Текст книги "Великий Кузнец 8 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10
Человек против металла I

Что именно произошло со мной в тот момент, когда я пытался зачаровать орихалковый перстень, мне было совершенно непонятно. Единственное, в чём я был абсолютно уверен, так это в том, что перстень остался незачарованным: моя попытка наложить на него руны провалилась с треском, не оставив после себя ничего, кроме липкого, неприятного ощущения в затылке, словно туда кто-то вонзил длинную, холодную иглу и медленно прокручивал её, разрывая ткани мозга. Доказательством этому служил не только мой собственный опыт (эти провалы в сознании, галлюцинации, чувство полной потери контроля над собственным телом), но и вполне материальное, осязаемое свидетельство: мой бронзовый венец с раухтопазом, который я надевал именно для того, чтобы защитить свой разум от любых ментальных воздействий, не справился со своей задачей.

Я снял его с головы, всё ещё ощущая остаточную дрожь в пальцах, и поднёс к лицу, чтобы рассмотреть получше. Дымчатый кварц, тот самый крупный, округлый камень, что был закреплён в центре обруча прямо над моим лбом, был расколот: он треснул, и трещина шла по всей его поверхности, от верхнего края до самого основания, словно кто-то ударил по нему молотком или, что вернее, как если бы через него пропустили чудовищный разряд энергии, который камень просто не смог выдержать. Края трещины были неровными, острыми, и внутри, в глубине камня, я различил множество мелких, паутинообразных разветвлений, что расходились от основного разлома, словно корни старого дерева, вгрызающиеся в землю. Камень потемнел, его изначальный дымчато-серый оттенок стал ещё более мутным, почти чёрным, словно внутри него выгорела вся та защитная сила, которую я когда-то в него вложил.

Я осторожно, почти нежно, провёл большим пальцем по трещине, чувствуя, как под подушечкой пальца цепляются острые осколки, и поморщился. Венец был испорчен. Использовать его дальше не имело никакого смысла. Я вздохнул, отложил испорченный обруч в сторону, на верстак и повернулся к Скарлетт, которая всё это время стояла рядом, не сводя с меня своих больших, красных глаз, полных тревоги и испуга. Она выглядела так, словно всё ещё не могла поверить, что я очнулся и снова с ней разговариваю, а не барахтаюсь в каком-то безумном видении, выкрикивая непонятные слова и хватаясь за пустоту.

– Скарлетт, принеси мне, пожалуйста, свежей воды, – попросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри у меня всё ещё всё дрожало и переворачивалось. – Побольше, если можно. В кувшине.

Она кивнула так резво, что её тёмные волосы подпрыгнули и рассыпались по лбу, и тут же бросилась бегом к выходу из кузни, её босые ноги зашлёпали по каменному полу, и через мгновение она уже скрылась за дверью, оставив после себя только лёгкий сквозняк и запах свежего хлеба, который она, видимо, пекла сегодня днем вместе с Аней. Я остался с Гракхом и Ург Варгом, которые продолжали стоять чуть поодаль, у печи, наблюдая за мной с выражением настороженного любопытства на своих разношёрстных физиономиях. Гракх, мой зеленокожий ящер-подмастерье, беспокойно шоркал хвостом по полу. Ург Варг, полуорк, стоял рядом с ним, скрестив мускулистые руки на широкой груди, и его маленькие, глубоко посаженные глаза внимательно следили за каждым моим движением.

Пока Скарлетт бегала за водой, я решил не терять времени даром и достал из кармана своего кожаного фартука небольшой деревянный флакон с зельем восстановления маны. Это было слабое голубое зелье, но сейчас мне этого было достаточно. Я выдернул деревянную пробку, поднёс флакон к губам и залпом выпил всю жидкость внутри: она была холодной, слегка горьковатой на вкус, с привкусом мяты и ещё чего-то травянистого, что я не мог точно определить. Мана, та самая внутренняя энергия, которую я использовал для своих заклинаний и зачарований, начала восстанавливаться, медленно, по капле, заполняя собой мои внутренние резервы. Этого было мало, но хотя бы я снова мог думать и действовать, а не просто стоять на месте, пытаясь совладать с остаточным головокружением.

Мне ещё предстояло разобраться в том, что вообще со мной произошло: что это было за видение, откуда взялся этот пурпурно-розовый туман, этот огромный глаз, что смотрел на меня из пустоты, и почему орихалковый перстень так сопротивлялся любым попыткам его зачаровать. Но для начала мне нужно было обезопасить себя. Я подошёл к верстаку, осторожно взял тот самый злополучный перстень (алый, тяжёлый, с огненным опалом, что всё ещё тускло мерцал в своём гнезде, словно внутри него тлели угольки). Взял я его не руками, вместо этого я взял щипцы, зажал перстень между их железными губками и отнёс его в дальний угол мастерской, к небольшому деревянному ящику. Я аккуратно положил перстень внутрь, закрыл крышку и запер её на железный засов. Пусть пока полежит там.

Покончив с этим, я вернулся к печи и занялся изготовлением нового венца: на этот раз я решил не экономить и сделать его из серебра, а не из бронзы, и вставить в него не один, а сразу три дымчатых кварца-раухтопаза, чтобы усилить защиту втройне. Я взял небольшой слиток серебра из моих запасов (он был размером с кулак, тяжёлый, холодный, с матовой поверхностью, на которой ещё виднелись следы от литейной формы) и положил его на ладонь. Закрыв глаза и взяв в руки свой «Кузнечный Жезл», я сосредоточился, вызвав внутри себя магию огня, и направил её в слиток. Серебро начало нагреваться: сначала оно просто потеплело, затем стало горячим, почти обжигающим, и наконец заструилось, превращаясь в жидкий, текучий металл, который повиновался малейшему движению моей воли. Я не стал использовать печь или тигель: зачем, если я мог просто держать расплавленное серебро в воздухе, формируя его своей магией, словно глину. Это был один из тех моментов, которыми я особенно гордился: способность ковать металл без молота и наковальни, используя только собственную ману и воображение. Я вытянул серебро в тонкий, ровный обруч, достаточно широкий, чтобы плотно обхватить мою голову, и достаточно прочный, чтобы выдержать вес трёх камней. Затем я взял три дымчатых кварца (каждый размером с крупную вишню, одинаковой формы, с ровной, гладкой огранкой) и закрепил их в обруче: один спереди, прямо над переносицей, и два по бокам. Металл обхватил камни, словно живой, образовав вокруг них изящные, тонкие лапки-держатели, и застыл, превращаясь обратно в твёрдое серебро.

Весь этот процесс занял у меня минут пять, не больше. Когда венец был готов, я ещё раз провёл по нему рукой, проверяя, насколько ровно всё получилось, и, удовлетворённый результатом, приложил к нему ладони, активируя свой дар. И через несколько мгновений венец был готов: серебряный венец с тремя дымчатыми кварцами, ментальная защита владельца «+3». Отлично. Я отложил венец в сторону и тут же принялся за следующий артефакт: золотой перстень с аметистом, на интеллект. Процесс был точно таким же: расплавить золото, сформировать кольцо, вставить камень, зачаровать. Аметист я выбрал крупный, почти с ноготь большого пальца, фиолетовый, с лёгким винным оттенком, и огранил его в форме овала. Перстень получился массивным, тяжёлым. Ещё через пару минут и перстень был готов: золотой перстень с аметистом, интеллект владельца «+3».

Но и этого мне показалось мало. Я чувствовал, что те защиты, которые у меня уже были, всё ещё могли оказаться недостаточными, если то, с чем я столкнулся в орихалковом перстне, решит снова атаковать меня. Поэтому я решил сделать ещё пару артефактов: на этот раз заколки для волос, серебряные, каждая с маленьким дымчатым кварцем на конце, каждая зачарованная на «+1 к ментальной защите владельца». Заколки были небольшими, тонкими, похожими на длинные шпильки, и я огранил для них два совсем крошечных кварца, каждый размером с горошину. Процесс изготовления занял ещё минут пять, и когда я закончил, передо мной на верстаке лежали две изящные серебряные заколки, каждая из которых тускло светилась изнутри едва заметным сероватым светом, исходящим от камней.

Пока я занимался всем этим (ковал, зачаровывал, примерял на себя готовые артефакты), я также попросил Гракха и Ург Варга как следует разжечь печь. Мне предстояла ещё одна попытка зачарования орихалкового перстня.

Я отпил из чаши прохладно воды, что принесла мне моя помощница и затем взял со стола первый из новых артефактов – серебряный венец с тремя раухтопазами. Металл был ещё тёплым, почти горячим от недавней работы. Я надел венец, и он лёг мне на лоб плотно, почти весомо. Я провёл ладонью по серебру, проверяя посадку, и убедился, что венец сидит так, как и задумывалось: крепко, но не давит, не мешает, не сползает.

Затем я взял со стола золотой перстень с аметистом. Камень в нём был крупным, винного оттенка, почти чёрным в глубине, и когда я надел перстень на средний палец правой руки, то почувствовал, как сознание стало чуть острее, словно кто-то провёл по краю моего разума мягкой тканью, убрав пыль и наслоения усталости. Я сжал кулак и разжал, привыкая к весу, довольно непривычно иметь на одном пальце целых два перстня. По ощущениям это также накладывало на бонусы определенный штраф.

Следом пошли две серебряные заколки с маленькими дымчатыми кварцами на концах. Я собрал волосы на затылке в небольшой узел и воткнул в него обе заколки, одну за другой, чувствуя, как тонкие металлические стержни проходят сквозь пряди и фиксируют причёску. Заколки были лёгкими, почти невесомыми, но я знал, что каждая из них давала мне плюс один к ментальной защите, и вместе с венцом это складывалось в солидный щит. Пять единиц защиты, не учитывая понижающий коэффициент действия одинаковых артефактов. Но все равно, этого должно хватить.

Я взглянул на себя в маленькое медное зеркальце, что висело на стене кузни рядом с верстаком. Венец на лбу, заколки в волосах, перстни на пальцах.

Я повернулся к полке, на которой стояли мои селенитовые батареи, подсоединенные в общую медную проволочную сеть. Батареи были почти разряжены после того, как я в последний раз заряжал свою кольчугу, но в каждой из них ещё оставались остатки маны, может быть, по сотне-полторы единиц в каждой, кроме того, ветряк снаружи и на крыше все это время продолжали работать. Я положил свою ладонь на ближайшую батарею и закрыл глаза, сосредоточившись. Я потянул ману из селенита, чувствуя, как она медленно, вязко перетекает в меня, наполняя внутренние резервы моей кольчуги. Когда я закончил, все батареи стояли на своих бронзовых полках, пустые и тусклые, как мёртвые лампы, а моя кольчуга, что всё ещё была надета на мне, гудела внутри от переполняющей её силы. Почти шесть тысяч единиц маны. Это был мой главный козырь.

Теперь оставалось достать сам орихалковый перстень.

Я подошёл к дальнему углу мастерской, где стоял деревянный ящик, в который я спрятал этот проклятый артефакт. Я открыл крышку, и моему взгляду предстал перстень: алый, тяжёлый, с огненным опалом, который даже сейчас, в тени ящика, тускло мерцал, словно внутри него тлели невидимые угли. Я вновь не стал трогать его руками. Вместо этого я взял щипцы (длинные железные щипцы с зазубренными губками) и осторожно зажал перстень между ними. Металл был холодным на ощупь, но я чувствовал, как от него исходит какая-то странная, неприятная вибрация, словно кто-то водил ногтями по стеклу внутри моей головы.

Я поднёс перстень к верстаку и положил его на наковальню. Затем я начал разбирать его своей волей, держа в руках мои артефакты ваяния. Камень выскользнул из оправы и упал на наковальню с тихим стуком. Он был размером с крупный боб, округлый, внутри которого играли алые и оранжевые всполохи, словно замороженное пламя.

Я взял огнеупорный тигель: массивную чашу из серой глины с толстыми стенками, которую я специально изготовил и усилил своим даром для работы с высокими температурами. Тигель стоял рядом с печью, уже подогретый, и я осторожно, всё ещё используя щипцы, положил в него орихалковый перстень. Алый металл лёг на дно тигля с тихим звоном.

– Гракх, Ург Варг, – позвал я, не оборачиваясь. – Отойдите от печи. Подальше. И Скарлетт тоже.

Я услышал, как за моей спиной зашоркали ноги по каменному полу. Гракх недовольно рыкнул, но подчинился. Ург Варг буркнул что-то себе под нос, и его тяжёлые шаги отдалились. Скарлетт молча отошла к дверям, ведущим в лавку, где уже стоял Атль Яш-Ха, наблюдавший за всем этим со своим обычным невозмутимым выражением лица.

– Но оставайтесь рядом, – добавил я, повернув голову. – Наблюдайте за мной. Если что-то пойдёт не так, если я снова начну вести себя странно, кричать, биться в конвульсиях или ещё что странное, вытащите меня отсюда. Силой, если потребуется. Поняли?

Гракх кивнул, его глаза сузились. Ург Варг скрестил руки на груди и тоже кивнул. Скарлетт просто смотрела на меня, и в её взгляде читалась тревога, но она ничего не сказала.

Я повернулся обратно к печи. Взял тигель с орихалковым перстнем внутри и поставил его прямо в центр горящих углей. Жар от печи ударил мне в лицо, и я почувствовал, как пот выступил на лбу, несмотря на наручи, защищающие от жара и огненный меч в ножнах. Я сделал шаг назад и поднял правую руку, в которой держал «Кузнечный Жезл Мк. III». Левой рукой я взялся за рукоять «Молота Ваятеля», который стоял рядом со мной, уперев его в пол.

Я закрыл глаза и призвал свою магию.

Сила хлынула из кольчуги, из перстней, из самого жезла, и я направил её в тигель. Я чувствовал, как огонь в печи разгорается сильнее, как температура внутри неё растёт: сначала медленно, затем всё быстрее и быстрее. Угли засияли ослепительно белым светом, и воздух вокруг печи задрожал, искажая очертания предметов. Я толкнул ещё больше силы в пламя, и температура подскочила ещё выше. Тигель раскалился докрасна, затем добела, и я почувствовал, как внутри него начинает что-то происходить.

И тут я услышал это.

Крик.

Он пронзил мою голову, словно раскалённая игла, вонзившаяся прямо в центр черепа. Но на этот раз крик был другим: слабее, тише, почти жалким. Это был не рёв ярости, который едва не свёл меня сбил меня с толку в первый раз, а скорее писк – протяжный, тонкий, почти детский. Словно кто-то маленький и слабый кричал изо всех сил, но его голос не мог пробиться сквозь толщу воды или стекла.

Я спокойно продолжал лить ману в печь. Если сильно сосредоточиться, то серебряный венец на моём лбу еле заметно гудел, раухтопазы в нём также слегка пульсировали, отражая удары крика, смягчая его, превращая в нечто терпимое. Заколки в моих волосах тоже работали, и новый золотой перстень с аметистом помогал мне сохранять ясность мысли, не позволяя крику затуманить разум.

Писк длился ещё несколько секунд, а затем стих. Я открыл глаза и посмотрел в печь. Тигель светился изнутри, и я видел, как орихалковый металл внутри него начал плавиться. Алый цвет металла стал жидким, текучим, и он медленно растекался по дну тигля, превращаясь в блестящую лужу. Я осторожно, используя магию, чтобы не обжечься, вытащил тигель из печи и поставил его на специальную подставку рядом с наковальней.

Расплавленный орихалк светился изнутри слабым алым светом. Металл был живым или, по крайней мере, он вёл себя так, словно был живым.

Я взял всю ту же форму для отливки перстней – небольшую каменную форму, состоящую из двух половинок, внутри которой был вырезан негатив будущего кольца. Я раскрыл форму, проверил, что всё на месте, и затем аккуратно, используя магию, начал переливать орихалк из тигля в форму. Жидкий металл потёк тонкой струйкой, и я направлял его, контролируя каждое движение.

Когда форма была заполнена почти полностью, я взял со стола аметист – тот самый, который Скарлетт огранила для меня. Камень был размером с крупную горошину, фиолетовый, с лёгким винным оттенком, и его грани были идеально ровными, словно отполированными до зеркального блеска. Я осторожно, используя щипцы, опустил аметист в ещё жидкий орихалк, в самый центр будущего перстня. Металл обхватил камень, потёк вокруг него, образуя оправу, и я быстро закрыл форму, зажав её между двумя половинками.

Орихалк внутри формы начал твердеть почти мгновенно. Я чувствовал, как жар, исходящий от формы, слабеет, как металл остывает, превращаясь обратно в твёрдое вещество. Это было странно: обычно металл остывал медленно, минутами, а то и часами, но орихалк вёл себя иначе. Словно он сам хотел поскорее вернуться в твёрдое состояние, чтобы больше не находиться в этой текучей, беззащитной форме.

Я подождал ещё несколько секунд и затем открыл её. Внутри лежал перстень: алый, ещё раскаленный до красна и пластичный. В центре перстня, в гнезде из орихалка, сидел аметист, и его фиолетовый цвет странно контрастировал с алым металлом, создавая какое-то тревожное, но в то же время завораживающее сочетание.

Я взял щипцы и осторожно вытащил перстень из формы. Он был ещё тёплым, почти горячим, и я положил его на наковальню, чтобы он окончательно остыл. А пока он остывал я выгравировал на нём своей волей разные причудливые орнаменты с рисунками: лабиринт, книги, свечи, пергаменты, фолианты, совы…

Серебряная диадема с тремя раухтопазами

Глава 11
Человек против металла II

Дождавшись пока металл остынет, я положил ладони на ещё тёплый перстень (алый металл, казалось, дышал под пальцами, словно живое существо, которое я только что усмирил, но не до конца приручил) и закрыл глаза.

Я призвал свой дар.

Сила потекла из меня в перстень: спокойно, размеренно, словно я заливал воду в узкое горлышко бутылки, контролируя каждую каплю. Я чувствовал, как моя магия проникает в структуру металла, в его самую суть, и там, в глубине, я снова услышал шёпот.

Но теперь он был иным.

Не давящим, не путающим мысли и сводящим с ума, а тихим, почти интимным, словно кто-то сидел у самого моего уха и нашёптывал слова на языке, которого я не знал, но каким-то образом отдаленно понимал. Шёпот был похож на шорох осенних листьев, на звук песка, пересыпающегося в песочных часах, на эхо далёкого водопада, доносящееся из глубины пещеры. Он не пытался меня атаковать, не пытался проникнуть в мой разум силой, а скорее приглашал, манил, как манит путника далёкий огонёк в ночи, обещая тепло и уют, но не гарантируя безопасности.

И я, движимый любопытством, ментально шагнул в этот шёпот.

Мир вокруг меня исчез. Кузня, наковальня, Гракх и Ург Варг, стоявшие у дверей, Скарлетт, застывшая с тревогой в глазах, – всё это растворилось, словно рисунок мелом на доске, который стёрли мокрой тряпкой. Вместо этого я оказался в том самом пространстве пурпурно-ало-розовой туманности, которое едва не поглотило меня в первый раз. Но теперь всё было иначе. В прошлый раз я был здесь беспомощным зрителем, запертым в собственном кошмаре, неспособным пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже мыслью. Меня тащило сквозь этот туман, как щепку в водовороте, и я не мог ни сопротивляться, ни управлять движением, ни даже понять, где верх, а где низ. Сейчас же я стоял (или, скорее, парил), но стоял твёрдо, ощущая под ногами невидимую опору, и туман вокруг меня был не враждебным, а скорее нейтральным, как чистая страница книги, ожидающая, пока автор напишет на ней первые строки.

Я огляделся.

Пространство было огромным, бескрайним, и в то же время я чувствовал его границы: не физические, не стены или края, а некие ментальные пределы, за которыми начиналось что-то другое. Туман клубился вокруг меня, переливаясь оттенками пурпурного, розового, сиреневого, фиалкового, и в этих переливах мне чудились какие-то образы: то ли лица, то ли пейзажи, то ли фрагменты воспоминаний, которые мне не принадлежали. Я чувствовал, что это пространство связано с орихалковым перстнем, с самой его сутью, но также я ощущал невидимую нить, тянущуюся куда-то вдаль, в глубину, туда, где туман становился гуще и темнее, приобретая оттенок запёкшейся крови. Там, в этой глубине, было что-то ещё: нечто гораздо более древнее, более масштабное, более могущественное, чем этот маленький кусочек орихалка, который я переплавил в своей печи. Я не мог разглядеть это нечто, не мог даже представить его форму или размеры, но я чувствовал его присутствие, как чувствуешь присутствие огромного зверя в тёмной пещере, даже если не видишь его глаз и не слышишь его дыхания. Оно спало (или, по крайней мере, пребывало в каком-то состоянии, похожем на сон), но я знал, что если его/их разбудить, то последствия будут катастрофическими.

И тут я начал отдалённо понимать, нащупывать суть.

Понимание пришло не как озарение, не как вспышка молнии, озаряющая тёмную комнату, а скорее, как медленный рассвет, когда первые лучи солнца, постепенно разгоняют ночной мрак, и ты начинаешь различать очертания предметов, которые раньше казались бесформенными тенями. У орихалка действительно была воля: не разум в человеческом понимании, не сознание, не эго, а некая примитивная, инстинктивная сила, похожая на волю растения, которое тянется к свету, или на волю реки, которая прокладывает себе путь к морю. Эта воля была искажённой, фрагментированной, лишённой чёткой цели или направления, но она существовала, и она была сильной. Орихалку не нравилось, когда его добывали из земли, вырывали из привычной среды, уносили куда-то, плавили, перековывали, превращали в нечто иное. Он сопротивлялся не из злобы, не из ненависти, а из чистого инстинкта самосохранения, как сопротивляется дикий зверь, которого загнали в угол. И когда я в первый раз попытался применить к нему свой дар, когда я соприкоснулся своей душой с этой примитивной, инстинктивной волей, произошло столкновение, и орихалк атаковал меня в ответ, пытаясь защититься, пытаясь отбросить чужака, вторгшегося в его суть и нечаянно связав мой разум с чем-то опасным.

Но теперь всё было иначе. Теперь у меня была хорошая защита: пять единиц ментального барьера, усиленные моими новыми артефактами и новым уровнем понимания. Воля орихалка, которая в прошлый раз казалась мне ураганом, теперь ощущалась как лёгкий ветерок, неспособный причинить вред. Я мог спокойно находиться в этом пространстве, изучать его, понимать его природу, и чем дольше я здесь находился, тем яснее становилась картина. Я даже, кажется, начал различать что-то вроде структуры: не физической, а скорее ментальной, как архитектуру сна, которую можно менять усилием воли, если осознаёшь, что спишь.

Также я почувствовал некое беспокойство снаружи, потом ненадолго частично вынырнул из него, не открывая глаз, поднял руку в успокаивающем/останавливающем жесте, что, мол, «со мной всё нормально» и вернулся в этот мир алых грёз.

И ещё я осмыслил кое-что важное. В прошлый раз, когда я столкнулся с орихалком и едва не сошёл с ума, я не просто вторгся в его суть: я разбудил что-то. Тот самый глаз, который я видел в своём кошмаре, не был галлюцинацией или порождением моего воспалённого разума. Это было нечто реальное, нечто, что дремало где-то в глубине орихалка, или, скорее, в том самом древнем и масштабном нечто, с которым орихалк был связан невидимой нитью. И я, сам того не желая, потревожил этот сон. Глаз приоткрылся совсем чуть-чуть, на долю секунды, но этого хватило, чтобы едва не уничтожить мой рассудок (бронзовый венец принял на себя весь тот краткий удар). Сейчас я чувствовал, что глаз снова закрылся, снова погрузился в дремоту, но он всё ещё был там, в глубине, и он был опасен. А ещё и то, что он там, далеко за узким «мостом», был далеко не единственным обитателем.

Однако сейчас было не время размышлять о древних тайнах орихалка. Я был здесь не для того, чтобы изучать метафизику этого странного металла, а для того, чтобы завершить зачарование. Я был внутри ментального/магического/духовного пространства перстня, и мне нужно было навести здесь порядок: превратить хаотичный, бесформенный туман в нечто структурированное, упорядоченное, подчинённое моей воле. Я вспомнил, как Григорий когда-то учил меня работать с железом: «Металл, парень, он как дикий конь. Если ты просто сядешь на него и будешь дёргать за поводья, он тебя сбросит и растопчет. Но если ты покажешь ему, кто хозяин, если ты направишь его силу в нужное русло, он понесёт тебя куда угодно». С орихалком, похоже, работал тот же принцип, только вместо мускулов здесь требовалась воля.

Я поднял руку (или, скорее, подумал о том, что поднимаю руку, потому что в этом пространстве не было физического тела, были только мысли и намерения) и махнул ею. Туман вокруг меня дрогнул. Я сосредоточился, представил то, что хотел создать, вложил в этот образ всю свою волю, всё своё понимание того, чем должен быть этот перстень, и туман начал меняться. Он не просто расступился или сгустился, нет: он начал обретать форму, структуру, материальность, словно я был архитектором, который проектирует здание, а туман был послушным строительным материалом, готовым принять любую форму по моему желанию.

Первыми возникли стены. Они вырастали из тумана, как сталактиты из пола пещеры: массивные, монолитные, серые, с едва заметными алыми прожилками, которые пульсировали, словно вены, наполненные кровью. Это были не просто стены: я сделал их железобетонными, потому что именно этот материал ассоциировался у меня с надёжностью, с защитой, с чем-то, что невозможно так просто пробить. Прожилки орихалка в них были не случайным украшением, а частью структуры, как арматура или раствор внутри и между бетонных блоков, и я знал, что они будут проводить магическую энергию, распределяя её равномерно по всему пространству.

Затем появились колонны: четыре массивных столба, поднявшихся из пола по углам помещения, которое я создавал. Каждая колонна была покрыта барельефами: могучие деревья с переплетёнными корнями и раскидистыми кронами, в ветвях которых прятались какие-то мелкие существа – не то птицы, не то белки, не то что-то совсем уж фантастическое, вроде крошечных драконов. Стволы деревьев были изрезаны замысловатым орнаментом в виде лабиринта (того самого лабиринта, который я выгравировал на перстне), и этот орнамент, казалось, двигался, перетекал с места на место, как живой, стоило только отвести взгляд. Я знал, что этот лабиринт был не просто украшением: он символизировал сложность познания, путь, который должен пройти разум, чтобы достичь истины, и он будет помогать владельцу перстня в интеллектуальных изысканиях, направляя его мысли по правильному пути, как нить Ариадны выводит из лабиринта Минотавра.

В центре зала, который я создавал, возник алтарь – массивный каменный блок, похожий на те алтари, которые я видел в храмах Аргониса, но без религиозной символики. На алтаре лежала книга: не настоящая, конечно, а её ментальная проекция, символ знания, мудрости, интеллекта. Книга была каменной, с вырезанными на обложке письменами на незнакомом языке, но я знал, что любой, кто откроет эту книгу, сможет прочесть её содержимое, потому что она подстраивалась под разум читателя. Вокруг книги я создал свечи – одинадцать штук, по числу стихий, которые я знал: жар, вода, земля, воздух, хлад и остальные (теоретические). Их пламя горело ровно, не колеблясь.

А над книгой, прямо в воздухе, я создал филина. Не живого, конечно, а статую – но такую реалистичную, что, казалось, он сейчас моргнёт и повернёт голову. Филин был крупным, с размахом крыльев почти в локоть, и каждое его перо было выточено с невероятной детализацией, словно над ним работал лучший резчик по кости во всём Королевстве Серебряных Шпилей. Его глаза были умными, проницательными, с тем самым выражением, которое бывает у старых профессоров, повидавших столько студентов, что их уже ничем не удивить. На голове у филина сидела конфедератка (маленькая академическая шапочка с кисточкой), и это добавляло ему сходства с университетским преподавателем. А в центре лба, прямо между двумя настоящими глазами, у филина был третий глаз – небольшой аметист, который я вставил в перстень при отливке, и этот глаз был слегка прикрыт, словно филин дремал, но в любой момент мог проснуться и посмотреть на мир с удвоенной зоркостью.

Я окинул взглядом созданное мной пространство. Стены, колонны, алтарь, книга, свечи, филин: всё это было не просто декорацией, а функциональной структурой, ментальным каркасом, который будет удерживать магию перстня в стабильном состоянии и направлять её на усиление интеллекта владельца. Я чувствовал, как невидимая нить, тянущаяся в «глубину», стала тоньше, слабее, словно я изолировал перстень от того древнего нечто, с которым он был связан, и теперь эта связь больше не представляла угрозы. И даже наоборот, чтобы вновь проложить эту стезю, мне бы понадобилось затратить гораздо больше сил, нежели на создание этого духовного железобетонного помещения.

Я сделал глубокий вдох (хотя в этом пространстве не было воздуха, но привычка оказалась сильнее реальности) и щёлкнул пальцами. Звук щелчка эхом разнёсся по залу, отражаясь от стен и колонн, и в тот же миг мир вокруг меня начал растворяться. Стены, колонны, алтарь, книга, свечи, филин: всё это поблекло, потеряло чёткость очертаний, словно рисунок, смываемый водой, и через секунду я снова оказался в своей кузне, стоящим перед наковальней, на которой лежал алый орихалковый перстень с аметистом.

Я открыл глаза. В кузне было тихо, только угли в печи едва слышно потрескивали, остывая после того, как я вытащил из них тигель. Гракх и Ург Варг всё ещё стояли у дверей, но теперь они смотрели на меня не с тревогой, а с любопытством. Скарлетт сделала шаг вперёд, но остановилась, увидев, что я улыбаюсь.

– Получилось, – промолвил я, глядя прямо в её рубиновые глаза.

Орихалковый Перстень с Аметистом (Интеллект)