Текст книги "Великий Кузнец 8 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4
Орихалк

Лес, сквозь который мы пробирались в сгущающихся сумерках, был густым, влажным, полным шорохов и вздохов, что доносились из-под корней вековых деревьев. Это был смешанный лес, где высокие, стройные сосны с медно-рыжей корой соседствовали с кряжистыми дубами, чьи кроны, ещё не полностью сбросившие листву, образовывали над нашими головами неровный, колышущийся полог, сквозь который пробивались последние, умирающие лучи. Свет этот, проходя через листву и хвою, дробился на тысячи золотисто-зелёных и багряных осколков, что плясали на мху, на папоротниках, на наших плечах и на тяжёлых, набитых до отказа сумках, которые мы тащили на себе.

Под ногами мягко пружинил ковёр из слежавшейся хвои, прошлогодних листьев и мха. Воздух был густым и терпким, насыщенным запахами прелой листвы, влажной земли, смолы и чего-то ещё, неуловимо сладкого и тревожного, что всегда появляется в лесу с наступлением темноты. Где-то вдалеке, в сгущающейся тени между стволами, ухнула сова, и этот звук, низкий и вибрирующий, эхом прокатился по лесу, заставив Аню, шедшую рядом со мной, чуть ближе придвинуться к моему плечу. Её дыхание, тёплое и частое, было единственным звуком, который нарушал тишину нашего молчаливого марша, не считая редкого позвякивания снаряжения за спиной у Сергея и шороха под ногами Аэрона, что не обладал той же бесшумностью и ловкостью как Сил.

Наша кошкодевочка, шла впереди, ступая по тропе с той особой, текучей грацией, что присуща всем кошачьим. Её уши, большие и подвижные, постоянно вращались, улавливая малейшие шорохи, а хвост, длинный и гибкий, ходил из стороны в сторону, словно маятник, отсчитывающий ритм нашего движения. Она была напряжена, но не напугана: скорее, сосредоточена, как охотник, вернувшийся с богатой добычей и теперь опасающийся, что эту добычу могут отнять. Она все больше ходила на своих двух ногах, как человек, лишь изредка становясь на четвереньки, к примеру: когда карабкалась по веткам деревьев или крышам на хуторе. Айрон, наш крылатый лисенок-компаньон, шёл рядом со мной. Его глаза были серьёзны и внимательны, а ноздри постоянно подрагивали, анализируя запахи леса, он все ещё был слишком молод, пусть и смахивал издалека на взрослую особь, и многое для него было впервые, как, к примеру, этот глубокий лесной поход.

И вот, пока мои ноги автоматически переступали через корни и камни, а руки машинально поправляли лямки рюкзака, в котором лежало, кажется, целое состояние, мой разум блуждал далеко отсюда, в прохладных, наполненных запахом старых книг и пергамента залах Библиотеки Висячих Садов. Я вновь и вновь прокручивал в голове всё, что успел прочитать об орихалке, об этом легендарном металле, что сейчас тяжёлым, почти сакральным грузом давил мне на спину.

«Кровь Богов», – вспомнил я название, которое эта руда приобрела среди алхимиков и мыслителей. И, положа руку на сердце, это название подходило ей как нельзя лучше. Когда я смотрел на эти алые, пульсирующие прожилки в сером камне, я действительно мог представить себе, что это кровь какого-то поверженного титана или божества, что пролилась на землю в незапамятные времена и застыла в камне, сохранив в себе искру той древней, непостижимой силы. Это сияние, слабое, но отчётливое, ритмичное, словно биение далёкого сердца, завораживало и пугало одновременно. Оно было… живым.

На втором этаже библиотеки, куда у меня был доступ, информации о подобных мифических рудах было до обидного мало. В основном это были общие понятия, разрозненные упоминания в трудах древних ученых и геомантов, сухие классификации и перечисления свойств. Никаких конкретных методов обработки, никаких рецептов сплавов, никаких техник ковки. Только туманные намёки и высокопарные фразы о «великой силе, что дремлет в крови богов». Я понимал, что все настоящие секреты, все практические руководства и трактаты находятся этажом выше, на третьем уровне, куда мне, как посетителю, лишь недавно получившему золотую карту, путь пока был заказан. И это осознание одновременно злило и разжигало во мне азарт.

Из того немногого, что я всё же смог почерпнуть, складывалась довольно противоречивая картина. С одной стороны, орихалк описывался как материал невероятной, запредельной ценности. Не просто редкий, а почти легендарный. Его месторождения, согласно трактатам, были столь же редки, как зубы у курицы, и каждое найденное такое место тут же становилось причиной для войн, интриг и передела сфер влияния между королевствами. Он был невероятно тяжёл в добыче: одно дело найти жилу, другое – извлечь руду, даже стальные кирки то и дело гнулись и ломались по несколько штук подряд. Хотя мне благодаря посоху и перстню это и не составило особого труда, но да, должен отметить, поддавался минерал неохотно, но я шел по его «венам» достигая минимального сопротивления и тем самым получив особо красивые и показательные образцы, испещренные ими. Однако, по мимо всего выше перечисленного, что было для меня, кузнеца, самым важным, эта руда была невероятно сложна в обработке. Обычный огонь, даже самый жаркий, который мог дать моя печь, скорее всего, был для него бесполезен. Требовались особые печи, особые техники плавки и, что самое важное, особые инструменты, которые сами по себе были артефактами. Рядовой молот, скорее всего не справился бы.

Но были и другие сведения, которые заставили меня, шагающего сейчас по ночному лесу, нахмуриться и сильнее сжать лямку рюкзака. Эти сведения были не просто настораживающими. Они были зловещими. Я вспомнил одну книгу, которую заметил почти случайно, когда уже собирался уходить. Она лежала на отдельном стеллаже, в секции с пометкой «Ограниченный доступ», но, видимо, по ошибке библиотекаря оказалась в пределах досягаемости. Это был трактат в переплёте из чёрной, словно обугленной, кожи, без названия на корешке. Когда я открыл его, первое, что бросилось в глаза, было заглавие на титульном листе, выведенное серебряными, потускневшими от времени чернилами: «Симфония бездны».

Внутри, на хрустких, пожелтевших страницах, исписанных мелким, убористым почерком, говорилось о вещах, которые выходили далеко за рамки обычной магии. Целая глава, под названием «Резонанс запретных ингредиентов с человеческой душой», была посвящена именно таким материалам, как орихалк. Я помнил, как мои пальцы похолодели, когда я читал строки, написанные каким-то безымянным автором, который, судя по тону, сам прошёл через тёмную сторону работы с этими субстанциями.

Там предупреждалось (нет, не предупреждалось, а почти умолялось) о том, что подобные мифические руды и металлы часто не являются инертными. Они обладают своей собственной, чуждой человеку волей. Отголоском того сознания, частью которого они когда-то были, или просто сгустком чистой, первобытной магии, что за долгие века обрела подобие разума. И эта воля, согласно трактату, была способна влиять на того, кто работает с металлом. Медленно, незаметно, как вода точит камень, она могла изменять своего владельца: развращать его помыслы, усиливать тёмные стороны его натуры, подталкивать к решениям, которые он никогда бы не принял в здравом уме, и, в конечном счёте, полностью поработить его, превратив в марионетку, одержимую единственной целью, которую диктовал металл.

«Что же», – подумал я, перешагивая через замшелое бревно и чувствуя, как сорок килограммов орихалковой руды в рюкзаке отзываются на это движение глухим стуком, – «подобного я пока не ощутил. Никаких голосов в голове, никаких тёмных желаний, никакой чужой воли».

Камни, что лежали у меня за спиной, были спокойны. Их сияние было ровным, пульсация – размеренной. Они не пытались со мной говорить или как-то влиять на мои мысли. Но я также понимал, что это ничего не значит. Возможно, воля руды просыпается только тогда, когда начинаешь с ней работать: плавить, ковать, зачаровывать. Возможно, она входит в резонанс с душой мастера именно в процессе творения, когда тот вкладывает в металл частицу себя. И, возможно, именно тогда, в горниле горна и под ударами молота, и начинается та незримая битва, о которой писал неизвестный автор «Симфонии бездны».

Поэтому, когда мы наконец вышли из леса к нашему хутору, и я увидел тёмный силуэт нашего дома на фоне звёздного неба, во мне созрело твёрдое решение. Предосторожность – превыше всего. Мы вошли во двор, где нас встретили знакомые запахи дыма из кузни и конского навоза. В окнах первого этажа горел тусклый свет: видимо, кто-то из наших постояльцев корпел на кухне вместо хозяйки. Аня, зевая, направилась к дому, а я, остановившись, обвёл взглядом свои владения.

– Сергей, – позвал я, и людоволк тут же обернулся, его медные глаза блеснули в темноте. – Гракх, – кивнул я ящеру, что вышел к нам, чтобы попривествовать. – Помогите мне на минуту.

Мы втроём прошли в дом. Внутри было тепло и пахло вчерашним ужином. Я скинул свой тяжёлый рюкзак и, достав из него ключ, отпер массивную дубовую дверь, что вела в нашу кладовую. Это была небольшая, но крепкая комната без окон, с каменными стенами и полом, где мы хранили самые ценные припасы и ингредиенты. Подвал кузни, куда я изначально хотел всё это спрятать, был занят: там, на куче соломы и старых одеял, спал по ночам наш полуорк.

Я аккуратно, один за другим, переложил все куски орихалковой руды, все эти неровные, испещрённые алыми прожилками камни, в самый дальний и тёмный угол кладовой, укрыв их сверху старым, плотным рядном.

– Это, – сказал я, выпрямляясь и отряхивая руки от каменной крошки, – остаётся здесь. Никто, я повторяю, никто не должен к этому прикасаться. Вы двое, – я посмотрел на Сергея и Гракха, – будете спать на первом этаже и следить, чтобы сюда никто не заходил. Я знаю, что утром, когда все узнают, что мы нашли что-то интересное, начнётся… любопытство. Аэрон, этот пронырливый энфилд, обязательно захочет сунуть сюда свой нос. Скарлетт, наша хобгоблинша, тоже не устоит перед соблазном посмотреть, что это мы такое прячем. А Сил… Сил просто любит всё блестящее. Так вот, ваша задача – никого не пускать в эту кладовую. Даже если они будут очень просить. Это понятно?

Сергей, не говоря ни слова, кивнул. Его волчья морда была серьезна, а рука легла на рукоять бронзового ножа. Он понимал, что это не простая просьба. Гракх, издав горловой, клокочущий звук, который у ящеров заменял смех или согласие, ударил себя кулаком в грудь, показывая, что задание принято.

После этого мы наконец смогли расслабиться. Мы по очереди помылись в нашей бане, смывая с себя грязь, пот и пещерную пыль. Горячая вода, нагретая в стальном баке над печью, приятно обжигала уставшие мышцы, и я чувствовал, как напряжение всего этого долгого дня постепенно отступает. Затем был ужин – простой, но сытный: тушёное мясо с овощами, вареные яйца от наших серебристых кур и свежий хлеб, который испекла Аня еще утром. Мы ели молча, каждый думал о своём, и тишину нарушал только стук ложек и довольное урчание Айрона, которому перепало несколько костей.

Когда я наконец лёг в постель, чувствуя рядом с собой у ног тёплое, мягкое тело Сил, и закрыл глаза, перед моим внутренним взором всё ещё плясали алые, пульсирующие прожилки орихалка. Я не знал, что принесёт мне эта находка: богатство, славу или погибель. Но я знал одно: я должен быть осторожен. И завтрашний день я начну с того, что ещё раз, более внимательно, изучу всю информацию, которая доступна членам с золотой картой.

…

Утро встретило меня привычным звоном металла и гулом горна. Я провёл несколько часов в кузне, работая над очередным заказом: простым, но надёжным нагрудником для одного из команды Глеба. Рутинная работа помогала привести мысли в порядок, но не могла заглушить то нетерпение, что зудело где-то под ложечкой. Закончив с нагрудником и оставив Скарлетт доштопывать и шлифовать мелкие детали, Ург Варга раздувать мехи для следующей заготовки и Гракха за главного, я быстро перекусил, накинул чистую рубаху и направился в город.

Аргонис, как всегда, встретил меня шумом, гамом и многолюдьем. Но мои ноги сами несли меня знакомым маршрутом: через Рыночную площадь, где уже вовсю шла бойкая торговля, мимо фонтана со статуей Легилиуса, чьи завязанные глаза, казалось, смотрели прямо в душу, и вверх, по извилистым улочкам, к Королевским Висячим Садам. Библиотека, как и всегда, возвышалась над садами, её белокаменные стены и высокие, стрельчатые окна внушали чувство благоговения.

И вскоре я сидел в читальном зале, склонившись над массивным фолиантом в потёртом переплёте. Золотая карта, которую я получил совсем недавно, лежала рядом на столе – небольшой прямоугольник с выгравированным на нём гербом и моим именем.

Зал, где я сидел, располагался на втором этаже библиотеки. Стены здесь были не каменными, а состояли из бесчисленных книжных полок, что уходили вверх на добрых два человеческих роста, и чтобы добраться до верхних рядов, нужно было пользоваться передвижными лестницами на бронзовых колёсиках, которые с лёгким скрипом катались по специальным металлическим рельсам, проложенным вдоль стен.

Свет в зал проникал через огромные арочные окна из цветного стекла, что выходили на одну из террас Висячих Садов. Стекла были собраны в замысловатые витражи, изображавшие сцены из легенд о богах и героях: вот Молторм, бог грома, поражает молнией гигантского змея, вот Легилиус возлагает руки на раненого воина, исцеляя его раны золотым сиянием, а вот Агнбер, покровитель кузнецов, выковывает на наковальне первый меч человечества. Свет, проходя сквозь эти витражи, окрашивал зал в тёплые, медовые тона, и казалось, что сам воздух здесь пропитан мудростью веков.

Пол в зале был выложен широкими дубовыми досками, отполированными до блеска сотнями ног, что ходили по ним на протяжении десятилетий.

Я сидел за одним из круглых столов, разложив перед собой сразу несколько книг и свитков. Мой стол освещался не только светом из окон, но и магическим светильником – желтым кристаллом на бронзовой подставке, внутри которого плавал крошечный, с ноготь мизинца, сгусток янтарного света, похожий на пойманную звезду. Он не грел, но давал ровное, мягкое сияние, при котором даже самый мелкий почерк был отчётливо виден.

Один из фолиантов, под названием «Редкие руды Осколков: от орихалка до ауреола», был написан каким-то дварфийским геологом по имени Торин Камнегрыз, жившим, судя по дате на титульном листе, около трёхсот лет назад. Книга была тяжёлой, в переплёте из грубой кожи, с металлическими уголками и застёжками, которые когда-то, видимо, были бронзовыми, но от времени покрылись зеленоватой патиной. Бумага внутри была плотной, желтоватой, с вкраплениями каких-то волокон, и пахла она совершенно особенно: не просто старой книгой, а смесью сухих трав, пыли и чего-то минерального, словно сам камень, о котором писал автор, оставил свой запах на этих страницах.

Я читал, и картина вырисовывалась всё более ясная. Орихалк, как я уже знал, был невероятно редок. Но теперь я узнал, почему. Оказывается, эта руда образовывалась только в местах, где в незапамятные времена произошло нечто, что дварфийский геолог называл «актом первичного творения» – там, где сама ткань реальности была когда-то нарушена или, наоборот, уплотнена до немыслимого предела. Проще говоря, орихалк находили только в этих аномальных метах или за древними монолитами, за теми самыми каменными стел, что защищали миры-осколки от порождений бездны, или в местах падения «звёздных осколков» – метеоритов, что иногда прорывались сквозь защитную небесную твердь и падали на землю, неся в себе частицы иных миров.

В другом трактате, озаглавленном «Металлургия божественных металлов», авторства некоего магистра алхимии по имени Лорвин Аурелиан, я нашёл более практические сведения. Книга была тоньше, но написана на дорогом пергаменте, с иллюстрациями, выполненными цветными чернилами. На одной из страниц была изображена диаграмма плавления орихалка, и, глядя на неё, я почувствовал, как у меня внутри всё холодеет.

«Температура плавления орихалка, (гласила подпись под диаграммой, выведенная каллиграфическим почерком с завитушками) по оценкам магистра Теренция Вулкануса, составляет не менее двух тысяч двухсот градусов. Обычные печи, даже разогнанные магией, не способны размягчить этот металл. Для работы с орихалком требуется либо печь, построенная с использованием редких огнеупорных материалов (таких как вулканический базальт с гор Барагура или глубинная глина из пещер Грон-Дара), либо применение магии огня на уровне магистра, либо использование артефактов, способных усиливать жар до необходимых пределов. Некоторые мастера также применяют технику „резонансного плавления“, при которой на металл воздействуют не только температурой, но и вибрациями определённой частоты, что ослабляет его внутреннюю структуру и позволяет расплавить при чуть более низких температурах».

Я оторвался от книги и потёр переносицу. Две тысячи двести градусов. Это было… много. Очень много. Мои зачарованные печи, которые я с такой гордостью построил, разогревались примерно до тысячи шестисот градусов, и, если хорошенько налечь на меха и подпитать углем – до тысячи семисот. Но две тысячи двести? Это было за гранью их физических возможностей. Физических.

Я перевернул страницу и наткнулся на ещё одно важное замечание, на этот раз касавшееся не технологии, а безопасности. Автор писал:

«Особую осторожность следует проявлять при плавлении орихалка, ибо, как было замечено многими мастерами, в момент фазового перехода из твёрдого состояния в жидкое металл испускает мощный ментальный импульс, который может воздействовать на разум кузнеца. Некоторые описывают это как „крик“, „вой“ или „вскрик раненого зверя“. Рекомендуется использовать защитные амулеты или диадемы с дымчатым кварцем (раухтопазом), который, как известно, обладает свойством экранировать ментальные воздействия. Также рекомендуется работать в присутствии хотя бы одного помощника, который сможет привести мастера в чувство в случае, если импульс окажется слишком сильным».

Я захлопнул книгу и откинулся на спинку кресла. Значит, мне понадобится диадема с раухтопазом. Что ж, это было ожидаемо. Более того, у меня как раз был подходящий камень: один из тех, что я приобрёл в один из дней посещения столицы. И бронзы у меня было достаточно. Я мог бы изготовить такую диадему прямо сегодня, вернувшись на хутор пораньше.

Но главный вопрос оставался открытым: как, чёрт возьми, я смогу достичь температуры в две тысячи двести градусов?

Я просидел в библиотеке ещё около часа, листая другие книги в поисках хоть какой-то зацепки, но ничего нового не нашёл. Все источники сходились в одном: для плавления орихалка требовалась либо специальная печь, либо магия огня высокого уровня, либо мощный артефакт. И у меня было кое-что: бронзовая кольчуга, заряженная до предела маной, кузнечный жезл, молот ваятеля, золотые перстни и, самое главное, упрямство.

Я собрал книги, сдал их все кроме одной библиотекарю, что был ответственным за этот этаж (сухонькому старичку в очках с толстыми линзами, который сидел за массивной конторкой у входа в одну из секций) и вышел из библиотеки. На улице уже клонилось к вечеру, и жёлтый кристалл над городом начал тускнеть, окрашивая небо в розовато-оранжевые тона. Я ехал по улицам Аргониса, обдумывая свой план.

…

Вернувшись на хутор засветло, я первым делом направился в кузню. Там было пусто: Ург Варг, отработав свою смену, ушёл ужинать, а Гракх, Скарлетт и Атль Яш-Ха помогали Ане по хозяйству. Я зажёг магический светильник, который висел под потолком, и подошёл к верстаку. В углу, в деревянном ящике, у меня хранились не огранённые камни. Я порылся в них и быстро нашёл то, что искал: раухтопаз, или дымчатый кварц, – камень размером с голубиное яйцо, прозрачный, но словно наполненный изнутри густым, коричневато-серым дымом, который при повороте камня медленно перетекал из одной грани в другую, создавая завораживающую игру света и тени.

Я положил камень на верстак и принялся за работу. Сначала я изготовил саму диадему – точнее, венец. Я решил, что он должен быть не просто функциональным, но и красивым, потому что артефакты, сделанные с душой, всегда работают лучше. Я взял бронзовую заготовку и начал ваять её, постепенно придавая ей форму тонкого, изящного обруча, который должен был удобно сидеть на голове, не сдавливая виски, но и не болтаясь. Под моей волей, подкрепленной артефактами, бронза послушно вытягивалась, изгибалась, принимая нужную форму. Я работал быстро, но аккуратно, и через пару минут обруч был готов.

Теперь нужно было закрепить на нём камень. Я создал небольшую оправу в виде цветка с четырьмя лепестками, которая должна была держать раухтопаз. Оправу я припаял к обручу, используя магию огня. Язычок пламени, сорвавшийся с кончика моего указательного пальца, был маленьким, но очень горячим, и припой схватился мгновенно, намертво соединив оправу с обручем.

Оставалось самое главное: Моя ладонь потеплела, и я начал медленно, осторожно направлять ману в камень, фокусируясь на том, что мне было нужно: защита разума, экранирование ментальных воздействий, укрепление души. Я представлял себе, как сила раухтопаза обволакивает мой разум невидимым, но прочным щитом, как дым внутри камня становится барьером, который не пропустит ни один враждебный импульс, ни одно чужое влияние.

Это была тонкая работа. В отличие от перстней на усиление характеристик, где нужно было просто «накачать» камень маной, здесь требовалось создать именно заклинание, пусть и простое. Я чувствовал, как мана перетекает из меня в раухтопаз, а из него по всей диадеме, как камень начинает резонировать с моим намерением, как его внутренний дым приходит в движение, закручиваясь в медленные, ленивые спирали. Это продолжалось, наверное, с минуту. Когда я наконец открыл глаза, раухтопаз в оправе светился мягким, коричневато-золотистым светом, а по его граням пробегали крошечные искорки.

Я поднял венец и надел его на голову. Он сел идеально: не давил, не сползал, и я почти не чувствовал его веса. Но главное было не в этом. Я чувствовал, как от камня исходит лёгкая, успокаивающая прохлада, которая окутывала мои виски и лоб, словно прохладный компресс. Это была защита: слабая, всего лишь «+3», как я мысленно её оценил, но она была. Я чувствовал себя более… собранным, что ли. Более защищённым от внешних воздействий.

– Ну, вот и славно, – пробормотал я, снимая венец и аккуратно кладя его на верстак. – Завтра испытаем.

Примерный внешний вид бронзовой диадемы с раухтопазом

Я вышел из кузни и направился к дому. В окнах горел тёплый, уютный свет, и из приоткрытой двери доносились аппетитные запахи ужина. Аня, видимо, приготовила что-то особенное. Но прежде чем идти ужинать, я завернул в подвал дома, чтобы проверить сохранность своей кучи орихалковой руды.

В подвале было темно и прохладно. Я зажёг свечу (пора бы уже наваять магических светильников) и спустился по скрипучим деревянным ступеням вниз. Мой мифрил, накрытый старым рядном, лежал в углу, там же, где я его оставил. Я откинул рядно и проверил содержимое: все куски руды были на месте, их алые прожилки тускло мерцали в свете свечи, словно тлеющие угли. Никаких следов взлома или попыток проникновения не было. Сергей и Гракх, как я и просил, добросовестно охраняли кладовую, и никто из любопытных обитателей хутора сюда не совался.

Я удовлетворённо кивнул, снова накрыл рюкзак рядном и поднялся наверх. Ужин был, как всегда, вкусным: Аня приготовила тушёную крольчатину с картофелем и травами, а на десерт – печёные яблоки с компотом.

Страничка из трактата «Симфония бездны: о резонансе запретных ингридиентов с человеческой душой»