Текст книги "Великий Кузнец 8 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 9
Око бездны

Утро выдалось тихим и ясным. Я проснулся раньше обычного, рядом со мной, свернувшись калачиком в ногах, посапывала Сил, её чёрные волосы поблёскивали в слабом утреннем свете, а кончики ушей едва заметно подрагивали: видимо, ей снилась какая-то кошачья охота. Я осторожно, чтобы не потревожить её, выбрался из постели, натянул рубаху и штаны и вышел в общую комнату.

Аня уже хлопотала у печи: она разожгла огонь, поставила греться воду для чая и теперь нарезала хлеб, оставшийся со вчерашнего ужина. На сковороде шипели несколько яиц от наших серебристых кур, а в небольшой кастрюльке булькала каша из пшена с кусочками сушёных яблок. Я поздоровался с ней, и она ответила мне коротким кивком, не отрываясь от готовки: она всегда была сосредоточена по утрам, и я давно привык не отвлекать её лишними разговорами. Вскоре после утреннего обхода пришел Сергей, а следом за ним и Гракх с парой ведер воды из колодца. Затем пришли и остальные. Мы сели за стол и позавтракали вместе: ели молча, обмениваясь лишь короткими фразами о предстоящих делах, и запивали еду горячим травяным чаем с мёдом, который Аня заваривала из мяты, ромашки и ещё каких-то трав, давно собранных и высушенных ею на опушке леса за участком.

После завтрака, перед тем как отправиться в кузню, я решил навестить наших новых постояльцев. Я вышел на задний двор, загон был небольшим, но добротным: из толстых кольев, вбитых глубоко в землю и переплетённых гибкими ивовыми прутьями, с навесом из соломы, под которым можно было укрыться от солнца или дождя. Земля внутри загона была устлана свежей соломой, а в углу стояло деревянное корыто, наполненное водой. У забора уже стоял Сергей, который успел накосить немного сухой травы и теперь бросал её в корыто вместе с остатками вчерашнего ужина: картофельными очистками, капустными листьями, горстью отрубей и несколькими подгнившими яблоками, которые мы не успели съесть.

Чёрные лохмачи уже не спали. Их разбудил петух, чей пронзительный крик разнёсся по округе ещё на рассвете, и теперь они бодро похрюкивали, тыкаясь рылами в корыто и поедая всё, что им давали. Самец был чуть крупнее самки: его шерсть, густая и слегка волнистая, отливала на свету синевато-стальным блеском, а короткая курносая морда с маленькими, умными глазками выражала любопытство и некоторую настороженность. Самка была чуть меньше и изящнее, с белым пятном на лбу в форме неправильной звезды и серыми «носочками» на передних ногах. Её шерсть была чуть более мягкой на вид, и она, в отличие от самца, проявила больше интереса ко мне: подошла к краю загона, вытянула шею и осторожно обнюхала мои пальцы, тихо похрюкивая. Самец же продолжал сосредоточенно жевать, поглядывая на меня с ленивым спокойствием.

Я вспомнил, как мы с Аней единогласно и почти мгновенно выбрали именно эту пару. Даже хорошо, что всё сложилось так быстро. Макар Трофимович, хозяин ранчо, оказался человеком добродушным и честным: он запросил за пару чёрных лохмачей один золотой. Один золотой – цена взрослой рабочей лошади, крепкого мерина, на котором можно пахать поле или возить грузы. Обычная же взрослая свинья местной породы стоила примерно в десять раз дешевле, то есть эти хряки обошлись нам в цену пяти обычных розовых свинок, каждый. Я уже, видимо, настолько избаловался богатством от продажи артефактов, что такие траты казались мне незначительными. А ведь когда-то я перебивался медяками и считал каждую копейку, экономя на всём, кроме самого необходимого. Теперь же я мог позволить себе купить пару редких свиней, не особо задумываясь о цене. Мы с Аней не жаловались: нас всё устраивало, и качество животных, и цена, и сам Макар с его семьёй. Они показались нам хорошими, порядочными людьми, и нам не жалко было бы отдать даже два золотых. А когда мы уезжали, я пригласил их к нам на новогодние праздники: с ответным визитом. Думаю, Аня обязательно попробует не только похвастаться нашими кузнечными товарами, но и предложить что-то из нашего расширяющегося ассортимента: например, отфильтрованную мной высококачественную соль или плодородную почву. А может, и ещё что-то, что придёт ей в голову: она у меня умная, предприимчивая, и я давно перестал удивляться её коммерческим талантам, видимо набралась от моего делового партнера.

Я просунул руку между жердями загона и почесал самца за ухом, погружая пальцы в его густую, жёсткую шерсть. Он на мгновение перестал жевать, прикрыл глаза и издал низкое, довольное похрюкивание, которое прозвучало почти как мурлыканье. Самка, увидев это, тоже подошла ближе и ткнулась рылом в мою ладонь, требуя своей порции ласки. Я потрепал её по загривку, и она ответила таким же довольным хрюканьем. Их шерсть была упругой и тёплой, пахла сеном и чем-то животным, домашним. Я подумал, что через тройку месяцев, весной, когда они полностью привыкнут к нам и к новому месту, можно будет попробовать их постричь. Шерсть лохмачей, как рассказывал Макар Трофимович, использовалась наравне с конским волосом: для набивки подушек, матрасов, для изготовления верёвок и даже для некоторых видов грубой ткани. Так что эти свиньи были не только источником мяса и удовольствия для души и глаза, но и ценным хозяйственным ресурсом.

Полохматив лохмачей ещё немного и насыпав им в корыто горсть свежего зерна из мешочка, который я предусмотрительно захватил с собой, я направился в кузню.

Утро было прохладным, но солнечным: лучи света, проходя через кроны деревьев, растущих вдоль тропинки, рисовали на земле причудливые тени. Где-то вдалеке, со стороны леса, доносился стук дятла, а из-за забора соседнего участка слышалось мычание коровы. Я глубоко вдохнул свежий утренний воздух, пахнущий травой, дымом из трубы и едва уловимым ароматом яблок, и почувствовал, как на душе становится спокойно и хорошо. Такие моменты, простые и тихие, были для меня настоящей ценностью.

В кузне уже вовсю кипела работа. Гракх, мой зеленошкурый подмастерье-ящер, раздувал мехи, и горн пылал ровным, жарким пламенем. Его чешуя, тёмно-зелёная с более светлыми пятнами на шее и животе, блестела от огня, а мускулистые руки ритмично сжимали и разжимали рукоятки мехов. Ург Варг, полуорк с серовато-пустынной кожей и массивными клыками, выступающими из-под нижней губы, уже разложил на верстаке заготовки для дневной работы: несколько бронзовых пластин, куски железной полосы и небольшой слиток стали, который мы приготовили накануне. Скарлетт, хобгоблинша с серо-зеленой кожей и аккуратно заплетёнными в косу жёсткими чёрно-бордовыми волосами, проверяла инструменты: она методично перебирала молотки, зубила, клещи и напильники, раскладывая их в том порядке, в котором они понадобятся в течение дня.

Я поздоровался со всеми, быстро обсудил с ними план работы: Гракх и Ург Варг будут заниматься простыми заказами, а Скарлетт должна была закончить шлифовку нескольких пар ножей для кухни и охотничьих лезвий. Я же планировал заняться более тонкой работой, которая требовала моего личного внимания и магических способностей.

Чуть позже, когда мы уже разогрели горн до нужной температуры и начали работу, прибыла бригада Тимохи. Они пришли с инструментами: пилами, топорами, молотками и мотками верёвки, и сразу же приступили к работе.

В фундаменте я предусмотрительно оставил несколько выемок – глубоких пазов, предназначенных для опоры балочной конструкции. И вот теперь бригада Тимохи начала мастерить сами балки. Они принесли с собой несколько длинных, толстых брёвен, заранее очищенных от коры и слегка обструганных, и принялись подгонять их под размеры выемок. Работали они споро и умело: звон топоров и визг пил смешивались с гулом горна и стуком наших молотков, создавая привычную, даже уютную симфонию строительства.

Я ненадолго отвлёкся от кузнечных дел, чтобы проверить, как у них идут дела. Тимоха, вытирая пот со лба рукавом, показал мне, как они опирают балки прямо в оставленные мной выемки в фундаментных стенах и на мои каменные колонны. Плотник и его бригада установили балки горизонтально, соединяя колонны поверху, и теперь конструкция напоминала гигантский деревянный каркас. К обеду они закончили с верхней частью и принялись проделывать то же самое для подвала будущей мельницы.

Я же, понаблюдав за их работой и убедившись, что всё идёт по плану, вернулся в кузню. После обеда, когда Гракх и Ург Варг отправились помогать по хозяйству, а Скарлетт ушла проверить наших новых свиней (она, как ни странно, прониклась к ним неожиданной симпатией и каждый день приносила им что-то вкусное: то яблоко, то горсть орехов), я решил заняться тем, что откладывал уже несколько дней. Я достал из тайника, спрятанного под половицей в дальнем углу кузни, тот самый грязный слиточек орихалка. Слиток был небольшим, размером примерно с грецкий орех, но я знал, что внутри этой тусклой, серовато-бурой массы с красноватыми прожилками скрывается нечто гораздо более ценное. Мне нужно было переплавить его ещё раз, очистить от примесей и выделить чистый орихалк.

Я надел свои защитные перчатки из толстой кожи, подбитые изнутри слоем асбестовой ткани, бронзовую кольчугу, пояс с огненным мечом, защитные наручи, и приготовил небольшой тигель из огнеупорной глины, смешанной с толчёным графитом. Тигель я поставил в горн и разогрел до нужной температуры, раздувая мехи вручную, чтобы не тратить ману на магический нагрев. Когда тигель раскалился докрасна, я осторожно, с помощью длинных щипцов, опустил в него грязный слиток.

И тут же, будто поняв свою ситуацию и вспомнив предыдущий болезненный опыт, меня ударил ментальный крик.

Это было похоже на вопль, идущий не снаружи, а изнутри, из самой глубины моего сознания. В прошлый раз, когда я впервые переплавлял орихалк, этот крик был настолько сильным, что ударил прямо в виски. Сейчас же он был словно бы более слабым, приглушённым, словно исходил из-под толщи воды. Возможно, мой разум уже начал привыкать к этому воздействию, или сам орихалк стал чище или ещё что и меньше «кричал». Но всё равно мне пришлось стиснуть зубы и напрячь всю свою волю, чтобы не выпустить щипцы из рук и не прервать процесс.

Я медленно, осторожно, в течение почти получаса, используя «Молот Ваятеля» и «Кузнечный Жезл» наравне с «Клинков Агнбера», расплавил слиток, периодически снимая с поверхности расплава шлак и примеси. Ментальный крик пульсировал в моём сознании, то усиливаясь, то затихая, и к концу процесса я чувствовал себя выжатым, как лимон. Но результат того стоил.

Когда я наконец закончил с очисткой металла, я тут же пустил эти десять граммов чистого орихалка на новый перстень для себя, заранее подготовил для него огненный опал. Мысль о том, чтобы продать его даже не возникла в моей голове. Слишком уж ценным был этот металл, слишком редким, и слишком многое я пережил, добывая эти крохи, чтобы расстаться с ними за деньги, да и он мог вызвать слишком много вопросов. Вскоре, я посмотрел на крошечную заготовку, лежащий на наковальне и испускающий ровное, глубокое алое свечение, которое, казалось, пульсировало в такт моему сердцебиению. Перстень был ещё горячим, но не обжигающим: его жар был каким-то странным, глубинным, проникающим не в кожу, а куда-то глубже, словно он грел не тело, а саму душу. Я взял его щипцами и поднёс к глазам, рассматривая игру света на его поверхности. Орихалк был не просто красным: его цвет постоянно менялся, перетекая от насыщенно-алого у основания до бордового и розового на самых краях, где металл был тоньше. Это было завораживающее зрелище, и я на мгновение замер, любуясь им, забыв обо всём на свете: о кузне, о времени, о предстоящей работе. Но усилием воли я стряхнул с себя это наваждение. Времени на любование не было.

Я отошёл к своему рабочему столу, стоящему в дальнем углу кузни, и взял с полки небольшой кожаный футляр, в котором хранился мой запас грибных зелий. Я открыл его и достал один из пузырьков. Зелье внутри было густым, тёмно-болотистого цвета, и при покачивании пузырька на его стенках оставались маслянистые синие разводы. Запах у него был землистый, с нотками прелых листьев и какой-то едва уловимой сладостью, напоминающей аромат лесных орехов. Я откупорил пробку, стараясь не вдыхать пары слишком глубоко и залпом выпил содержимое. Вкус был, как всегда, отвратительным: горьковато-сладкая, вяжущая жидкость, которая оставила на языке ощущение, будто я лизнул старую медную монету. Но я знал, что эффект того стоит.

Я сел на деревянный табурет, стоящий рядом с верстаком, и прикрыл глаза, ожидая, пока зелье начнёт действовать. Прошло около пяти секунд, и я почувствовал, как по телу разливается знакомое чувство восстановления. Оно начиналось где-то в животе, мягкой, пульсирующей волной, а затем растекалось по всем конечностям, достигая кончиков пальцев на руках и ногах. Это было похоже на то, как если бы я выпил горячего чаю с мёдом и травами, только ощущение было более глубоким, более… структурным, что ли. Оно проникало в каждую клеточку моего тела, в каждую кость и мышцу, наполняя их новой, свежей силой. Усталость, накопившаяся за работой с орихалком и ментальной борьбы с его протестами, начала отступать, уступая место бодрости и ясности мысли. Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чувствуя, как воздух наполняет мои лёгкие, как сердце бьётся ровно и спокойно, и как восстанавливается мой собственный запас маны, который я почти полностью истощил.

Отдохнув и дождавшись, пока зелье полностью усвоится, я подошёл к своим селенитовым батареям и положил на одну из них свою ладонь. Процесс перезарядки кольчуги занял у меня около минуты. Когда я наконец закончил, кольчуга была полностью заряжена, и я чувствовал исходящую от неё мощную, успокаивающую ауру силы.

Теперь я был готов к самому главному. Я вернулся к наковальне, где остывал орихалковый перстень. Он уже полностью потерял своё свечение и теперь выглядел как небольшой, идеально гладкий кусочек алого металла, твёрдый и холодный на ощупь. Я взял его в руки и несколько секунд просто держал, чувствуя его вес и странную, едва уловимую вибрацию, которая исходила из самой его сердцевины. В этот раз я решил зачаровать новый перстень на усиление способности к обучению магии жара. Это было логичным продолжением моих предыдущих экспериментов. У меня уже были перстни, усиливающие мои базовые характеристики и дающие бонусы к разным стихиям, но ни один из них не был направлен именно на ускорение обучения, на более глубокое и интуитивное понимание самой сути магии. А магия жара, после всех моих приключений с «Клинком Агнбера», подготовкой к фестивалю и учитывая мою профессию, стала для меня, пожалуй, самой важной и самой близкой стихией.

Я поправил свою диадему с раухтопазом, глубоко вздохнул, собираясь с духом и концентрируя всю свою волю, и приступил к зачарованию.

Я положил перстень орихалка на наковальню и начал медленно, осторожно запускать в него свои чары. И стоило мне лишь прикоснуться к чистому алому металлу из крови богов, как я начал слышать чей-то таинственный и неразборчивый шёпот. В первый момент я подумал, что это снова тот самый ментальный крик, который сопровождал меня при переплавке, но нет. Это было нечто иное. Крик был грубым, болезненным, похожим на вопль раненого зверя. Шёпот же был… другим. Он был тихим, едва уловимым, словно шелест осенних листьев или шум далёкого водопада. Он звучал не в ушах, а прямо в моей голове, в самой глубине моего сознания, и разобрать слова было невозможно: это был не язык, а скорее поток образов, эмоций и смутных, ускользающих ассоциаций. Он манил, завораживал, увлекал за собой, словно звал меня куда-то в неведомые дали. И в то же время от него веяло какой-то древней, непостижимой мудростью и силой. Я чувствовал, как моё сознание начинает плыть, как границы реальности размываются, а время замедляет свой бег.

Мгновение – и я словно телепортировался в неизвестное мне место. Это произошло без какого-либо предупреждения или перехода: только что я стоял в своей кузне, а в следующий миг уже был… где-то ещё. Вокруг меня не было ничего: ни пола, ни стен, ни потолка, ни каких-либо ориентиров. Я парил в бесконечном пространстве, наполненном извивающимся и меняющим свой цвет туманом. С облаками, нет, скорее, это была туманность. Огромная, бескрайняя туманность, состоящая из мириадов мельчайших частиц, которые переливались и мерцали, создавая завораживающую, гипнотическую картину. Туманность не была статичной: она постоянно медленно двигалась, текла, извивалась, словно живое существо, образуя причудливые узоры, спирали и завихрения. Её цвета менялись от насыщенно-красного и алого у самого моего лица до нежно-розового и светло-пурпурного вдали, и все эти оттенки плавно перетекали друг в друга, смешиваясь и создавая новые, невиданные мной ранее цвета. Я протянул руку вперёд, пытаясь коснуться этого тумана, но мои пальцы прошли сквозь него, не ощутив ничего, кроме лёгкого, едва уловимого покалывания и холода, словно я погрузил их в слабый электрический разряд.

Шёпот усиливался. Теперь он звучал не как один голос, а как множество голосов, которые перебивали друг друга, шептали что-то на разные лады, создавая сложную, многоголосую симфонию. Я уже мог различить отдельные интонации: один голос был низким, раскатистым, словно гул далёкого вулкана; другой – высоким и пронзительным, как свист ветра в печной трубе; третий – мягким и убаюкивающим, словно колыбельная песня. Но слов я по-прежнему не понимал: это словно был язык, который существовал задолго до появления людей, эльфов из легенд и дварфов, язык самой стихии, язык огня и творения. Моя цирклетка с дымчатым кварцем, которую я предусмотрительно надел, явно стала тёплой. Тепло было приятным, успокаивающим, и я чувствовал, как она вибрирует на моей голове, словно маленький, но мощный генератор защитного поля. Я понимал, что это она сдерживает основную мощь этого шёпота, что без неё моё сознание, скорее всего, было бы просто раздавлено этим потоком информации. Но даже с её защитой в моих висках появилась небольшая мигрень – тупая, ноющая боль, которая свидетельствовала о том, что мой разум работает на пределе своих возможностей, фильтруя и обрабатывая входящие сигналы.

Туманность вокруг меня продолжала переливаться всеми оттенками красного, алого, розового и пурпурного, и её движение становилось всё более быстрым и хаотичным. Завихрения сгущались, образовывая причудливые формы, которые через мгновение распадались и превращались во что-то другое. В какой-то момент, среди этих постоянно меняющихся завихрений, я словно увидел чей-то хищный взор. Это длилось всего долю секунды, но я успел его разглядеть. Один огромный, пылающий глаз, в котором не было ни зрачков, ни радужки, а только бесконечная, первозданная ярость и сила самой стихии. Он смотрел на меня из самой глубины туманности, пронзая меня насквозь, и в этом взгляде будто было только чистое, незамутнённое пламя, которое существовало само по себе, вне категорий добра и зла. От этого взгляда у меня перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. Я почувствовал себя крошечной песчинкой, стоящей перед лицом огромного, непостижимого космоса, и осознал всю свою ничтожность и одновременно – свою причастность к чему-то гораздо большему, чем я сам. В глазах начало двоится…

В следующий момент видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Яркая вспышка – и я снова увидел себя в кузне. Точнее, не совсем в том же месте, где я был до наваждения: я обнаружил себя в полуметре от верстака, на котором лежала моя алая заготовка. Моё тело словно одеревенело, мышцы не слушались, а в голове стоял звон, как после близкого взрыва. Я попытался сделать шаг вперёд, но не смог пошевелиться: что-то держало меня за плечи мёртвой хваткой. Я скосил глаза и увидел две пары рук: одну – зеленошкурую, а другую – бежевую, шершавую, с въевшейся в поры металлической пылью и следами окалины. За моими плечами стояли, судя по характерному пыхтению и крепости хватки, Гракх и Ург Варг. Их пальцы, толстые и мозолистые, впивались в мои плечи так, словно они удерживали не меня, а взбесившегося буйвола. Я попытался повернуть голову, чтобы разглядеть их лица, но мышцы шеи задеревенели и отозвались тупой болью, будто я проспал всю ночь в неудобной позе. Единственное, что мне удалось – это скосить глаза вниз и увидеть тонкие, но на удивление крепкие девичьи руки, обвившеся вокруг моей талии и сцепившую пальцы в замок где-то в районе моего живота. Скарлетт. Она прижималась ко мне со спины, уткнувшись лбом куда-то между моих лопаток, и я чувствовал, как часто и испуганно бьётся её сердце – этот ритм отдавался в моей спине глухими, тревожными толчками. Её дыхание было прерывистым и тёплым, и я ощущал его даже сквозь ткань моей прожжённой во многих местах рабочей рубахи. От неё пахло лавандой и каким-то едва уловимым, сладковатым ароматом, похожим на запах свежеиспечённого печенья: видимо, она опять помогала Ане на кухне перед тем, как прибежать сюда.

В следующую секунду я почувствовал небольшое, но весьма ощутимое жжение на правой щеке. Это было не просто тепло или покалывание – нет, это было самое настоящее, концентрированное жжение, словно к моему лицу приложили раскалённую добела монету, а затем сразу же убрали. Кожа на скуле пульсировала, и эта пульсация расходилась концентрическими кругами, отдаваясь в виске и в уголке глаза мелкими, неприятными спазмами. Я машинально, ещё не до конца осознавая, что делаю, поднял свою левую руку (ту самую, что ещё минуту назад сжимала орихалковый перстень) и приложил ладонь к горящей щеке. Кожа под моими пальцами была сухой и горячей, и я сразу же нащупал чёткий, немного бугристый отпечаток пятипалой ладони. След был настолько явственным, что, казалось, я мог бы пересчитать каждую фалангу, каждый сустав, каждую крошечную чешуйку, которые оставили свой оттиск на моей коже.

И тут до меня наконец дошло. Мой чешуйчатый подмастерье, Гракх, буквально мгновение назад дал мне звонкую, хлёсткую оплеуху, чтобы привести меня в чувство. И, судя по силе жжения и чёткости отпечатка, он вложил в этот удар значительную долю от своей немаленькой физической силы. Я-таки смог перевести взгляд на него. Гракх стоял слева от меня, всё ещё держа моё плечо своей левой рукой, но его правая ладонь была поднята и замерла в воздухе, готовая в любой момент нанести второй удар. Его лицо выражало сложную смесь эмоций: беспокойство, решимость и, как ни странно, лёгкое сожаление. Его вертикальные зрачки, похожие на два кусочка полированного обсидиана, были расширены и внимательно, изучающе смотрели на меня, пытаясь понять, пришёл ли я в себя или мне требуется дополнительная «стимуляция». Чешуя на его морде, обычно имеющая ровный травянисто-зелёный оттенок, сейчас слегка побледнела у основания челюстей и на кончике носа – верный признак того, что мой обычно невозмутимый ученик изрядно перенервничал. С другой стороны я заметил Ург Варга – который стоял чуть поодаль.

– Ххоззяин, – голос Гракха прозвучал глухо и немного приглушённо, словно сквозь толстый слой ваты, которой были забиты мои уши, – ты меня слышишь? – в его голосе, обычно таком спокойном и невозмутимом, явственно слышались панические нотки.

Он слегка встряхнул меня за плечо, и от этого движения мир вокруг меня на мгновение поплыл и задрожал, словно отражение в потревоженной воде. Я моргнул, пытаясь сфокусировать зрение, и увидел, что прямо передо мной, на верстаке, лежит мой перстень. Я тряхнул головой, будто прогоняя новое наваждение, и наконец смог разлепить пересохшие, словно склеенные изнутри губы, чтобы ответить:

– Да, всё нормально, спасибо…