Текст книги "Возрождение Легенды (СИ)"

Автор книги: Антон Боярин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Ещё была вода. Мне давали пить, и я пил помногу и не мог напиться, и тот, кто меня поил, сказал кому-то через плечо, что за сутки в него вошло семь литров.

Один раз я открыл глаза и увидел у окна Наташу. Она сидела в кресле, боком ко мне, в чужом мужском кителе поверх платья, и читала бумаги при настольной лампе. Волосы у неё были стянуты назад мокрыми и небрежно, и на щеке у виска темнела ссадина, которой я во дворе не заметил.

Я хотел что-то сказать и не смог. Она подняла голову, посмотрела на меня и ничего не сказала тоже. Потом вернулась к бумагам.

Когда я открыл глаза в следующий раз, кресло было пустое, а на подоконнике стоял стакан с водой, накрытый салфеткой.

Проснулся я по-настоящему через сутки, к вечеру, и первое, что понял, – что могу сесть. Сел.

Комната оказалась маленькой и казённой: койка, стол, стул, окно с решёткой снаружи и дверь без замка изнутри. Что-то среднее между палатой и камерой, и я не взялся бы сказать, чего в ней больше.

Правое плечо было туго перебинтовано, и под бинтом тянуло и дёргало. Ожог никуда не делся. Я осторожно повёл рукой и понял, что двигать ею можно, если не поднимать выше груди, и что кожа под повязкой стала жёсткой и чужой.

А вот всё остальное было другим. Я потянулся внутрь себя и замер.

Каналы стали больше. Не «немного шире» – заметно, в полтора раза против того, что я помнил, и стенки у них были плотнее и жёстче, как бывает у кости после хорошего перелома. Дар перестроил меня целиком, и то, что он сделал за сутки, я в прошлой жизни набирал бы годами.

Я поднял левую ладонь и попробовал. Кинетика вышла легко, будто всегда там была: короткий толчок сорвался с пальцев, пересёк комнату и мотнул занавеску на окне. Никакого предмета. Никакого касания.

Занавеска качнулась и повисла.

Я сидел на койке и смотрел на неё, и в первый раз за эти сутки мне стало по-настоящему не по себе. Не от того, что я это умею. От того, что позавчера я этого не умел, а сегодня умею, и между позавчера и сегодня лежит только одна ночь, четырнадцать чужих смертей и обрушенный дом.

Дверь открылась через полчаса. Наташа вошла без стука, оглядела меня сидящего и занавеску, которая всё ещё покачивалась, и остановилась в дверях.

– Уже.

– Уже.

– Сутки. – Она прошла и села на стул у стола. – Я рассчитывала на трое.

Выглядела она отдохнувшей и переодетой, и ссадины у виска больше не было. Зато под глазами лежала тень, которой я у неё не видел даже той ночью.

– Гарин? – спросил я.

– Жив. Дал показания через шесть часов после того, как Орлов сел напротив. – Она сказала это без всякого удовольствия. – Двадцать две фамилии, из них девять наших, четыре в интендантстве, остальные с той стороны. Три маршрута, два перевалочных склада и человек в Твери, который подписывал накладные.

– Много.

– Больше, чем мы рассчитывали получить с обоих. – Она помолчала. – Его повесят завтра к вечеру, когда менталисты закончат сверку. Без суда: по делам такого рода суда не бывает.

Я кивнул и не нашёлся, что сказать.

– Дальше про тебя, – сказала Наташа. – Слушай внимательно, повторять не буду.

Она положила ладони на стол.

– Официально: в доме барона Гарина обрушилось перекрытие вследствие боевого воздействия неустановленного характера. Мастер Тьмы, гражданин Китайской империи, погиб под завалом. Студент первого курса Жаров пострадал при обрушении и вынесен мной. Так записано, так подписано, и так это останется.

– А неофициально?

– А неофициально сто пятьдесят человек видели, как из-под завала вытаскивают восемнадцатилетнего мальчишку, а дома при этом больше нет. – Она смотрела на меня очень прямо. – К вечеру об этом будет знать половина Канцелярии, к завтрашнему утру – весь двор.

– И что это значит?

– Что до сих пор ты был странностью, а теперь стал активом. – Она произнесла это слово так, будто оно было ей неприятно. – Разница простая. Странность изучают. Актив используют, охраняют и не выпускают из рук.

Я подумал, что это уже было сказано мне однажды, у меня в комнате в Академии, и что тогда я не понял, насколько буквально это следует понимать.

– Есть ещё одно, – сказала она. – Ты обрушил дом, находясь в ранге Ученика.

– Я знаю.

– Ничего ты не знаешь. – Она чуть подалась вперёд. – Ученик не обрушивает домов. Подмастерье не обрушивает домов. Такое делает Архимаг, и делает не сразу, и после этого неделю не встаёт. Ты сделал это на второй неделе после инициации, с перебитым ребром и ожогом, и через сутки сидишь и шевелишь занавеской.

– Аспект.

– Аспект, – согласилась она. – Собственный аспект Физики в восемнадцать лет. Такого не было ни у кого и никогда, включая меня, а мне сто двадцать три, и я вторая в списке живых.

Она встала и подошла к окну.

– Императору доложат сегодня. Не мной.

– А вами что?

– А мной – то, что ты выжил, – сказала она, глядя во двор. – Это всё, что от меня требуется, и это всё, что я ему сообщу.

Она постояла ещё немного.

– Собирайся. Через час тебя отвезут в Академию, и до конца недели ты будешь ходить на занятия и делать вид, что ничего не случилось. Про то, что ты умеешь, – никому. Ни однокурсникам, ни отцу, ни Воронову.

– Воронову тоже?

– Воронову в первую очередь, – сказала она. – Он служит Канцелярии. Я служу Императору. Это разные вещи, и до сих пор они у нас совпадали.

Она вышла, не попрощавшись, и дверь за ней осталась приоткрытой.

Я сидел на койке в казённой комнате, шевелил пальцами левой руки и думал о том, что за одну ночь у меня прибавилось: аспект, которого не должно было быть; два человека, связанных со мной клятвой; репутация, от которой не отмоешься; и женщина, которая солгала ради меня уже дважды и не собирается об этом говорить. Защита рода истекала через восемь дней.

Про это, кстати, за всю ночь не вспомнил никто.

Глава 15

Вспомнили на четвёртый день.

Бумага пришла в Академию до завтрака, и принёс её человек в тёмно-синем, который дождался, пока я распишусь, забрал ручку и ушёл, не сказав ни слова. В бумаге стояло: завтра, десять утра, Кремль, Оружейная палата, форма парадная. Ниже – «Жаров Григорий Андреевич, студент первого курса» и печать, которую я до этого видел один раз, на копии распоряжения о моём допуске.

Парадной формы у меня не было. Её привезли к вечеру, из дома, вместе с запиской в две строки: отец писал, что мундир его собственный, перешит по мерке за ночь и что в плечах будет широк. В плечах он был широк.

Восемь дней. Я считал их с той ночи и знал точно: восемь, потом семь, потом шесть. Про них за всю неделю не спросил никто – ни Воронов, который каждое утро гонял меня по подземному полигону, ни Наташа, которая после Гарина не появлялась вообще. Я решил, что империя занята бумагами по Цепову, и продолжал считать сам.

Оказалось, считали и без меня.

Оружейную палату я представлял себе иначе. Полагал, что будет зал, а вышла невысокая палата с крестовыми сводами, тесная от людей: человек полтораста, все в парадном, и половина стоит, потому что стульев поставили меньше, чем позвали народу.

Церемония заняла четверть часа.

Читал распорядитель, немолодой, с той профессиональной внятностью, которая делает любой текст одинаково неинтересным. Раскрытие иностранной сети на территории империи. Барон Цепов, изменник, оказал сопротивление. Гарин, изменник, взят живым. Отдельно – участие Тайной канцелярии, отдельно – участие Академии, отдельно – фамилии, которых я не знал, человек двадцать, и на каждой в зале коротко хлопали.

Мою назвали четырнадцатой.

Я вышел, взял из рук распорядителя папку с грамотой, вернулся на место и сел. На меня посмотрели столько, сколько полагается смотреть на первокурсника, оказавшегося в списке взрослых людей: с недоумением, которое здесь не принято показывать дольше секунды.

Императора в палате не было. Его и не ждали: такие бумаги подписывают, а не вручают.

Потом всех повели к выходу, и в дверях меня взяли за локоть.

– Григорий Андреевич. – Человек в тёмно-синем, другой, не тот, что приносил бумагу. – Не туда. За мной.

Мы шли долго.

Сначала галереей, где в окна било солнце и было слышно, как внизу, во дворе, разъезжаются машины. Потом коридором поуже, с ковром, гасившим шаг. Потом ещё одним, где под ногами был камень и шаги вернулись, но звучали короче, потому что потолок опустился.

Каждый следующий коридор был тише предыдущего. Это делается нарочно: того, кого ведут к первому лицу, полагается постепенно лишать привычного фона, чтобы к нужной двери он подошёл уже без опоры. Приём я знал с той стороны – сам так водил к себе, – и всё равно к четвёртому повороту поймал себя на том, что считаю двери.

Провожатый остановился у двери без таблички.

– Дальше сами.

Он не открыл её, не постучал и не стал ждать, пока я войду. Просто пошёл обратно, и звук его шагов кончился раньше, чем должен был кончиться, – где-то там анфилада сворачивала.

Я взялся за ручку.

Комната оказалась рабочей и небольшой. Стол, два кресла, лампа с зелёным стеклом, окно с частым переплётом, за которым была стена, а не двор. На столе бумаги в двух стопках, разложенные так, как раскладывает тот, кто сам с ними работает.

Император стоял у окна спиной ко мне.

Я узнал его до того, как он повернулся, – по тому, что воздух в комнате был тяжелее, чем в коридоре. Не давил, как в зале инициации. Просто стоял плотнее, и от этого казалось, что комната меньше, чем есть.

– Садитесь, Григорий Андреевич.

Он повернулся и сел первым.

Лет пятидесяти на вид, сухой, с коротко стриженной седой головой и лицом, которое я бы принял за лицо строевого офицера, если бы не знал, кто передо мной. Никаких знаков на кителе, кроме одного, у ворота. Руки на столе, ладонями вниз.

Пятьдесят на вид означали только то, до чего он дорос. Тело мага держится на этом возрасте, пока хозяин не шагнёт дальше; шагнувший выходит молодым. Императору могло быть и сто лет, и сто пятьдесят, и никто здесь не сумел бы сказать, сколько именно: шагать отсюда было некуда и сверяться не с кем.

Четыре стихии. Огонь со Светом, Воздух с Левитацией, Ментал, Гравитация. Высший – выше в этой стране нет никого, и человек, сидевший напротив меня, был этому живым доказательством.

Он стоял вплотную к той стене, про которую мне объясняли во дворе на Пречистенке, и простоит так до конца жизни. Пройти он мог. Просто здесь давно уже никто не помнил, что за стеной что-то есть.

Я сел и стал ждать.

– Ваш род, – сказал Император. – Защита истекает через четыре дня.

– Через четыре, – согласился я.

– Вы считали.

– Каждый день.

– Отец ваш тоже считал. – Он подвинул одну из стопок на сантиметр влево, ровно, как двигают фигуру. – Он подал прошение о продлении одиннадцать дней назад. Прошение было составлено безупречно и отклонено бы в любой другой год.

Я молчал.

Это была первая фигура, и она стояла так, чтобы я на неё пошёл. Мне полагалось спросить «почему отклонили» или «а в этот год?» – и в обоих случаях я сообщал бы ему, чего боюсь. Я не спросил ничего.

Он подождал. Потом чуть заметно кивнул, и я не понял, чему.

– Защита продлена на десять лет, – сказал он. – Бумага подписана сегодня утром. Ваш отец узнает об этом завтра, из канцелярии, обычным порядком.

– Благодарю, ваше величество.

– Не благодарите. – Он смотрел прямо, и глаза у него были светлые и совершенно спокойные. – Я не награждаю ваш род. Я покупаю время и хочу, чтобы вы понимали, что именно покупаю и у кого.

– Понимаю.

– Скажите вслух. Мне важно услышать, как вы это формулируете.

Вот это была уже не фигура, а размен: он предлагал мне заплатить точностью за право продолжать разговор.

– Вы покупаете десять лет, в которые мой род не придётся защищать людьми, – сказал я. – И платите вы за них тем, что через десять лет я буду вам должен, и должен буду один, без рода, потому что род к тому времени успеет привыкнуть, что его не трогают.

Он молчал секунды три.

– Точнее, чем я рассчитывал, – сказал он наконец. – Обычно на этом месте говорят про честь.

– Честь у вас в бумаге, ваше величество. Она там в третьем абзаце.

Он усмехнулся – коротко, одним углом рта, и усмешка не дошла до глаз.

Дальше мы говорили о Цепове.

Он спрашивал точно и по существу: где стояли посты, как я снял первого, почему пошёл через второй этаж, а не через кухню, сколько времени провёл в спальне, что делал с прислугой. Я отвечал так же – коротко, не убавляя и не прибавляя. Он ни разу не переспросил, и ни разу не записал.

На восьмом или девятом вопросе я понял, что это не допрос.

На допросе проверяют совпадения и возвращаются к одному и тому же с разных сторон. Он не возвращался. Он шёл вперёд, вопрос за вопросом, и каждый следующий стоял чуть дальше предыдущего – как ходят, когда не ищут ошибку, а щупают глубину.

Он смотрел, до какого вопроса я дойду прежде, чем совру.

– Наталья Ивановна, – сказал он.

Этого я ждал с той минуты, как сел.

– Что она мне доложила, как вы думаете?

– Не знаю, ваше величество.

– Что вы выжили. – Он смотрел на бумаги, не на меня. – И всё. Она докладывает мне двадцать лет и многословием не отличалась никогда, но такого короткого доклада я от неё не получал ни разу.

Пауза после этого была оставлена под мой ответ, и была она длиннее, чем требуется человеку, чтобы закончить фразу.

Я промолчал.

– Вы понимаете, что я могу спросить у неё прямо, – сказал он.

– Понимаю.

– И что она ответит.

– Ответит, – согласился я. – Только вы уже спросили. Она сказала, что я выжил, и дальше не пошла. Вы это приняли и настаивать не стали. Иначе я сидел бы сегодня в другой комнате и разговаривал бы с другим человеком.

Император поднял глаза.

– Вам восемнадцать лет, – сказал он, – а вы только что объяснили мне, что выбор я сделал сам и теперь жалуюсь вам на его последствия.

– Я объяснил, что доверяю ей не меньше вашего. Разница между нами в том, что вы можете это проверить, а я нет.

Он смотрел на меня секунды четыре.

Я успел подумать, что перешёл черту, и успел решить, что перешёл её сознательно. Он вёл разговор так, словно у меня есть выбор между ним и ею. Выбора не было, и мы оба это знали, и делать вид, что он есть, значило играть в поддавки, а этого он бы не спустил.

– Хорошо, – сказал Император. – Вернёмся к делу.

– Служанка, – сказал он. – Вы заперли её под кроватью и запретили выходить.

– Да.

– Комната горела.

– Да.

– И вы вернулись за ней через второй этаж, когда перекрытие уже шло.

– Да.

– Зачем?

Я мог ответить пятью способами, и четыре из них были бы правдой.

– Потому что я про неё забыл, – сказал я. – И вспомнил.

Император не шевельнулся.

Но что-то в комнате изменилось – коротко, на долю секунды, и я это поймал, хотя поймать не должен был. Он смотрел мне в лицо всё это время, спокойно и без нажима, и вот на этом слове взгляд у него сместился: не в сторону, а вглубь, как смещается фокус, когда человек перестаёт смотреть на предмет и начинает смотреть сквозь него.

Длилось это меньше вдоха. Потом он снова был просто пожилым человеком в кителе без знаков, с ладонями на столе.

– Восемнадцать лет, – сказал он.

– Восемнадцать, ваше величество.

– Да, – сказал он. – Разумеется.

Он встал и пошёл к двери, которой я не заметил, – она была в углу, за стеллажом, и открывалась внутрь.

– Идёмте. Пятнадцать минут, потом вас отвезут.

За дверью была лестница вниз, короткая, десятка на два ступеней. Свет на ней горел без источника: ламп я не увидел ни на потолке, ни в стенах.

Внизу оказался коридор, а в конце коридора – вторая дверь, тяжёлая, без ручки и без замка. Император положил на неё ладонь, подержал, и дверь пошла в сторону сама.

Я вошёл следом и остановился на пороге.

Помещение было длинным: оно уходило вперёд метров на сто, с низким сводчатым потолком, и вдоль обеих стен стояли шкафы, витрины и просто постаменты, и на них лежали вещи.

Я оглянулся на дверь и посчитал.

Мы спустились на два десятка ступеней и прошли шагов сорок. Над нами был двор, где четверть часа назад разъезжались машины и где я мерил глазами расстояние от крыльца до ворот. Сто метров сюда не помещались.

– Не считайте, – сказал Император, не оборачиваясь. – Сойдёте с ума быстрее, чем сосчитаете. Здесь так с шестнадцатого века.

Мы шли, и я смотрел по сторонам, и почти всё, что стояло на постаментах, было мне непонятно. Кольцо на бархате, потемневшее, без камня. Свёрнутая цепь толщиной в руку. Что-то стеклянное, в чём двигалась жидкость, хотя никто её не двигал. Стопка книг, переплетённых в одинаковую тёмную кожу, и от неё тянуло холодом, который я почувствовал шагов за пять.

Я поискал глазами хоть одну табличку и не нашёл ни одной. Опись, надо полагать, тут тоже не велась.

– Опись есть, – сказал Император. – В ней восемьсот с чем-то предметов, и про две трети никто не знает, что они делают. Хранить приходится всё.

В конце помещения стоял камень.

Просто необработанная глыба серого камня по грудь высотой, и из неё, наискось, выходил меч. Вошёл он наполовину: над камнем оставалось сантиметров двадцать лезвия и рукоять, простая, без гарды, обмотанная чем-то тёмным и давно вытершимся.

– Пять на весь мир, – сказал Император. – Насколько нам известно. В империи три: этот, и ещё два, и оба при владельцах. Кого выбрать, они решают сами, примерно раз в поколение, и что именно они при этом выбирают, никто не понимает до сих пор.

– А если не выбрали?

– Тогда меч не выходит. – Он остановился в двух шагах от камня. – За последние сорок лет к нему подводили девятерых. Из них четверо были сильнее вас в разы, а один был сильнее меня в молодости.

Он повернулся ко мне.

– Возьмитесь за рукоять. Это не награждение, Григорий Андреевич. Это проверка, и я не скрываю, что она моя, а не ваша. Я решил проверить, что оно вам покажет, если выберет.

Я подошёл к камню.

Вблизи оказалось видно, что металл не тронут временем совсем: ни пятна, ни выщербины, ни той сеточки, которая проступает на старом железе. Камень вокруг лезвия был оплавлен и застыл волной, старой, в мелких трещинах.

Я взялся за рукоять.

Мир схлопнулся в точку и развернулся.

Я стоял на равнине, которой не было конца, и по ней шли войска. Не строем – валом, от края до края, и я понимал каким-то нижним, нерассуждающим знанием, что сражений здесь много и они наложены друг на друга, растянуты на срок, которого не удержит ни одна память.

Города горели и осыпались в пепел за часы. Небо над одним из них было разорвано огненными росчерками, и там, наверху, шёл бой, которого я не мог разглядеть, и корабли срывались оттуда горящими обломками и падали долго.

Потом картинка встала.

Поле после боя, и по нему ходят люди. Наклоняются к мёртвым, ко всем подряд, и над каждым телом поднимается то самое белое, что я видел над Кровиным и над Цеповым, и они забирают его. Спокойно, по очереди, как собирают урожай. Дальше так же, только другая равнина и другие лица. Потом ещё, и ещё, и я понял, что смотрю на десятки миров, в каждом из которых кто-то дошёл до одной и той же мысли и стал снимать дары с убитых.

Не потому, что придумал. Потому что больше ничего не работало.

Между этими картинами шли лица, и часть из них была мне знакома, а часть – нет. Себя я узнал не сразу. Он был старше, и на левой стороне лица у него лежал шрам от виска к челюсти, которого на этом теле нет. Он стоял на каменной осыпи и смотрел вверх, и там, куда он смотрел, двигалось что-то размером с колокольню.

Потом его убили. Потом ещё раз, иначе. Потом ещё.

И каждый раз картина возвращалась к одному и тому же: к тому месту, где он поднимается. Не к удару, не к победе, не к смерти. К секунде, в которой человек, уже упавший, ставит под себя руку и переносит на неё вес.

Это повторялось столько раз, что перестало быть картинкой и стало счётом.

Оборвалось разом.

Колени у меня подогнулись, и я не упал только потому, что не разжал руки. Меч вышел из камня легко, без звука, и я стоял, держась за него, и первые несколько вдохов не понимал, где нахожусь и почему свод так близко.

Император стоял там же, где стоял.

– Орудие Вечных признало вас, – сказал он.

Он дал мне отдышаться. Потом спросил:

– Что вы увидели?

– Войны, – сказал я. – Гибель миров.

Я подождал, пока пройдёт следующий вдох, и добавил то, ради чего он меня сюда привёл.

– И это точно не прошлое.

Вот тут он изменился в лице.

Ничего заметного постороннему: он не побледнел, не подался вперёд и не задал следующий вопрос сразу. Просто с лица у него ушло то ровное выражение, которое держалось всю нашу беседу наверху, и я увидел, что человеку напротив меня очень много лет и что он устал.

– Кто наш враг? – спросил он.

– Существа, – сказал я. – Движимые чистым инстинктом. Внешне почти неотличимы от людей, и похоже, что это совпадение, а никакая не маскировка. Но когда рядом с ними погибает одарённый, они тянутся к освободившейся мане и забирают её всю, без остатка. Голод у них сильнее любого разума, и рассудок им, похоже, не нужен вовсе.

– Сколько их?

– Все по очереди, – сказал я.

Он посмотрел на меня и понял правильно с первого раза, и мне это понравилось.

Император отошёл к стене, к одной из витрин, и постоял возле неё. Я не видел, что там лежит, и не стал смотреть.

– Об этом вы не скажете никому, – проговорил он наконец. – Ни отцу, ни в Академии, ни Наталье Ивановне. Я запрещаю не из осторожности. Паника не готовит, паника тратит, а до подобных событий может пройти триста лет.

– А если не пройдут?

– Тогда мы узнаем заранее и успеем подготовиться, – сказал он. – Именно поэтому я и подвёл вас к камню, Григорий Андреевич. Мне нужен был кто-нибудь, кому оно покажет. Девять раз до вас оно молчало.

Наверх мы поднимались тем же коридором.

Меч я нёс в руке, потому что ножен к нему не полагалось.

На середине лестницы я поймал себя на мысли совершенно хозяйственной: куда мне его девать. В машину с ним не сядешь. По коридорам Академии не походишь. В казённой комнате, где из мебели койка, стол и табурет, его негде держать даже теоретически.

Рукоять пропала из ладони.

Без перехода и без веса – пальцы просто сошлись на пустоте. Я остановился на ступени и стоял, разглядывая собственную руку, и вот тут мне впервые за это утро стало по-настоящему не по себе.

– Он вернётся, – сказал Император, не оборачиваясь и не сбавляя шага. – Захотите – вернётся.

Я захотел.

Рукоять легла в ладонь тем же весом и той же стороной, и легла прежде, чем я успел додумать желание до конца.

– Носить его незачем, – сказал Император. – Он уходит из мира целиком и приходит обратно по одному желанию. Где он в промежутке, не знает никто и, насколько мне известно, не знал никогда. Ещё две вещи, и я вас отпускаю.

Форму оно подберёт само, за несколько первых применений, под руку и под манеру владельца. После этого её можно задавать какую угодно, и оно послушается. Торопить его в эти первые разы пробовали трижды, и все три раза дело кончилось плохо для того, кто спешил.

И ещё одно. Если пустить по лезвию каплю маны, свет пойдёт десятками оттенков разом.

Я попробовал прямо на лестнице. Лезвие занялось изнутри – и оттенков действительно было много, они шли слоями и не мешали друг другу: ни один не съедал соседний, ни один не выцветал на общем фоне. Каждый держал свою полосу и оставался собой.

Я смотрел на это дольше, чем следовало.

Дома мне объясняли – и я объяснял сам, и не один десяток раз, – что две стихии не стоят рядом без границы. Что на стыке всегда рвёт. Здесь на стыке не рвало ничего, и я держал в руке доказательство, к которому у меня не было ни одного объяснения, кроме того, которое я себе запретил додумывать до конца.

Мысль эта требовала лет спокойной работы, а спокойных лет у меня не намечалось.

Я убрал ману, и лезвие погасло.

– Машина у крыльца, – сказал Император. – Вас отвезут, куда скажете.

Он остановился у двери своего кабинета и на прощание не подал руки – только посмотрел, коротко и внимательно, тем же взглядом, который на секунду сместился там, наверху, за столом.

– Четыре дня вы считали правильно, – сказал он. – Считайте дальше. У людей, которые перестают считать, всё кончается одинаково.

Дверь закрылась.

Я вышел во двор с одной грамотой под мышкой, сел в машину и сказал адрес – не Академии.

Дома я не был три недели.