Текст книги "Возрождение Легенды (СИ)"

Автор книги: Антон Боярин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 21 страниц)

Тишина продержалась несколько секунд.

Тишина продержалась несколько секунд.

– Красиво, – сказал генерал. – Слишком красиво. Вы всерьёз считаете, что в одиночку справитесь с охраной родовой усадьбы?

– Считаю.

– На каком основании?

– На основании опыта.

– Какого именно опыта, молодой человек?

Я пожал плечом.

– Родовые наставники учили действовать незаметно.

В одном из окон засмеялись, и смех этот подхватили ещё в двух.

– Позвольте, – сказал человек в очках, из тех кабинетов, где карта была не московская. – Даже если сигнализация вас не увидит, охрану вы не обойдёте. Четыре поста, в смене по двое. Восемь человек, из них не меньше троих одарённых.

– Посты стоят по расписанию, – сказал я. – Расписание вы мне только что зачитали. Люди, которые четыре года ходят по одному и тому же кругу и ни разу никого не поймали, смотрят не наружу, а на часы.

– А если один всё-таки посмотрит наружу?

– Тогда я его сниму, и он не крикнет.

– Вы говорите это вслух при двенадцати офицерах, – заметил кто-то сбоку.

– Вы двенадцать офицеров собрались сегодня в полночь штурмовать две усадьбы в центре столицы, – сказал я. – О том, что там будут убивать, все в этой комнате знают. Разница только в числе.

Смех прекратился.

– Допустим, вы вошли, – сказал генерал. – Дальше. Цепов Мастер, у него сокрытие, и на трёх ваших предшественников этого хватило.

– Хватило, потому что они шли шумно и он успевал уйти. Сокрытие – это не броня. Это фора во времени, и она работает, только если время есть.

– А если он всё-таки успеет?

– Тогда я отхожу и подаю сигнал, как вы и распорядитесь.

Генерал побарабанил пальцами по столу.

– Вы отвечаете слишком спокойно для того, кто никогда этого не делал.

Я промолчал, потому что любой ответ здесь был бы хуже молчания.

Краем глаза я увидел, как Наталья Ивановна прищурилась. Обещание отдельного разговора после совещания читалось на её лице без всяких слов, и я сделал вид, что не заметил.

– Ваш ранг?

– Ученик. Близко к Подмастерью.

По окнам прокатились короткие снисходительные усмешки, какими встречают юнца, переоценившего себя. Переубеждать я никого не стал: это дешевле сделать результатом.

Генерал долго молчал, потом посмотрел на Наталью Ивановну.

– Наталья Ивановна, ответственность берёте?

– Полностью.

– Хорошо. – Он сложил руки на столе. – Скажу прямо, граф Жаров. Мне не нравится план, который держится на одном восемнадцатилетнем маге, каким бы редким ни был его дар. Но за последний месяц я слышал о вас достаточно докладов, чтобы не отмахнуться сразу.

– Приятно, что доклады доходят.

– Не обольщайтесь. Они доходят по обязанности, а не из восхищения. – Он повернулся к экрану. – Основной план остаётся резервным. Группы занимают позиции по графику и ждут сигнала. Граф Жаров работает самостоятельно. Тревога или потеря контроля – штурм немедленно, без дополнительных распоряжений.

– Принято.

– Григорий. – Впервые за разговор он назвал меня по имени. – Если поймёте, что план рушится, отходите и подавайте сигнал. Не геройствуйте. Это приказ.

– Принял.

Совещание тянулось ещё час: маршруты отхода, резервные группы, медицинское обеспечение. Я слушал всё подряд, потому что лишних сведений перед работой не бывает.

К вечеру общежитие опустело: суббота, и половина курса разъехалась по домам. Коридор стоял непривычно тихий.

Я сел на пол у койки, скрестив ноги, и закрыл глаза.

Подготовка перед работой никогда не была отдыхом. Это опись: тело, каналы, дар, снаряжение. Я перебрал по пунктам. Нож на поясе, наточенный утром. Тёмная одежда без единой блестящей нитки. План усадьбы, вбитый в память до последнего поворота. Родовой дар отзывался тихо, глухо и пока без голода. Направление лежало в каналах спокойно, как лежит инструмент, которым ещё не работали.

Я вернулся к совещанию и к снисходительным усмешкам в окнах экрана и оставил их себе. Сомнение противника – оружие, которое ничего не стоит и работает само.

Потом ещё раз прошёл по плану усадьбы: постройки, вероятные посты, дорога к спальне хозяина. Общая картина в докладе была, детали придётся уточнять на месте, потому что снимкам неделя, а живому месту всегда столько, сколько сейчас.

Дверь скрипнула в девять.

– Пора, – сказала Наталья Ивановна. Она стояла в проёме в тёмной куртке. – Машина у восточных ворот.

Дорога заняла час с небольшим. Мы сидели в кузове фургона среди ящиков с наклейками овощной конторы, и это была неплохая маскировка для машины, которая везла двоих. Снаружи изредка проходили встречные огни, на секунду высвечивая брезент изнутри.

– Нервничаешь? – спросила она в полумраке.

– Нет.

– Совсем?

– Перед первым делом нервничать полезно. У меня их было достаточно, чтобы это прошло.

Она поглядела на меня и спорить не стала. Фургон подбросило на выбоине, и ящик с надписью «капуста» отозвался металлом.

– Твой дар, – сказала она погодя. – Направление. С границами разобрался?

– Работает только с уже выпущенной маной. Со своей. Пока умею немного: подправить то, что уже сорвалось с руки.

– Чужую вести не пробовал?

– Нечем было пробовать.

– И не пробуй, – сказала она. – Чужая мана в чужих каналах, и хозяин почувствует прежде, чем ты успеешь что-нибудь ею сделать. Это как схватить человека за руку в темноте: результат будет, но не тот, на который ты рассчитывал.

Фургон снова тряхнуло.

– Осторожнее с опытами на живых, – сказала она, и в голосе у неё впервые за вечер проступило что-то, чего она не собиралась показывать. – Дары начинают вести себя предсказуемо не прежде, чем хозяин проживёт с ними полгода.

– Учту.

Некоторое время мы ехали молча.

– Сколько ты спал за эту неделю? – спросила она.

– Достаточно.

– Так отвечают те, кто не считал. – Она поправила ящик, съезжавший ей на колено. – Слушай меня. Сегодня ты идёшь туда не потому, что готов. Ты идёшь потому, что там нужен тот, кого не видит их сигнализация, и такой в империи один. Это разные вещи, и я хочу, чтобы ты понимал разницу.

– Понимаю.

– Не уверена. – Она смотрела в щель между бортом и брезентом. – Я семьдесят лет отправляла людей в работу, к которой они были не готовы, и знаю, чем это кончается в среднем. Мне бы не хотелось, чтобы ты попал в среднее.

– Вы могли не предлагать меня Орлову.

– Могла, – согласилась она. – Тогда сегодня в полночь триста шесть человек полезли бы через ограду, Цепов ушёл бы вторым этажом, а половина этих троллей осталась бы во дворе. Я выбрала из двух плохих, Жаров, и выбор был быстрым, и с тех пор второй день думаю, правильно ли.

Она отвернулась от щели.

– Не заставляй меня думать дальше.

Фургон встал километрах в двух от места, и дальше мы шли лесом. Под ногами хрустело, ветки цеплялись за куртку. Она двигалась рядом почти без звука.

– Периметр, – сказала Наталья Ивановна, останавливаясь за последним рядом деревьев.

Впереди, за полосой открытой земли, стоял высокий забор из белого камня, и за ним в темноте угадывались главный дом и хозяйственные постройки. Человек посторонний увидел бы дорогую усадьбу. Всякий, кто понимает в родовых поместьях, увидел бы крепость, готовую держать осаду неделю.

Я насчитал три поста: двое у главных ворот, один у бокового въезда со стороны служб. Фонари стояли с равными промежутками, и между ними лежали полосы тени в несколько шагов шириной. Достаточно, если идти точно по линии.

– Дальше я один, – сказал я.

– Полчаса. – Она тронула моё плечо, и обычной насмешки в лице не было. – Не выйдешь на связь – начинаем штурм без приказа сверху.

– Успею раньше.

– Гриша. – Впервые за вечер она назвала меня по имени. – Постарайся привести Цепова живым. Не ради протокола – ради Орлова. Ему нужен допрос.

– Понял.

Я проверил нож на поясе и пошёл к периметру, оставив её среди деревьев.

Глава 11

Забор я взял с разбега и на гребне задержался лишь настолько, чтобы понять, что родовая сигнализация меня не почувствовала. Она лежала на кладке тонкой натянутой плёнкой и искала плотность источника – как ищет рыбацкая сеть, которой всё равно, сколько сквозь неё прошло воды. Во мне искать было нечего, и я перевалился на ту сторону и упал на подстриженный газон, погасив вес коленями.

На часах было двадцать три сорок семь. Тринадцать минут до конца получаса, который дала мне Наталья Ивановна.

Гравийная дорожка начиналась в трёх шагах, светлая и хорошо утоптанная, и по ней от ворот до крыльца было втрое ближе, чем по траве. Я пошёл по траве. Гравий под ногами звучит на весь сад, а у меня в запасе не было ни одного лишнего звука.

Часовой у ворот стоял ко мне спиной и смотрел в телефон. Экран светил ему снизу в лицо, и в этом было всё, что мне требовалось знать: кто полчаса пялился в яркое, в темноте не видит ничего вообще, и глазам его понадобится немало времени, чтобы снова начать различать очертания. Он мог бы обернуться прямо сейчас, посмотреть точно на меня и не заметить ничего, кроме черноты.

Пятнадцать шагов по траве заняли у меня девять секунд. Я взял его сзади, предплечьем поперёк горла, ладонью в затылок, и довернул коротко и без размаха. Позвонки хрустнули глухо. Куда громче вышло бы, ударься о гравий выпавший телефон, – его я перехватил левой рукой на середине падения.

Тело я опустил сам, придержав за воротник, и оттащил в кусты у забора. Обыскал быстро. Рация на поясе, дешёвая, армейского образца. Складной нож. Ключи от чего-то, что мне не понадобится. Рацию и нож я забрал, ключи оставил ему.

Один.

Двое курили на заднем крыльце домика для прислуги – я услышал их раньше, чем увидел. Разговор шёл про деньги. Один жаловался, что за ночные смены платят как за дневные, и что он это ещё припомнит, а второй лениво соглашался и, кажется, не слушал.

Крыльцо было освещено лампой над дверью, и оба стояли к ней спиной, облокотившись на перила лицом к тёмному саду. Смотреть в темноту от источника света – всё равно что смотреть в стену. Они выбрали себе позицию сами, и лучшей для меня было не придумать. Я обошёл крыльцо широкой дугой, держась за границей того узкого конуса, в котором глаз ещё что-то различает, а всё остальное превращает в серую кашу.

Первый умер, не докурив.

Нож вошёл снизу вверх, под основание черепа, в ту щель между костью и первым позвонком, где сталь не встречает никакого сопротивления. Он не издал ни звука и даже не успел напрячься – просто перестал быть человеком, стоящим у перил, и стал весом, который надо придержать. Сигарета выпала у него из пальцев на доски и осталась тлеть.

Второй начал разворачиваться на шорох.

Он был быстрее, чем я рассчитал. Успел повернуть голову, увидеть меня и открыть рот, и в этот момент между нами оставалось полтора шага – слишком много.

Я закрыл ему рот ладонью в прыжке, всем весом впечатав его затылком в перила, и нож вошёл под ребро сбоку, снизу, в сердце. Он был крупный и держался за мою руку куда дольше, чем было нужно. Ногти прошли сквозь рукав и оставили на предплечье четыре борозды. Потом хватка ослабла, и я опустил его на доски рядом с первым.

Перила скрипнули под весом. Скрип вышел негромкий, но в саду его было слышно, и я замер и простоял неподвижно секунд двадцать, слушая дом. Дом молчал.

Я затушил сигарету подошвой. Окурок на сухих досках занимается за пару минут, а пожар выдаёт быстрее любого крика. Вытер лезвие о чужую куртку и посмотрел на часы.

Двадцать три пятьдесят две. Трое.

Беседка стояла в глубине сада, и в ней горела лампа. Четверо сидели за деревянным столом и играли в карты – с азартом, громко, шлёпая колодой по доскам. Автоматы стояли у лавки, прислонённые к перилам и всеми забытые. Никто из четверых не сидел лицом к саду.

Я остановился на границе света и долго смотрел, как они сидят.

Четверо в освещённом круге против одного в темноте – расклад терпимый, пока они не встали и не разошлись. Но у двоих были автоматы в метре от рук, и любой из них, успев крикнуть, поднял бы весь дом. Значит, начинать нужно было не с ближнего.

Двое сидели друг напротив друга, и головы у них оказались почти на одной линии – тот, что справа, чуть подался вперёд над своими картами, и его затылок встал точно между мной и лицом второго. Под ногой лежал обломок бордюрного камня сантиметров в десять.

Я поднял его, взвесил на ладони и вложил всё, что у меня было, в сам камень: вес и плотность. Он остался прежнего размера и стал тяжелее втрое, и ладонь заныла от того, что теперь в ней лежало.

Бросок вышел плоский и короткий. Камень прошёл первую голову навылет и, не потеряв хода, ударил во вторую, и оба пошли вниз почти одновременно – один лицом в стол, второй назад, вместе с лавкой, с грохотом, которого я не планировал.

Дальше всё пошло не по-моему.

Третий не потянулся к автомату, как я рассчитывал. Он повалился с лавки на землю, откатился за стойку беседки и заорал – длинно, во весь голос, так, что в доме напротив зажглось окно.

Я перемахнул через ограждение и метнул нож в движении. Клинок вошёл ему в глазницу и оборвал крик на середине, но полсекунды крика в саду уже было, и эти полсекунды стоили мне всей тишины, которую я строил последние двенадцать минут.

Четвёртый оказался умнее всех троих. Он не стал ни кричать, ни хвататься за автомат – он рванул от беседки к дому, петляя между кустами, и бежал быстро, ни разу не обернувшись.

На ногах я бы его не достал. Я поднял с земли второй камень и бросил как есть, не вкладывая, – времени на это не оставалось, – в спину, под левую лопатку. Он споткнулся, но не упал, и я взял его уже на трёх шагах, сзади, и ударил ладонью в висок, отмерив силу так, чтобы он остался жив.

Я стоял над ним, тяжело дыша, и слушал дом. В окне, которое зажглось, кто-то отодвинул штору. Постоял. Задёрнул обратно и погасил свет.

Полминуты я не двигался вообще. Шестеро на земле, один из них живой и нужен мне живым, а в доме кто-то только что посмотрел в сад и не увидел ничего, потому что смотрел из освещённой комнаты в темноту. Тот же закон, который работал на меня весь вечер, отработал ещё раз.

Двадцать три пятьдесят четыре.

Я привёл его в чувство пощёчиной, придавил коленом грудь и подождал, пока он сфокусирует взгляд. Первым, что он увидел, был нож.

– Сколько человек в доме?

Он замотал головой. Не отказываясь – просто у него не выходило говорить, губы тряслись.

– Спрашиваю один раз. Сколько в доме?

– П-пятеро. – Слова пошли комом, толкая друг друга. – Двое в караулке у входа. Трое наверху спят.

– На КПП?

– Двое. Иванов и Рябов.

– Спальня хозяина.

– Второй этаж, восточное крыло, самая дальняя. – Он глотал воздух между словами. – Дверь резная, вы не спутаете, она одна такая.

– Кто у двери?

Вот тут он замолчал.

Молчал он недолго, и за это молчание я узнал больше, чем из всего предыдущего разговора: до этого он выкладывал всё сразу, торопясь и надеясь, а тут вдруг начал соображать, что говорить, а что нет.

Я не стал его торопить.

– Двое, – сказал он наконец. – Не из наших. Личные бароновы. Они всегда там, они не сменяются и с нами не едят.

– Одарённые?

– Да.

– Ранг.

– Не знаю. – Он попытался мотнуть головой и упёрся затылком в землю. – Правда не знаю, нам не говорят. Их привозят отдельно, на другой машине, и они даже в караулку не заходят.

Я подождал ещё немного, но больше в нём ничего не было. Нож под ребро, коротко. Жалеть того, кто за жалованье караулит дом, откуда через границу возят чужие органы, я не собирался, и времени на это у меня всё равно не было.

Семеро.

Я снял с его пояса рацию и дважды нажал передачу.

– Иванов, Рябов. Оба к беседке. Распоряжение хозяина.

В динамике потрещало, потом отозвались недовольно:

– Чего опять-то?

– Быстро.

– Идём.

Двадцать три пятьдесят шесть.

Они шли не торопясь и переговаривались на ходу, и один из них смеялся над собственной шуткой, которую я не расслышал целиком. Смех оборвался на середине.

Первому нож вошёл в шею сбоку, и он умер стоя, не успев понять, что вышел не туда. Второй среагировал – он был лет на пятнадцать моложе и смотрел по сторонам, а не под ноги, – и когда его напарник начал заваливаться, он уже уходил с линии и тянул из-за спины автомат.

Ремень зацепился за плечо, и этой заминки мне хватило.

Я взял его за плечо, развернул и ударил ладонью в висок, вложив вес, и он умер, не успев снять оружие. Автомат остался висеть у него на плече и стукнул о землю вместе с телом.

Девять.

Ворота стояли пустые, КПП стоял пустой, и во всём саду не осталось никого, кто мог бы крикнуть.

Двадцать три пятьдесят восемь.

Две минуты до полуночи. В полночь во дворе появится вторая смена, восемь человек, и первое, что они сделают, – пойдут менять тех, кого менять уже некому.

Дальше следовало торопиться.

Балкон второго этажа выходил в сад и висел метрах в четырёх над клумбой. Я разбежался в три шага, оттолкнулся, поймал пальцами кованые перила и перевалился через них, погасив звук локтями и коленями.

Балконная дверь была не заперта. Дом, который полагается на охрану снаружи, внутри не запирают, и это верно для любого дома в любом из миров, где я успел побывать.

Первая спальня пустовала. Вторая тоже – постель застелена без единой складки, комната для гостей, которых сегодня не ждали.

В третьей спал мужчина в форме без знаков различия, поверх одеяла, не раздевшись. Я вошёл, встал у изголовья и ударил в основание черепа. Он не проснулся ни до, ни во время. Десять.

Четвёртая комната оказалась рабочей: на столе разложены карты территории, рация на зарядке, кобура с пистолетом. Человек спал в кресле, откинув голову на спинку, – не дошёл до кровати, сидя сморило. Ему я сломал шею тем же движением, и он тоже не проснулся.

Одиннадцать.

Коридор уходил дальше, к повороту на восточное крыло, и оттуда, из-за угла, на паркет ложилась полоса света. Я двинулся туда, отсчитывая двери.

В предпоследней комнате дверь стояла приоткрытой.

Комната была служебная и тесная: узкая койка, тумбочка, чепец на спинке стула. На койке спала девушка лет двадцати, свернувшись под тонким одеялом. Я вошёл, зажал ей рот ладонью и подождал, пока откроются глаза.

Ужаса в них было столько, что она даже не дёрнулась – просто смотрела на меня снизу вверх и не шевелилась.

– Тихо, – сказал я как можно спокойнее. – Слушай меня внимательно. Сейчас ты залезешь под кровать, зажмёшь себе рот и пролежишь там до утра. Ни звука, ни движения, что бы ты ни услышала. Выйдешь – умрёшь вместе со всеми, кто здесь работает. Кивни, если поняла.

Она закивала часто-часто, и слёзы у неё пошли беззвучно.

Я отпустил её и подождал, пока она сползёт с койки и заберётся под неё, к самой стене. Потом вышел и притворил дверь.

И почти сразу за спиной, из соседней комнаты, скрипнула другая дверь.

– Лид? Ты чего дверь нараспашку держишь?

Я успел отступить в нишу напротив за мгновение до того, как он вышел в коридор.

Он прошёл мимо меня с тем самым лицом, с каким мужчина идёт к женщине, которая его ждёт, – и это было последнее выражение, которое на этом лице побывало. Нож вошёл в основание черепа тем же движением, каким я работал весь вечер.

Он был тяжелее, чем выглядел. Я подхватил его под мышки, чтобы не грохнулся об пол, и опустил медленно, и всё равно каблук проехал по паркету с длинным сухим звуком. Из-под кровати не донеслось ни шороха.

Умница.

Двенадцать. Двадцать три пятьдесят девять.

Лестницу вниз я прошёл по самому краю ступеней, у перил, где доска лежит на опоре и не прогибается. На седьмой всё-таки скрипнуло, и я остановился и прижался спиной к стене.

Внизу, в глубине дома, скрипнула другая дверь. Кто-то прошёл по коридору в сторону кухни, шаркая, и звякнул посудой. На меня не пошёл.

Караулка нашлась сразу у главного входа: дверь настежь, свет, стол, чайник. Один сидел с телефоном, второй дремал на стуле, запрокинув голову и приоткрыв рот.

Тому, что с телефоном, нож вошёл в горло. Второй проснулся от звука – открыл глаза и посмотрел прямо на меня, и в этом взгляде было только сонное недоумение разбуженного не вовремя. Я ударил его ладонью в висок.

Четырнадцать.

Дом кончился.

Я постоял в караулке, слушая тишину и понимая, что тишина эта последняя: часы показывали ноль часов, во дворе уже выходила вторая смена, и через минуту-другую кто-нибудь из них дойдёт до беседки. Оставалось одно, и оно было наверху, за резной дверью в конце восточного крыла.

Где меня ждали.

Их было двое, в креслах по обе стороны двери, и они поднялись оба, едва я вышел из-за поворота. Ни один не потянулся за оружием, и это сказало мне о них больше, чем сказал бы пленный, знай он их ранги. Оружие им было не нужно.

От обоих тянуло тяжёлым и плотным жаром, какой идёт от протопленной печи. Подмастерья, оба, и оба стояли правильно: по разные стороны коридора, так, чтобы между ними нельзя было пройти, не подставив спину одному из них.

– Стой, – сказал тот, что слева.

Я не остановился.

Правый поднял руку, и коридор передо мной перестал существовать.

Штукатурка сошла со стен вся разом, до голых досок, и повисла в воздухе плотной белой мукой – не облаком, а стеной, от пола до потолка, в которой пропало всё: свет из-под двери, очертания кресел, мои собственные руки. Пыль забилась в нос и в горло мгновенно, и я успел закрыть глаза до того, как она добралась до них.

Земля без аспекта. Самая скучная стихия из всех и самая мерзкая в закрытом помещении: она ничего не ломает и не жжёт, она просто отнимает у тебя зрение и дыхание и оставляет тебя стоять посреди коридора слепым. Слепым и предсказуемым.

Второй ударил воздухом, и я услышал его за долю до удара – короткий выдох, который делает всякий, кого учили бить с вложением. Я упал на пол, надо мной прошло уплотнённой волной, и в дальнем конце коридора со звоном вылетело окно.

Дальше я пополз.

Именно пополз, на локтях, вдоль плинтуса, потому что стоящий человек в облаке пыли остаётся мишенью, а лежащего надо ещё найти. Правая ладонь шла по стене. Стена не врёт: она ведёт туда, куда идёт коридор, и по ней можно двигаться, не видя ничего.

Второй удар пришёл ниже, и он меня достал. Плечо развернуло и приложило о стену, и в глазах, и без того закрытых, лопнули красные пятна. Рука до локтя онемела. Я откатился, наткнулся спиной на что-то мягкое – опрокинутое кресло – и в этот момент понял, что мне повезло: удар пришёл сверху вниз и наискось, а значит, бивший стоял справа и на два шага впереди, чем я думал.

Я поднялся и пошёл на него сквозь пыль.

Он ударил в третий раз, и на этот раз мимо – я слышал, как удар прошёл слева и снёс со стены что-то стеклянное. Потом я нащупал его.

Не за горло. Горло у мага прикрыто первым, потому что за него хватают все, а вот руки не защищает никто: рука для него не оружие, она кран, и оборонять её никого не учат.

Я поймал его запястье обеими ладонями и вложил в них всё. Кость под пальцами перестала быть костью.

Он закричал, и белая стена в коридоре обрушилась вниз вся сразу, потому что держать её стало некому. Пыль осела разом, открыв разгромленный коридор, вылетевшее окно, опрокинутые кресла и стоящего на коленях человека, смотрящего на собственную руку. Я довернул его за сломанное запястье и приложил лицом о косяк.

Пятнадцать.

Второй уже шёл ко мне, и шёл он молча. Он не размахивал руками и не пытался ударить издалека, и по одному этому я понял, что стихией он работать не собирается. Он собирался сойтись вплотную, и это означало, что из них двоих опасный – он.

Мы сошлись у самой двери.

Первый его удар я принял на предплечье и почувствовал, как немеет уже вторая рука: бил он кулаком и коротким воздушным толчком следом, и второе доходило на полмгновения позже, добавляя удару веса. Второй удар прошёл в корпус, и меня сложило пополам, и я услышал собственное дыхание, которого вдруг не стало.

Третий он бил в голову, и я пропустил его над плечом и вошёл внутрь, туда, где длинные руки перестают работать. Дальше пошло то, чему меня три недели учил Воронов, и в этом не было ничего красивого.

Каблуком по своду ступни, всем весом. Он качнулся. Я поймал его локоть и повёл вниз и в сторону, отбирая опору, и он пошёл туда, куда его повели, потому что человек без опоры всегда идёт туда, куда его ведут.

Мы упали вместе, и я оказался сверху.

Локтем в горло. Не всем весом – столько, чтобы он перестал думать обо всём, кроме воздуха. Он захрипел, вцепился мне в куртку, и я почувствовал, как у него в ладони собирается плотность: он был готов ударить меня в упор, лёжа, потратив на это последнее, что у него оставалось.

Я успел раньше. Второй локоть пришёл сверху вниз, и после него ладонь разжалась.

Шестнадцать.

Я поднялся, вытер лицо рукавом и обнаружил, что рукав мокрый насквозь и что на предплечье, там, где второй на крыльце оставил четыре борозды ногтями, всё ещё идёт кровь. Резная дверь была в двух шагах.

Из-под неё лежала полоска света, и за ней двигались. Двигались быстро и коротко, и я стоял и слушал, как выдвигается ящик, стукает дверца шкафа, шуршит бумага, падает на пол что-то лёгкое.

Человек, который прячется, замирает. Этот укладывался. Барон Цепов слушал мою работу в коридоре последние две минуты, и всё это время складывал документы.

Я взялся за ручку.

Ноль часов девять минут. Полчаса, которые дала мне Наталья Ивановна, кончились девять минут назад.