андреевич прикомандировывается к иркутскому отряду при аномалии до особого распоряжения. Ниже шла вторая строка, и в ней было сказано, кто при нём наставником.

Эту строку я прочёл дважды.

– Приговор запирает меня в Якутской области, – сказал я.

– Приговор запирает выезд без разрешения губернатора. – Она забрала лист и убрала к себе. – Разрешение будет у губернатора на столе до твоего приезда. Канцелярия умеет писать бумаги, которые не спорят с другими бумагами.

– Почему Иркутск?

– Потому что там аномалия примыкает к городу, – сказала она. – Отряд при ней стоит круглый год, и людей в него берут по прикомандированию, без допуска. В твоей области ближайшая аномалия в трёхстах километрах от надела, и при ней нет ни отряда, ни бумаги, в которую тебя вписать. Император снял тебе допуск, а не запретил служить там, где его не спрашивают.

– Тебя отпустили?

– Меня не отпускали, я себя туда назначила. – Она посмотрела на вагон, потом на меня. – Чего мне это стоило, расскажу в поезде. Четверо суток, торопиться некуда.

– А Воронов?

– Воронов сел в первый вагон час назад, и в списке он идёт третьим, под нами. – Она выговорила это по пунктам. – Его приставили к тебе по своей линии. Он тебя предупреждал, что будет работать по тебе, – он и будет. Ехать с нами это ему не мешает.

Она сняла перчатку и взяла меня за ладонь. Ладонь у неё была тёплая, а по внутренней стороне запястья шли новые розовые полосы, там, где месяц назад держался лёд.

Проводник крикнул посадку.

Я поднялся на площадку, обернулся и увидел отца у списков, пустой перрон за ним и снег, который шёл третий день подряд.

До Иркутска мы ехали вместе.

Дальше род уходил на Якутск, а я оставался.