Текст книги "Великий Кузнец 8 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Мы с Сергеем двинулись дальше, в недра пещеры. За гротом, где горел костёр, туннель уходил вглубь скалы, постепенно сужаясь и опускаясь. Грибы Лунная Печаль росли здесь ещё гуще, покрывая стены и потолок сплошным светящимся ковром, что пульсировал в такт нашим шагам. Их свет, холодный и призрачный, окрашивал всё вокруг в неестественные сине-голубые тона, отчего туннель казался подводным царством, застывшим в вечном безмолвии. Пол под ногами был неровным, усеянным острыми обломками камня и лужами холодной воды, что капала откуда-то сверху, с невидимых в темноте сталактитов. Воздух становился всё более спёртым и тяжёлым, пропитанным тем самым запахом, что так встревожил Сергея: запахом мускуса, гнилой шерсти и чего-то ещё, более древнего и зловещего.

Туннель начал ветвиться. От основного хода отходили боковые ответвления – узкие, тёмные щели, из которых тянуло сквозняком и доносились странные, едва различимые звуки: то ли шорох, то ли скрежет, то ли далёкое эхо голосов. Я остановился, пытаясь сориентироваться. Мы уже почти дошли до того места, где нашли первые признаки орихалковой руды. Но сейчас меня интересовало другое: где находятся остальные кобольды и что именно Сергей почуял «хуже».

Волколюд присел на корточки и провёл лапой по камню, собирая какие-то невидимые мне частицы запаха. Затем поднёс лапу к носу, втянул воздух и указал на центральный проход, на бывшую просторную комнату пещерного тролля, где собственно мы и вели наши раскопки.

Примерный внешний вид тех самых кобольдов-часовых

Глава 20
Очищение огнем

Я прижался спиной к холодному, влажному сталагмиту, чувствуя, как шершавый камень царапает кольчугу под свитером, и осторожно выглянул из-за своего укрытия. Сергей замер справа, слившись с тенями так, что даже я, зная, где он находится, с трудом различал его силуэт среди нагромождения камней. Его серый мех, всё ещё хранящий запахи леса и свежей крови, делал его почти невидимым в полумраке пещеры, и только бронзовые глаза горели двумя тусклыми огоньками, отражая свет далёкого костра.

Картина, открывшаяся передо мной, была достойна кисти какого-нибудь безумного художника, решившего изобразить ад во всех его проявлениях.

Пещера, в которой мы оказались, была раза в три больше той, где мы устроили засаду на первых трёх кобольдов. Высокий свод терялся в темноте, где-то на высоте семь-десять метров, и оттуда, с невидимых глазу сталактитов, изредка срывались капли воды, с глухим стуком разбиваясь о каменный пол. Стены здесь были не просто покрыты грибами «Лунная Печаль»: они, казалось, устали от постоянного шума и вибраций, наполнявших пещеру, и их сияние, обычно яркое и пульсирующее, теперь было тусклым, приглушённым, словно грибы впали в какую-то апатию, решив не тратить силы на реакцию на бесконечную какофонию звуков. Их свет был ровным, почти сонным, и от этого пещера казалась погружённой в вечные синие сумерки, разбавленные лишь оранжевыми сполохами костра и парой чадящих факелов, воткнутых в трещины в стенах.

А звуков было много. Очень много.

Главный шум, тот самый, что мы услышали ещё на подходе, исходил от дальней стены пещеры, где десяток, а то и больше кобольдов, сбившись в неровную, дёрганую цепочку, долбили кирками месторождение орихалка. А вот моей кучки с крайне бедной рудой уже было не видать: она куда-то словно испарилась.

Кобольды, добывавшие руду, представляли собой жалкое зрелище. Это были не те относительно упитанные и бодрые стражи, что остались лежать у входа. Эти были тощими, измождёнными, с ввалившимися животами и выступающими рёбрами, которые проступали сквозь редкую, свалявшуюся шерсть. Их шкура, некогда, вероятно, имевшая какой-то определённый цвет, теперь была покрыта слоем каменной пыли и грязи, отчего все они казались одинаково серыми, словно призраки. Они работали без остановки, без передышки, и их движения были механическими, лишёнными всякой мысли, словно они были не живыми существами, а заводными куклами. Кирки в их лапах (разношёрстные, собранные, видимо, со всех концов осколка) взлетали и опускались с ритмичностью метронома: бронзовая кирка с погнутым остриём, железная с обмотанной тряпьём рукоятью, стальная с трещиной на лезвии, ещё одна, сделанная, кажется, из обломка какого-то меча, примотанного к палке… Каждый удар сопровождался звоном металла о камень, и эти звуки сливались в единую, непрерывную какофонию, от которой закладывало уши.

– Кхарр-р-р! – раздался вдруг грубый, гортанный крик, перекрывший даже звон кирок.

Я перевёл взгляд на источник звука и увидел его: кобольда, возвышавшегося над остальными на природном каменном постаменте, образованном массивным сталагмитом с плоской, будто срезанной верхушкой. Этот был другим. Не просто крупнее (он был выше своих сородичей на добрых две головы, а его плечи были шире и мускулистее), но и одет иначе. В то время как остальные кобольды щеголяли в жалких обносках, больше похожих на грязные тряпки, этот носил что-то вроде ритуального одеяния: кожаный фартук, грубо сшитый из кусков шкур, свисал до колен, а на шее болталось ожерелье из костей, зубов и каких-то тусклых, необработанных камней. Его шерсть, тёмно-бурая с проседью на загривке, была взъерошена.

В одной руке этот «вожак» (или «надсмотрщик», или «шаман» – я пока не мог определить точно) держал грубую нагайку: короткую деревянную рукоять, к которой были привязаны три длинных кожаных ремня, оканчивающихся узлами. Он периодически взмахивал ею, рассекая воздух с резким, свистящим звуком, и выкрикивал что-то на своём языке: гортанные, лающие фразы, в которых мне слышались то ли угрозы, то ли проклятия, то ли просто брань.

Но настоящий холодок по спине у меня пробежал, когда я перевёл взгляд на его вторую руку. В ней он сжимал посох: длинную, почти в его рост, палку из тёмного, отполированного дерева, увенчанную… черепом. Не маской, не муляжом, а самым настоящим черепом какого-то гуманоидного существа: слишком мелкого для взрослого кобольда, но явно похожий, разве что без рогов. Череп был старым, пожелтевшим от времени, и с пустыми, чёрными провалами глаз, в глубине которых, как мне показалось, что-то едва заметно мерцало: то ли отражение костра, то ли что-то иное, более зловещее. К верхушке посоха, чуть ниже черепа, были привязаны пучки перьев и кожаные ремешки с нанизанными на них мелкими косточками и бусинами.

«Очередной шаман», – пронеслось у меня в голове. – «Как будто мне одного было мало…»

Примерный внешний вид кобольда-шамана

Но даже не он был самым поразительным в этой сцене. Сбоку от основной группы, у дальней стены пещеры, где каменный пол был устлан чем-то вроде грязной соломы и обрывков шкур, лежали они. Две огромные крысы.

Нет, «крысы» – это было слишком простое, слишком обыденное слово для этих созданий. Это были твари размером с хорошего пони, каждая длиной метра в два с половиной от носа до кончика голого, покрытого чешуйками хвоста. Их тела, покрытые редкой, жёсткой шерстью бурого цвета, бугрились мышцами, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Лапы, оканчивающиеся длинными, изогнутыми когтями, были скованы тяжёлыми ржавыми цепями, прикреплёнными к массивным кольцам, вбитым прямо в скалу. Но самое ужасное было в их головах. Над вытянутыми, крысиными мордами, покрытыми короткой, почти чёрной шерстью, возвышались рога. Не жалкие бугорки, не уродливые наросты, а настоящие рога с острыми концами. Эти рога были покрыты бороздками и царапинами, и в свете факелов отбрасывали причудливые тени на стену пещеры.

Одна из тварей как раз жевала что-то. Её челюсти двигались с мерным, хрустящим звуком, и я с ужасом понял, что именно она перемалывает: кобольд-охранник, похожий на тех, что мы встретили у входа, стоявший рядом, только что бросил ей кусок орихалковой руды. Крыса-переросток поймала его на лету, лязгнув зубами, и теперь смаковала, словно это был не камень с вкраплениями металла, а сочный кусок мяса. Её зубы (огромные, жёлтые, торчащие из-под губ) крошили камень с тем же звуком, с каким человек разгрызает леденец. Из пасти твари текла слюна, смешанная с кровью: я видел, как из её дёсен, разодранных острыми осколками породы, сочится красная, почти чёрная в полумраке жидкость, но крыса, казалось, не замечала боли. Её глаза… Глаза были самым страшным. Они горели тусклым, багровым светом, словно два крошечных уголька, и в них не было ни мысли, ни боли, ни даже животного инстинкта: только безумие. Чистое, незамутнённое безумие, смешанное с чем-то ещё: с голодом, который невозможно утолить, с жаждой, которую невозможно унять.

Примерный внешний вид «крысы»-переростка

Вторая тварь, лежавшая чуть поодаль, выглядела ещё хуже. Её шерсть была покрыта проплешинами, сквозь которые проглядывала серая, шелушащаяся кожа, а один из рогов был обломан у самого основания. Она лежала, вытянувшись на соломе, и тяжело, с присвистом дышала, но, когда кобольд подошёл к ней с новой порцией руды, она попыталась приподняться. И не смогла. Её лапы, скованные цепью, задрожали, подогнулись, и она с глухим стоном рухнула обратно, издав жалобный, пронзительный писк, больше похожий на визг.

Этого оказалось достаточно.

Шаман (а я теперь был уверен, что это именно шаман) резко обернулся на звук. Его багровые глаза (такие же, как у крыс, такие же, как у всех кобольдов в этой пещере, я теперь это ясно видел) вспыхнули яростью. Он спрыгнул со своего постамента с ловкостью, неожиданной для его комплекции, и в три широких шага оказался рядом с упавшей тварью.

– Кхарр-р-рагх! Нарр-р-акх! – проревел он, и его голос эхом разнёсся по пещере, заставив даже тех кобольдов, что долбили руду, на мгновение замереть и втянуть головы в плечи.

Крыса попыталась отползти, поджав хвост и прижав уши к голове, но шаман уже вскинул свой посох. Череп на навершии, старый, пожелтевший, с пустыми глазницами, вдруг… ожил. В его провалах вспыхнул красный свет: не отражённый, не преломлённый, а свой собственный, исходящий откуда-то из глубин кости. Этот свет был холодным, неестественным, и он пульсировал в такт словам, которые шаман начал произносить низким, рокочущим голосом. Слова были на языке, которого я не знал и даже не мог определить: он не был похож ни на один из тех, что мне доводилось слышать в Аргонисе или на хуторе. Это был язык, состоящий из гортанных звуков, щелчков, шипения и каких-то булькающих, утробных вибраций, словно говоривший полоскал горло водой.

Красный свет из глазниц черепа стал ярче, интенсивнее, и вдруг из них вырвались два тонких, почти невидимых луча, которые ударили прямо в морду упавшей крысе. Тварь дёрнулась, словно от удара током, её тело выгнулось дугой, издав отвратительный хруст позвонков, и… замерла. А затем, медленно, дёргано, словно марионетка, которую тянут за ниточки, она поднялась. Сначала на передние лапы, потом, с видимым усилием, на задние. Её голова повернулась к шаману, и я увидел, что её глаза теперь не просто горят багровым: они светятся ровным, неестественным светом, тем же самым, что пульсировал в черепе на посохе.

Шаман что-то коротко рыкнул, указав посохом на груду руды, и крыса, больше не издавая ни звука, покорно направилась к ней. Её движения были скованными, неестественными, словно она двигалась через силу, превозмогая боль и усталость, но остановиться она не могла. Подойдя к куче камней, она опустила морду, разинула пасть и снова принялась жевать, хрустя орихалковой рудой так же методично и безучастно, как и до этого.

Я смотрел на всё это, чувствуя, как в животе разрастается холодный, липкий комок отвращения и… понимания. Теперь я видел картину целиком, и она была омерзительна в своей логике. Эти крысы не были просто животными, приручёнными кобольдами. Они были кобольдами. Просто другой формы. Той же породы, того же племени, но… изменёнными, вероятно, мутировавшими…

Я пригляделся к ним внимательнее, стараясь не упустить ни одной детали. У них были те же самые рога, что и у их гуманоидных сородичей. Та же самая шерсть, тот же окрас, те же пропорции тела, только искажённые, немного гротескные. Это было похоже на то, как если бы зверолюди (вроде Сергея) могли превращаться в полностью звериную форму, но этот процесс пошёл неправильно, уродливо, породив не гармоничное существо, а мутанта, застрявшего где-то между зверем и разумным.

И глаза. Их глаза были красными.

Я вспомнил учебники по бестиологии, которые изучал в Библиотеке Висячих Садов. У кобольдов глаза всегда чёрные. Всегда. Это было одной из их определяющих черт, такой же неизменной, как чешуя у ящериц или перья у птиц. Чёрные, блестящие, лишённые белков и зрачков, словно два кусочка обсидиана, вставленные в глазницы. Но здесь, в этой пещере, у всех без исключения кобольдов глаза горели багровым огнём. У шамана – самые яркие, самые насыщенные, пылающие, словно два раскалённых угля. У рабочих – тусклее, но всё равно отчётливо красные, выделяющиеся на серых, измождённых лицах. И у крыс – такие же, только ещё более безумные, лишённые последних проблесков разума.

Причина, как я понял, понаблюдав за ними с минуту, была проста: орихалк.

Эти безумные рогатые крысы-переростки не просто так перемалывали орихалковую руду. Их тела поглощали орихалк.

Это было не просто поедание, не просто перемалывание камня в пыль. Нет, это был какой-то извращённый, противоестественный симбиоз, сращивание плоти и минерала, которое происходило прямо у меня на глазах. Это была одна из особенностей кобольдов, они могли укреплять свою кожу и кости с помощью руд. Тогда нет ничего удивительного в том, что они могли сейчас переламывать камни с «Кровью Богов»: должно быть, они до этого укрепили свои кости другими минералами, таких как медь, олово, цинк и железо.

И орихалк менял их сильнее остальных металлов. Буквально перестраивал изнутри.

Под редкой, жёсткой шерстью, покрытой проплешинами и язвами, бугрились мышцы неестественной, гипертрофированной формы. Они перекатывались под кожей при каждом движении, и в их очертаниях было что-то неправильное, какая-то угловатость, несвойственная живой плоти. Словно под кожей находились не только мускулы, но и что-то ещё: что-то твёрдое, кристаллическое, прораставшее сквозь ткани, словно корни ядовитого растения. В свете костра и факелов на их боках иногда вспыхивали крошечные, едва заметные алые искорки: те же самые, что я видел в орихалковой жиле, когда мы только вошли в пещеру. Это была не игра света. Это была сама руда, проступающая сквозь истончившуюся, изъязвлённую шкуру, въевшаяся в организм настолько глубоко, что стала его частью.

Но главное – кости. Их кости, пропитанные орихалком, должны были быть невероятно прочными. Возможно, прочнее бронзы и даже железа, но я сомневался, что прочнее качественной стали, ибо они все ещё были прикованы на ржавые цепи к стенам. Да и вид у них не был здоровым. Но все же, потенциально, это делало их не просто опасными противниками: это делало их ходячими таранами, живыми орудиями разрушения, которых с трудом возьмёт обычное оружие. Одна мысль о том, чтобы скрестить с такой тварью клинок, вызывала холодный пот на спине. Мой меч, даже усиленный магией, мог просто застрять в этих костяных наростах, а ответный удар такой лапы, усиленной «Кровью Богов», мог проломить и кольчугу, и грудную клетку под ней. Однако не в случае с этими болезненными мутировавшими особями, коих на ногах держал лишь магический контроль их надзирателя.

И все же, самое омерзительное открытие ждало меня впереди. Я всё гадал, а как же остальные напитывают свою плоть этим алым мифрилом? Я перевёл взгляд на шамана и увидел то, от чего меня едва не вывернуло наизнанку.

Рядом с ним, на плоском камне, служившем чем-то вроде алтаря, стояла грубая глиняная миска, наполненная какой-то тёмной, маслянистой жижей. Шаман как раз запустил в неё пальцы (длинные, с загнутыми, пожелтевшими когтями) и зачерпнул горсть этого вещества. Оно стекало с его пальцев густыми, вязкими каплями, и в свете костра я увидел, что в нём поблёскивают те же самые алые прожилки, что и в телах крыс, что и в орихалке. Шаман поднёс эту жижу ко рту и с явным наслаждением слизнул её, а затем протянул миску другим кобольдам: вначале тем, что стояли на страже, а затем самые крохи от остатков и тем, что только что оттащили очередную тележку с рудой.

Это были продукты жизнедеятельности крыс, прошедшие через их организмы, насыщенные переработанным орихалком в какой-то иной форме. И кобольды ели это. Ели с жадностью, с благоговением, выхватывая друг у друга миску, размазывая жижу по мордам, урча от удовольствия. Я лишь мог слегка утешить себя, вспомнив о некоторых методах приготовления кофейных зерен в моём старом мире…

Тем не менее, вот оно: вот он, ключ ко всей этой дьявольской системе.

«Крысы» перемалывали руду, их организмы частично усваивали орихалк, укрепляя мышцы, кости и, вероятно, как-то мутируя, превращая их в этих чудовищных созданий. А то, что не усваивалось, выходило наружу уже в иной, переработанной форме – возможно, более чистой, более концентрированной, более доступной для употребления гуманоидными кобольдами. Можно было опять же предположить, что после всё это промывалось в какой-то речке, прожигалось на костре или ещё что, а после добавлялось в какую-то кашу. Также возможно, что мутировавшие сородичи после могли пойти и на убой, на мясо, но кто его знает: времени и возможностей проводить подробные наблюдения у меня не было. Шаман же, стоявший на вершине этой пищевой цепочки, получал самую лучшую, самую насыщенную порцию. Поэтому его глаза и горели ярче всех: самым насыщенным, самым интенсивным багровым светом, в котором, казалось, пульсировала сама суть орихалка, пусть и крайне извращенной форме.

Всего цимеса этого процесса я, конечно, не понимал. Было ли это случайной мутацией, которую кобольды просто использовали в своих целях, или результатом какого-то целенаправленного магического эксперимента? Знал ли шаман, что именно он делает, или просто действовал по наитию, ведомый инстинктами и тёмными подсказками своего божества или того нечто, что я сам заметил внутри орихалка? Этого я сказать не мог. Но одно было ясно наверняка: «Кровь Богов» обладает магическими свойствами. И эти кобольды, поедая его в переработанном виде, черпали из него силу. Возможно, именно она позволяла шаману подчинять крыс своей воле, а стражам – сохранять хорошую боеспособность, несмотря на явное истощение и недоедание.

И ещё одно: их было слишком много. Даже если бы я мог в одиночку справиться с парой крыс (в чём я сильно сомневался), даже если бы Сергей, с его звериной силой и ловкостью, мог противостоять шаману (что тоже было под вопросом) – оставались ещё минимум полтора десятка кобольдов, включая тех, что долбили руду, и тех, что стояли на страже. В открытом бою у нас не было ни единого шанса. Только тактика, только хитрость, только скорость.

Я осторожно, стараясь не издать ни звука, отступил назад, увлекая Сергея за собой. Мы отошли за поворот туннеля: туда, где свет костра уже не достигал стен, а шум пещеры превращался в приглушённый, далёкий гул.

– Значит так, – зашептал я, наклонившись к самому уху людоволка.

Говорить приходилось быстро, чётко, без лишних слов.

– Их слишком много. В лоб нам не выстоять. Поэтому делаем так. Я сейчас выйду и врежу по ним самым мощным огненным вихрем, который смогу создать. В замкнутом пространстве пещеры это должно быть… впечатляюще. После этого я сразу бегу к выходу. А ты сейчас идёшь первым. Бегом. Твоя задача – добраться до Гракха и Ург-Варга и предупредить их. Пусть готовятся к бою. Когда эти твари выскочат из пещеры – а они выскочат, я в этом уверен, – вы должны быть наготове и ударить неожиданно, из засады. Понял?

Сергей смотрел на меня своими янтарно-медными глазами, и в них читалась борьба. Его звериная натура требовала остаться, прикрыть спину вожака, принять бой плечом к плечу. Но разум и печать верности заставляли подчиниться приказу. Он коротко, резко кивнул.

– Беги, – сказал я. – Быстро. И не вздумай возвращаться, пока я не выйду. Если я не выйду… – я запнулся, подбирая слова. – не волнуйся, такого не случиться.

Сергей ещё раз кивнул, на этот раз медленнее. Он развернулся и бесшумной тенью скользнул в темноту туннеля, и через мгновение я уже не слышал его шагов. Только тихое, едва уловимое эхо, которое тут же растворилось в гуле далёкой пещеры.

Я остался один.

Ну, почти один. За поворотом, в сотне метров от меня, копошились полтора десятка безумных кобольдов, две гигантские «крысы»-мутанта и шаман, чьи багровые глаза горели ярче костра. И у меня был план.

Я вновь подошёл ближе к пещере. Стараясь держаться в тени, я скользнул за ближайший сталагмит: массивный, в три обхвата, покрытый всё теми же грибами «Лунная Печаль». Я прижался спиной к холодному влажному камню, достал и выпил одно из голубых зелий, что у меня было с собой, и медленно, стараясь не издать ни звука, вытащил «Клинок Агнбера» из ножен.

Меч вышел с тихим, мелодичным звоном, который, к счастью, потонул в какофонии пещеры. Я поднёс его к лицу, рассматривая руны, выгравированные на лезвии. Они были тусклыми, спящими, но я знал, что достаточно одного моего желания, одного мысленного импульса – и они вспыхнут, пробуждая силу, вложенную в этот клинок. Ветер и жар. Две стихии, которые я должен был объединить в одну, чтобы создать то, что мне сейчас было нужно: огненный смерч.

Я закрыл глаза. В пещере сразу стало как-то тише: не физически, нет, какофония никуда не делась, но я перестал её слышать, сосредоточившись на внутренних ощущениях. Я потянулся к мане внутри себя и к огромному резервуару внутри моей кольчуги. Часть маны я направил в перстни на пальцах: те, что с опалом и сапфиром. Опал, камень жара, отозвался немедленно, и я почувствовал, как по моим пальцам пробежала горячая, почти обжигающая волна. Сапфир, камень ветра, ответил иначе – лёгким, едва уловимым дуновением, которое коснулось моей щеки, словно невидимый веер.

Я представил себе огонь. Не тот маленький, послушный огонёк, который я учился зажигать на кончиках пальцев. Нет. Я представил бурю. Смерч. Воронку раскалённого воздуха, которая врывается в замкнутое пространство пещеры и сметает всё на своём пути. Я представил, как ветер подхватывает пламя, раздувает его, закручивает в спираль, и эта спираль, ревущая и ослепительная, несётся вперёд, поглощая всё: кобольдов, «крыс-гигантов», шамана, превращая их в горящие, воющие факелы. Но пока, эту мощь и намерение требовалось удержать и сконцентрировать в самом мече.

Я почувствовал, как Клинок Агнбера в моей руке начал нагреваться. Руны на лезвии засветились: сначала тускло, едва заметно, потом ярче, интенсивнее. Их свет был тёплым, оранжево-золотым, и он пульсировал в такт моему сердцебиению, словно меч стал продолжением моего тела, моей воли, моей магии. Совиный перстень сильно в этом мне помогал.

Я открыл глаза и вышел из-за сталагмита.

В тот же миг один из стражей повернул голову в мою сторону. Его багровые глаза расширились, пасть приоткрылась, обнажая жёлтые, сточенные зубы, и он издал короткий, лающий крик: сигнал тревоги.

– Р-р-ракх!

Но было уже поздно. Слишком поздно. Потому что мой клинок уже раскалился от красного до ярко-жёлтого, почти белого света, и воздух вокруг него дрожал и плавился, как над раскалённой кузнечной печью. Я вскинул меч над головой, чувствуя, как жар опаляет моё лицо, как ветер, повинуясь моей воле, закручивается вокруг лезвия, и взмахнул.

Это было похоже на извержение вулкана. На гнев самого Агнбера, обрушившийся на головы нечестивцев.

С кончика моего клинка сорвалась огненная волна, что быстро расширялась и закручивалась в настоящий вихрь: нет, не вихрь, а настоящий огненный смерч, ревущий и ослепительный. Он был высотой в два, а то и в три моих роста, и он вращался с бешеной скоростью, затягивая в себя воздух, пыль, солому, тряпки, факелы и мелкие камешки – и воспламеняя всё это в одно мгновение. Стены пещеры озарились ярким, колеблющимся светом, и тени, обычно длинные и причудливые, заметались в панике, словно живые существа, пытающиеся убежать от надвигающегося ада.

Смерч ударил в центр пещеры, а затем в самую гущу кобольдов, и на мгновение всё вокруг превратилось в хаос из рёва пламени, криков ужаса и боли, грохота падающих камней и лязга разлетающегося металла. Я увидел, как стража, заметившего меня, подбросило в воздух и швырнуло на стену; как одна из тележек с рудой перевернулась, рассыпая свой груз; как загорелась солома, на которой лежали крысы, и как сами крысы, издавая пронзительный, нечеловеческий визг, заметались в своих цепях, пытаясь вырваться. Я увидел шамана: его фигура мелькнула где-то на краю огненного вихря, и он вскинул свой посох, и красный свет из глазниц черепа вспыхнул с новой силой, пытаясь противопоставить моему пламени какую-то свою, тёмную магию.

Но я не стал ждать, чем закончится это противостояние.

Я развернулся и побежал. Получив обратный удар жара, давления и ветра прямо в спину, я был готов и перстни ловкости и силы помог мне удержаться на своих двоих да не вляпаться в ближайших сталагмит, а огненный меч не получить ожогов.

Я бежал: не оглядываясь и не проверяя, кто повержен, кто уцелел, кто уже разъярённый гонится за мной. Времени на это не было. Времени вообще больше не было: были только ноги, бьющие по каменному полу туннеля, и сердце, колотящееся где-то в горле.