Текст книги "Великий Кузнец 8 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 5
Грубый слиточек

Небо над хутором затянули низкие, свинцово-серые тучи, гонимые резкими порывами ветра, что заставлял деревянные ставни на окнах жалобно поскрипывать, а голые ветви деревьев – раскачиваться из стороны в сторону, словно они пытались стряхнуть с себя остатки листьев. Где-то вдалеке, над вершинами холмов, окружавших долину, вспыхивали бледные зарницы, но грома слышно не было – гроза обходила нас стороной, лишь цепляя краем своего мрачного покрывала.

Несмотря на погоду, я чувствовал себя превосходно. Предвкушение грызло меня изнутри с самого пробуждения, и я едва заставил себя нормально позавтракать. Аня, заметив моё нетерпение, лишь усмехнулась и пододвинула поближе тарелку с горячей пшённой кашей, щедро сдобренной сливочным маслом и мёдом. Пришлось подчиниться. В конце концов, плавить орихалк на голодный желудок было бы, по меньшей мере, глупо: эта работа обещала высосать из меня все силы, и физические, и магические, так что запастись энергией было необходимо. Кроме того, с утра предстоял выполнить ещё свою обычную работу.

Покончив с завтраком, я вышел во двор. Мои спутники уже ждали меня. Кракх стоял, прислонившись спиной к стене кузни, скрестив руки на груди. Его крие глаза внимательно следили за мной. Ург Варг сидел на корточках возле входа в кузню и методично, с каким-то первобытным спокойствием, точил какую-то будущую деревянную подделку. Мерный, скрежещущий звук разносился по двору, смешиваясь с завываниями ветра. Атль Яш-Ха стоял чуть поодаль, возле сложенных у стены дров, и, задрав голову к небу, словно принюхивался к чему-то, чего не могли уловить обычные люди. Его глаза были прищурены. Скарлетт сидела на деревянной колоде, заменявшей нам скамью, и читала книгу, которую я ей одолжил несколько дней назад: какая-то детская сказка с множеством картинок, она ведь только училась читать. Её бордовые волосы были заплетены в тугую косу, переброшенную через плечо, а на лице застыло выражение сосредоточенности.

– Ну что, начнём? – спросил я, и мой голос прозвучал громче, чем я ожидал.

Зеленокожий ящер молча кивнул и оттолкнулся от стены. Полуорк перестал точить свою подделку и поднялся. Атль Яш-Ха перевёл взгляд с неба на меня и слегка наклонил голову, что, видимо, означало согласие. Скарлетт захлопнула книгу, сунула её под мышку и спрыгнула с колоды, поправив косу.

В кузне было тепло: из-за камня печи и горн не успевали остывать до конца даже за всю ночь, а теперь, когда Гракх с Ург Варгом подкинули углей с древесиной и по моей команде принялись раздувать меха, их недра быстро набрали жар, засияв оранжевым и алым. Скарлетт помогала таскать всякие не слишком тяжелые мешки с коробками, а также прибиралась в лавке, где хозяйничал синекожий ящер, в ожидании первых клиентов. В общем, началась типичная утренняя работа.

…

После обеда я подошёл к одной из двух печей и заглянул внутрь. Пламя плясало над углями, и его отблески играли на моём лице, на бронзовой диадеме с раухтопазом, которую я водрузил на голову перед самым выходом из дома.

Дым внутри раухтопаза все также медленно перетекал из одной грани в другую. Это была защита: слабая, всего лишь «+1» к защите души, как я мысленно её оценил, но она была.

– Ну что, друзья мои, приступим к главному блюду сегодняшнего дня, – пробормотал я, скорее для себя, чем для них, и кивнул Гракху.

Тот понял меня без слов. Он отложил мешок с углем, что частично недавно опустошил, в сторону, подошёл к деревянному ящику, что стоял у дальней стены, и, поднатужившись, поднял его. Ящик был тяжёлым: в нём лежали отборные куски орихалковой руды, которые я вчера специально отобрал для первой плавки. Всего я взял около сорока килограммов: тридцать крупных камней, каждый размером с мой кулак, и несколько поменьше, с грецкий орех. Их алые прожилки, пронизывающие серую, неприглядную породу, тускло мерцали в кузни, словно тлеющие угли, и, глядя на них, я чувствовал, как в груди у меня разгорается азарт.

Гракх поставил ящик на каменный пол рядом с печью. Ург Варг подошёл поближе и заглянул внутрь. Его ноздри раздувались, втягивая запах руды: металлический, резкий, с какой-то едва уловимой сладковатой ноткой, которую я раньше не замечал.

– Пахнет странно, – заметил он, и его голос, низкий и глуховатый, прозвучал неожиданно громко в тишине кузни. – Как будто… гарью, но не обычной. И чем-то сладким. Как палёный мёд.

Я кивнул, соглашаясь. Я и сам чувствовал этот запах: резкий, металлический, с какой-то едва уловимой сладковатой ноткой, похожей на запах горелого сахара или патоки. В книгах, которые я читал в Библиотеке Висячих Садов, упоминалось, что орихалк при нагревании издаёт специфический аромат, но я не ожидал, что он будет настолько… аппетитным.

Я взял в руки один из камней, тот, что был побольше. Он был тяжёлым, гораздо тяжелее, чем можно было ожидать от куска породы такого размера, и на ощупь – холодным, несмотря на жар, идущий от печи. Его поверхность была шершавой, неровной, и алые прожилки, пронизывающие его, казались почти живыми: они то тускнели, то разгорались ярче в такт каким-то своим, внутренним ритмам, и, приглядевшись, я мог поклясться, что вижу, как по ним пробегают крошечные, едва заметные искорки. Я провёл пальцем по одной из прожилок, и кончик пальца слегка кольнуло, словно я прикоснулся к слабому электрическому разряду.

Я аккуратно положил камень в тигель: массивную, толстостенную чашу из огнеупорной глины, которую я специально изготовил для этой цели. Тигель был укреплён моим даром, так как я сомневался, что он выдержит температуры, необходимые для плавления орихалка. Впрочем, выбора у меня не было.

– Давайте, – скомандовал я. – Поддайте жару.

Ящер и полуорк налегли на меха. Огромные кожаные мехи, прикреплённые к печи, заскрипели, застонали, и в горнило устремился мощный поток воздуха. Угли в печи вспыхнули с новой силой, загудели, засияли ослепительно-белым светом, и жар, ударивший мне в лицо, был таким сильным, что я невольно отшатнулся. Атль Яш-Ха, заглянувший из любопытства в кузню и стоявший чуть поодаль, пощурился от этого жара и сделал шаг назад к двери ведшей в лавку.

Я стоял перед печью, вглядываясь в тигель. Прошло десять минут, двадцать, полчаса. Камень внутри тигля лежал неподвижно, и его алые прожилки, казалось, стали ещё ярче, словно он впитывал в себя жар, но не плавился. Я чувствовал, как внутри меня нарастает разочарование, смешанное с упрямством.

– Ещё! – крикнул я, перекрывая гул пламени. – Больше угля!

Гракх, который уже скинул свою кожаную безрукавку и остался в одной набедренной повязке, его мускулистое тело блестело изумрудно-медным, и он бросился к куче угля, и начал подбрасывать его в печь. Его движения были резкими, порывистыми, но точными: он хватал уголь лопатой, и кидал прямо в печь не боясь обжечься (его тело, покрытое чешуёй, была гораздо прочнее человеческой кожи и устойчивее к жару). Ург Варг, чьё лицо раскраснелось от натуги, продолжал качать меха, и его мышцы на руках вздувались буграми. Скарлетт, стоявшая в стороне, внимательно наблюдала за процессом, и в её глазах сейчас горел живой интерес.

Прошёл ещё час. Тигель раскалился докрасна, его стенки начали светиться алым, а затем и жёлтым светом, и я видел, как по ним пробегают крошечные трещинки. Ещё немного, и он просто треснет, не выдержав напряжения. Но орихалк внутри него оставался твёрдым. Он даже не начал размягчаться. Его прожилки сияли, как раскалённые добела угли, но сам камень, сама его суть, отказывалась поддаваться.

Может быть, магистр Лорвин Аурелиан был прав, и для этого действительно нужна печь из вулканического базальта или магия огня на уровне магистра? Но у меня не было ни того, ни другого. У меня были только мои руки, моя воля и мои артефакты. И я не собирался сдаваться.

– Отойдите все от печи! – скомандовал я, и мой голос прозвучал жёстко, не терпя возражений. – Дальше я сам.

Мои спутники переглянулись. Ург Варг открыл было рот, чтобы возразить, но, встретив мой взгляд, осёкся и молча отошёл в сторону. Гракх недовольно рыкнул, но тоже подчинился. Атль Яш-Ха беззвучно отступил ещё на шаг назад, оказавшись уже за дверью. Скарлетт просто продолжала молча наблюдать.

Я подошёл к верстаку, на котором лежали мои вещи. Бронзовая кольчуга, тяжёлая и надёжная, была аккуратно сложена. Я поднял её надел. Каждое звено, каждое кольцо этой кольчуги было сделано мной, и я знал её, как самого себя. Она была заряжена маной до предела, и я чувствовал, как сила, заключённая в ней, пульсирует, словно второе сердце, в такт моему собственному пульсу. Она давала мне почти шесть тысяч единиц маны. И сейчас я собирался использовать каждую каплю этой силы.

Кольчуга легла на плечи привычной тяжестью. Я поправил её, чтобы она сидела удобно, и застегнул ремни. Затем я взял со стола широкий кожаный пояс, на котором в ножнах висел мой меч – «Клинок Агнбера Mk. II». Я застегнул пояс на талии и положил ладонь на рукоять меча. Сталь клинка, холодная и гладкая, казалось, отозвалась на моё прикосновение лёгкой вибрацией. Этот меч был не просто оружием: это был артефакт, проводник моей воли, и я знал, что он усилит мою магию. Наручи на сопротивление жару я также давно одел.

Затем я взял в руки «Кузнечный Жезл Мк. III». Его тяжесть была привычной и успокаивающей. Я сжал его в правой руке, чувствуя, как сила, заключённая в нём, отзывается на моё прикосновение. И, наконец, я взял в левую руку «Молот Ваятеля» и поставил его перед собой.

Вооружённый и экипированный, я повернулся к печи. Пламя в ней ревело, и тигель раскалился добела. Я чувствовал, как жар исходит от него волнами, искажая воздух, заставляя его дрожать. Я глубоко вздохнул, собираясь с силами, и закрыл глаза.

Вся моя магия, всё, что у меня было, хлынуло в мои артефакты. Я чувствовал, как сила, заключённая в кольчуге, в перстнях, в самом клинке Агнбера, в посохе в молоте, перетекает из друг друга и после соединяется моей волей в единый кулак. И я направил всю эту мощь на содержимое держащегося из последних сил глиняного тигля. С другой стороны, я пробовал слегка, нежно охладить сам тигель, а точнее не дать ему еще больше разогреться.

Это была гонка на выживание: я пытался расплавить камень быстрее, чем тигель развалится на куски, и быстрее, чем моя мана иссякнет до нуля.

И в какой-то момент, когда я уже начал чувствовать, как силы покидают меня, а резерв маны в кольчуге стремительно приближается к половине, камень дрогнул.

Это было почти незаметно: лёгкое колебание поверхности, словно по ней пробежала рябь. Но я заметил. Я почувствовал это не столько глазами, сколько всем своим существом, каждым нервом, каждым магическим чувствилищем, которые у меня были. Орихалк сопротивлялся. Он не хотел плавиться. Металл цеплялся за свою форму с упорством, которое я не встречал ни в одном другом материале. Но я давил, я давил на него всей своей волей, всей своей магией, всей своей яростью и упрямством, которые накопились во мне за это долгое время. Я представил себе, как моя сила вгрызается в его кристаллическую решётку, разрывает связи между атомами, заставляет их двигаться быстрее, быстрее, ещё быстрее, пока они не начнут течь, как река.

И он сдался.

В тот момент, когда первый кусок орихалка наконец поддался, я услышал звук. Это был не физический звук: он прозвучал не в ушах, а где-то глубоко в сознании, на границе между слухом и чистой интуицией. Пораженческий вскрик могучего зверя. Глухой, утробный рёв, полный боли, ярости и унижения, который, казалось, эхом прокатился по всей кузне, заставив задрожать пламя в печи и мелкую пыль на верстаке. Это был звук погибели, звук капитуляции, и он был настолько реальным, настолько осязаемым, что я на мгновение замер, ожидая увидеть перед собой разъярённого дракона или демона. Но вокруг был только жар, только пламя и только камень, который наконец-то начал терять свою форму. Мои же товарищи вокруг будто ничего и не слышали, словно я тут один сошел с ума.

Одновременно с этим криком я почувствовал давление в области висков: тупое, пульсирующее, словно кто-то сжал мою голову в тисках и медленно, методично закручивал винты. Это было неприятно, даже болезненно, и на мгновение перед глазами у меня всё поплыло, а в ушах зазвенело. Диадема с раухтопазом на моей голове слегка нагрелась, и я почувствовал, как она впитывает в себя какую-то тёмную, враждебную энергию, которая, по-видимому, исходила от орихалка в момент его «смерти». Защита души работала. Без неё, подумал я с запоздалым страхом, этот ментальный удар мог бы быть гораздо, гораздо сильнее. Возможно, он даже мог бы повредить мой разум или нанести серьёзную травму моей магической сущности, самой душе. Я мысленно поблагодарил себя за предусмотрительность и сделал заметку на будущее: при работе с орихалком защита души не роскошь, а суровая необходимость.

Но мне было всё равно. Боль, давление, крик – всё это отошло на второй план, потому что главное свершилось. Первый камешек поддался. Я видел, как его очертания начали расплываться, как острые грани округлились, как твёрдая поверхность стала глянцевой, а затем и вовсе потеряла форму, превращаясь в вязкую, густую жидкость. Это было похоже на то, как тает лёд под лучами весеннего солнца, только величественнее.

И эта жидкость была прекрасна. Орихалк в расплавленном состоянии напоминал расплавленную медь – тот же характерный красновато-оранжевый оттенок, та же густая, маслянистая консистенция. Но если медь в расплаве имеет цвет спелого апельсина или осеннего заката, то орихалк был другим. Его цвет был более глубоким, более насыщенным, с явным уклоном в алый, почти кровавый спектр. Он светился изнутри, словно в нём всё ещё горел тот самый внутренний огонь, который я видел в его прожилках, и это свечение было не просто отражением жара печи: оно было его собственным, живым, пульсирующим. Казалось, что смотришь не на расплавленный металл, а на сгусток чистой, жидкой энергии, на кровь самой земли, которая наконец-то вырвалась на свободу. По его поверхности пробегали крошечные искорки (золотые, алые, иногда даже голубоватые) и они танцевали, сливались друг с другом и снова разделялись, создавая завораживающий, гипнотический узор.

Вместе с орихалком, потеряв покровительство своего сюзерена, плавилась и пустая порода, которая его окружала. Она превращалась в мутный, серовато-бурый шлак, который плавал на поверхности расплавленного металла, словно грязная пена на поверхности благородного вина. Этот шлак был лёгким, пористым и совершенно бесполезным: по сути, это были окислы и силикаты, которые природа сплавила с орихалком, и теперь моя задача была отделить зёрна от плевел.

Я уменьшил поток маны, позволяя металлу немного остыть, но не настолько, чтобы он затвердел. Шлак, будучи более лёгким скапливался на поверхности, а «Кровь Богов» в это время стекала на самое дно. Я аккуратно, используя оба своих артефакта, подцепил эту корку и снял её, словно пенку с молока своей магией. Под ней остался чистый, сияющий расплав.

Затем я осторожно, стараясь не расплескать ни капли, перелил его в заранее подготовленную мной изложницу. Я выбрал для этого самую маленькую форму, которую у меня была: она представляла собой прямоугольное углубление в куске плотного, огнеупорного кирпича (одного из тех, что я недавно заготовил), тщательно отшлифованное и покрытое тонким слоем специальной глиняной обмазки, смешанной с костяной золой, чтобы металл не прикипел к стенкам. Изложница была размером чуть меньше моего большого пальца.

Металл выливался медленно, неохотно, словно не желая покидать тигель. Он был густым, как сироп, и каждая капля, падая в форму, шипела и искрила. Я видел, как он заполняет углубление, как его поверхность, соприкасаясь с относительно холодным кирпичом, начинает быстро темнеть, теряя своё внутреннее свечение. От него поднимался лёгкий, почти прозрачный дымок, и в воздухе разлился уже знакомый мне запах горелого сахара, но теперь к нему примешивался ещё какой-то новый, незнакомый аромат – запах металла, запах силы.

Когда последняя капля упала в форму, я обессиленно опустил жезл и молот. Мои руки дрожали от напряжения, спина ныла, а голова гудела так, словно по ней только что от души приложились дубиной. Кольчуга, которая до этого излучала тепло и силу, теперь казалась холодной и безжизненной: её заряд был практически полностью исчерпан. Я чувствовал себя выжатым, как лимон, и опустошённым, как старый кошель в конце загульной ночи.

Я тут же употребил зелье восстановлена духа (одно из новой партии), стянул с головы диадему и положил её на верстак. Она всё ещё была тёплой. Я взял тряпку, смочил её в ведре с водой и протёр лицо, смывая пот и копоть. Сделав несколько глубоких вдохов, я подошёл к изложнице.

Металл уже застыл. Я аккуратно, стараясь не обжечься (хотя наручи на сопротивление жару всё ещё были на мне), перевернул кирпич и вытряхнул содержимое на ладонь, предварительно подстелив кусок кожи.

Это было оно. Мой первый самородок орихалка. Крошечный слиточек неправильной, слегка вытянутой формы, весом около двадцати граммов на мой прикид. На вид он был совсем не похож на тот сияющий расплав, который я видел минуту назад. В остывшем состоянии орихалк имел цвет тёмной, почти чёрной бронзы, но с ярко выраженным красноватым отливом, который проявлялся, когда на него падал свет. Как я понял, это значило, что в нем до сих пор осталось много примесей и по хорошему его надо ещё разок переплавить. Но это уже, пожалуй, не сегодня. Он был тяжёлым, очень тяжёлым для своего размера, и холодным, но этот холод был каким-то… другим. Не просто отсутствием тепла, а активным, живым холодом, который, казалось, проникал сквозь кожу и касался чего-то глубоко внутри.

Я положил его на весы. Двадцать граммов. Из двух килограммов отборной руды. Двадцать жалких граммов, а если сделать чистый образец, то будут все десять. Я вздохнул и покачал головой, чувствуя, как внутри меня борются два чувства: глубокое разочарование и не менее глубокое удовлетворение.

Разочарование было понятным. Я потратил почти весь кольчуги, что, по моим домыслам, где-то равна по запасу маны архимагам, истощил себя морально и физически, рисковал целостностью своего разума, а в результате получил крохотный кусочек металла, которого не хватит даже на то, чтобы сделать напальчник для мизинца, не говоря уже о каком-то полноценном оружии или инструменте (ну, на перстень или пару колец должно хватить).

Но с другой стороны, удовлетворение тоже было вполне оправданным. Я сделал это. Я, простой мальчик из Зорени смог расплавить настоящий орихалк. Я доказал самому себе, что это возможно. Что мой метод, пусть и грубый, пусть и неэффективный, но работает. И это наполняло меня гордостью.

Я взял слиточек двумя пальцами и поднёс его к свету масляной лампы. Красноватый отлив заиграл на его поверхности, и мне показалось, что внутри металла всё ещё танцуют крошечные, едва заметные искорки. Он был прекрасен. Он ещё не был совершенен, но он был моим: первым из многих, как я надеялся.

– Значит, это и есть орихалк, – прошептал я, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-либо ещё. – Легендарный металл богов и героев. И он у меня в руках.

Я ещё раз взвесил его на ладони, чувствуя его неестественную тяжесть. Всего двадцать граммов из двух килограммов руды. Это означало, что содержание чистого металла в породе было около половины процента. Что же, это разочаровывало, но не сильно. Это всего лишь значило, что даже те отборные камни, которые я так тщательно выбирал вчера, всё равно были лишь бедными рудами.

Я начал прикидывать в уме. Если я прав, и моя теория о классификации руды верна, то богатые руды, те самые, что с густыми, яркими прожилками и насыщенным свечением, давали бы, наверное, около ста граммов чистого металла с двух килограммов. Средние, с более тонкими и бледными прожилками, давали бы, скажем, граммов пятьдесят. А та общая куча, куда я скидывал все камни с хотя бы малейшими признаками орихалка, но которые казались мне совсем уж бедными, давала бы, наверное, граммов пять от силы, а то и меньше. Это означало, что для того, чтобы накопить хотя бы на один нормальный слиток весом в килограмм, мне нужно переработать двести килограммов «отборной» руды с моей пещеры. И это только для одного килограмма, и только при условии, что я буду использовать самую богатую из имеющихся у меня каменюк. Если же брать в переработку всё подряд, то объём возрастал в полтора-два раза.

Перспектива, прямо скажем, пугала.

Но потом я вспомнил кое-что, что заставило меня широко улыбнуться. Орихалк, или один из видом мифрила, ценился на стократный вес чистейшего золота, а то и больше. Сто к одному!

Я снова посмотрел на свой крошечный слиточек. Десять граммов орихалка. Умножаем на сто. Получаем килограмм золота.

«Килограмм золота, творец меня раздери! За этот малюсенький кусочек металла, который даже не покрывает и пол моей ладони, можно купить целый килограмм чистого золота как минимум! А килограмм золота – это примерно сто золотых монет стандарта Королевства Серебряных Шпилей, если я правильно помнил весовые стандарты. Сто двадцать пять золотых! А если учитывать пробу, то и все двести золотых! За одну, пусть и выматывающую, плавку! Это было… это было просто фантастически».

Это было больше, чем я зарабатываю за три-пять месяцев упорной работы в кузне, продавая свои бронзовые временные артефакты, даже учитывая и обычные заказы до кучи, и, наоборот, не учитывая все расходы на жизнь, ингредиенты и ресурсы…

Главное решить вопрос с выплавкой, я же не могу каждый раз тратить весь заряд кольчуги, чтобы получить крохотный слиточек в десять грамм? Мои зачарованные печи спокойно разогревались где-то до тысяча и шести сотен градусов, тысяча семисот, если поднапрячься. И этого было мало. А значит, похоже мне надо ваять новую печь…

Грубый грязный слиток орихалка в двадцать грамм.