Текст книги "Великий Кузнец 8 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 15
Ослик I

День выдался на удивление тёплым для конца осени: лёгкий ветерок, гулявший между деревьями, скорее ласкал, чем холодил. Я стоял во дворе, задрав голову к небу и наблюдая, как плотники ловко орудуют молотками на стропилах новой мастерской. Дело спорилось: каркас крыши уже обрёл законченные очертания, и теперь Тимоха со своими ребятами настилали обрешётку, готовя основание для кровельного материала. Стук молотков разносился по всему хутору размеренным, почти музыкальным ритмом (тук-тук-тук, пауза, тук-тук-тук), и я на мгновение поймал себя на мысли, что этот звук действует на меня успокаивающе. Наверное, так и должно быть с кузнецом: стук металла о металл или дерево становится чем-то вроде колыбельной для души.

Впрочем, стоять без дела и просто смотреть, как работают другие, было не в моём характере. Мысль, которая уже несколько дней вертелась у меня в голове, сегодня окончательно созрела и требовала воплощения. Ослик. Нам нужен был ослик. После того памятного похода за орихалковой рудой, когда мы вчетвером тащили на своих спинах по тридцать-шестьдесят килограммов и едва доползли до дома к ночи, я твёрдо решил, что подобное издевательство над собственным организмом больше не повторится. Тележка и тягловая скотина – вот что было необходимо нашему растущему хозяйству как воздух. Буря, наша кобыла, прекрасно справлялась с повозкой на относительно ровных дорогах, но для лесных троп, каменистых осыпей и узких пещерных лазов требовалось что-то более компактное, неприхотливое и выносливое. Что-то, что не запнется об корягу, пролезет по узким лесным тропам и не потребует отборного овса три раза в день.

– Аня! Сергей! – крикнул я, отворачиваясь от стройки. – Собирайтесь, едем за покупками!

Аня выглянула из дома, вытирая руки о передник. Её светло-русые волосы, как обычно, были собраны в тугой пучок на затылке, но несколько непослушных прядей уже выбились и обрамляли лицо мягкими завитками. На левой щеке у неё красовалось небольшое мучное пятно: видимо, как раз учила и помогала Скарлетт с выпечкой. Услышав про покупки, она оживилась: Аня вообще любила выбираться с хутора, особенно когда поездка сулила что-то новое и полезное для хозяйства. Сергей, который до этого дремал в тени старой яблони, приоткрыл один глаз, зевнул и неспешно поднялся, всем своим видом показывая, что он, как всегда, готов сопровождать нас куда угодно, хоть в саму Бездну.

Через полчаса мы уже катили по лесной дороге в сторону Аргониса. Буря бежала резво, явно радуясь возможности размять ноги после нескольких дней относительного безделья. Повозка привычно поскрипывала на ухабах, а я, сидя на облучке, размышлял вслух:

– К Макару Трофимовичу скоро прибудем. У него на ферме как раз должны быть ослики: я ещё в прошлый раз приметил пару голов, когда мы свиней покупали. Помните? Там загон был слева от свинарника, как раз за курятником.

Сергей, сидевший позади, издал одобрительное ворчание. Людоволк вообще не любил лишних слов, но в его ворчании я уже научился различать десятки оттенков: это было явно ворчание-согласие. Аня, устроившаяся рядом со мной на облучке, поправила корзинку с гостинцами, которую мы взяли с собой, отправляясь к Макару: неудобно же являться в дом с пустыми руками, особенно к людям, которые уже стали почти что друзьями.

– Может, и тележку с сумками заодно присмотрим? – предложила она, щурясь от дневных лучей. – У ослика-то своя упряжь должна быть, не с лошадиной же на него переделывать.

– Обязательно, – кивнул я. – Без тележки он нам только половину пользы принесёт. Я слышал, на сельском рынке у западных стен как раз продают всякую скотинную амуницию. Заедем после фермы, время ещё будет.

Дорога до фермы Макара Трофимовича заняла около часа. Мы миновали уже знакомый поворот у старого дуба с расщеплённой молнией верхушкой, проехали вдоль поля, где сейчас колосилась озимая рожь, и вскоре увидели знакомый плетень, за которым раскинулось хозяйство старого фермера. Ранчо Макара было одним из тех мест, где всё дышало основательностью и порядком: крепкий дом из потемневших от времени брёвен, просторный скотный двор, добротные сараи и амбары, крытые новой соломой, и неизменный петух на заборе: тот самый, наглый рыжий горлопан, который в прошлый раз пытался атаковать мои сапоги. Сегодня он, впрочем, ограничился лишь подозрительным взглядом и демонстративным кукареканьем.

«Неужели это всё из-за того, что я тоже рыжий?» – подумалось мне.

Не успела наша повозка остановиться у ворот, как навстречу нам уже высыпала целая процессия. Впереди, как и в прошлый раз, бежала детвора: трое младших ребятишек Макара, босоногих, чумазых и невероятно громких. За ними, вытирая руки о фартук, вышла его жена, Марфа Тимофеевна – дородная, румяная женщина с добрым, располагающим к себе лицом и таким количеством веснушек на щеках, что они сливались в сплошное золотистое облако. Следом показался и сам хозяин – Макар Трофимович, коренастый мужик лет сорока с обветренным лицом, седыми висками и вечным прищуром глаз, который бывает у тех, кто всю жизнь провёл под открытым небом. За его спиной маячил старший сын, Петруха – крепкий парень лет двадцати, унаследовавший от отца широкую кость и неторопливую, основательную манеру двигаться.

– Яр! Аня! – Макар приветственно вскинул руку, и его лицо расплылось в широкой улыбке, от которой в уголках глаз собрались глубокие лучики-морщинки. – Вот так гости! Марфа только что вас вспоминала. А вы – вот они, лёгкие на помине!

Он подошёл к повозке и по-свойски пожал мне руку: крепко, но без показного усердия, как пожимают руку старому знакомому, которого уважают, но уже не считают чужим человеком. Марфа Тимофеевна тем временем уже обнимала Аню за плечи, приговаривая что-то о том, какая та бледненькая и не пора ли ей снова отведать домашней сметанки, а детвора, обступив Сергея, с восторженным визгом разглядывала людоволка. Сергей, надо отдать ему должное, держался с истинно звериным достоинством: сидел неподвижно, позволяя ребятне трогать свою серую шерсть (самые смелые уже гладили его по загривку), и только уши его слегка подрагивали, выдавая некоторую неловкость от столь пристального внимания.

– Ну, хватит, хватит! – прикрикнула на детей Марфа. – Дайте гостям продохнуть! Марш по своим делам, потом наобнимаетесь!

Дети нехотя, но без особого разочарования разбежались кто куда – видимо, у них и без нас хватало важных занятий: кормить кур, гонять гусей или искать лягушек в пруду за огородом. Марфа тем временем уже тянула нас к дому.

– Идёмте, идёмте! Чай как раз поспел, самовар с утра пыхтит! А у меня и баранки свежие – утром пекла, ещё тёплые небось!

Дом Макара внутри был таким же основательным и уютным, как и снаружи. Большая горница, служившая одновременно кухней и гостиной (прямо как у нас, только ещё больше и просторнее), была выдержана в тёплых, янтарных тонах: стены из гладко отёсанных брёвен, почерневших от времени и печного дыма, потолочные балки с развешанными на них пучками сушёных трав, широкий дубовый стол в центре, за которым могло бы уместиться человек двенадцать. В углу, на особой подставке, стоял старый ткацкий станок Марфы: сейчас, правда, зачехлённый, потому что дневная работа была уже закончена. У дальней стены возвышалась большая печь, облицованная изразцами с незамысловатым растительным узором: голубые васильки и красные маки на белом фоне. От печи шло ровное, сухое тепло, и весь дом был пропитан запахами, от которых у меня немедленно засосало под ложечкой: свежий хлеб, печёные яблоки с корицей, сушёные травы и что-то ещё, неуловимо домашнее, чему я не знал названия, но что сразу напоминало о детстве.

Нас усадили за стол. Марфа, хлопоча вокруг, выставила пузатый медный самовар, начищенный до такого блеска, что в его боку можно было видеть собственное отражение, и большое блюдо с баранками: румяными, поджаристыми, обсыпанными крупной солью и тмином. Рядом появилась плошка с густой сметаной, горшочек мёда и тарелка с ломтями домашнего сыра. Чай Марфа заваривала сама: с мятой, смородиновым листом и какой-то своей, секретной травкой, от которой напиток приобретал тонкий, чуть пряный аромат.

Первые несколько минут прошли в традиционном (на сей раз полноценном) знакомстве и обмене новостями. Макар удивился узнав, что у меня есть своя кузня и я уже настоящий признанный мастер в свои юные годы, расспрашивал о житье-бытье на хуторе, о том, как продвигается строительство новой мастерской, и я отвечал подробно, не скрывая ни успехов, ни мелких трудностей. В один момент Макар оживился и, хитро прищурившись, спросил:

– А что, Яр, как там наши Чёрные Лохмачи поживают? Прижились? Не болеют?

Я вспомнил пару юных поросят, которых мы купили у него в прошлый раз: двух крепких, угольно-чёрных подсвинков с невероятно густой, почти медвежьей щетиной (самку и самца). Я усмехнулся, вспомнив, как эти двое на днях устроили форменный переполох в свинарнике, опрокинув корыто с пойлом и с визгом гоняясь друг за другом по загону, пока Скарлетт, красная от возмущения, пыталась навести порядок с помощью метлы и отборных хобгоблинских ругательств.

«И где только она успела всему этому набраться? Дети…»

– Отлично поживают, Макар Трофимович, – ответил я, отхлёбывая чай. – Растут как на дрожжах. Хавают в три горла, спят вповалку, на днях корыто перевернули. Скарлетт, наша юная помощница, их чуть метлой не отходила, а так: хорошие свиньи, справные. К новому дому привыкли быстро.

Макар удовлетворённо кивнул, поглаживая усы, а Петруха, сидевший рядом с отцом, ухмыльнулся в кружку.

Пока мы говорили о делах, Аня, как и положено воспитанной девушке, не встревала в мужской разговор, а тихонько беседовала с Марфой. Я краем уха слышал, как она расспрашивает хозяйку о рецепте тех самых баранок, что стояли на столе, и Марфа, явно польщённая интересом, охотно делилась секретами:

– Главное, девонька, тесто на опаре ставить, да не на простой, а на сливочной, – наставляла она, оживлённо жестикулируя. – И тмин не жалеть, тмин тут всему голова. А соль – крупную, морскую, не эту мелочь, что в лавке продают. Я у Ганса-торговца беру, он с севера привозит, с самого Солёного Архипелага. Дороговато, конечно, но оно того стоит, уж поверь моему слову…

Аня слушала, кивая, и в её глазах горел тот самый огонёк, который появлялся всякий раз, когда она узнавала что-то новое, что можно будет применить в нашем хозяйстве. Я мысленно усмехнулся: можно было не сомневаться, что через неделю-другую у нас на столе появятся точно такие же баранки, а может, и ещё лучше.

Наконец, когда чай был выпит, а баранки почти полностью исчезли с блюда, я решил, что пора переходить к делу, ради которого мы, собственно, и приехали.

– Макар Трофимович, – начал я, отставляя кружку. – У нас к вам, собственно, дело есть. Мы тут не просто так заехали, чаи гонять. Нужен нам ослик.

– Ослик? – Макар удивлённо поднял бровь, но тут же понимающе кивнул. – А, ну да, ну да. Хозяйство-то у вас растёт, небось уже и грузы возить надо?

– Именно, – подтвердил я. – У нас недавно случай был: ходили в лес за всяким, вчетвером тащили на себе, еле доползли до дома. А ведь это не последний такой поход, сам понимаешь. Лошадь с телегой по лесным тропам не везде пройдёт, а ослик – самое то. Он и компактный, и выносливый, и неприхотливый. Нам бы такого, чтобы молодой, здоровый, крепкий. Чтобы тяжести таскал через лес и не жаловался.

– И в пещеры чтобы не боялся заходить, – добавила Аня, которая уже закончила разговор с Марфой и теперь внимательно слушала нашу беседу.

Макар задумчиво пожевал губу, потом переглянулся с Петрухой и хлопнул ладонью по столу.

– Ну, это мы мигом! Петруха.

Петруха понимающе кивнул отцу и поднялся со скамьи: неспешно, с той основательной неторопливостью, которая выдавала в нём человека, привыкшего к ежедневной работе с животными и знающего, что спешка в таких делах только вредит. Он был чуть выше отца, но такой же кряжистый и ширококостный, с руками, которые казались слишком большими для его возраста: ладони, как две небольшие лопаты, с въевшейся в складки кожи тёмной пыльцой (не то от земли, не то от зерна), и пальцами, способными без труда пережать упрямую вожжу или удержать брыкающегося жеребёнка. Одет Петруха был по-простому, по-деревенски: холщовая рубаха с закатанными по локоть рукавами, открывавшая жилистые предплечья с выцветшими волосками, простые штаны из грубой некрашеной шерсти, заправленные в стоптанные сапоги, и неизменный поясной ремень с медной пряжкой, на котором висел небольшой нож в кожаных ножнах.

– Ну, пойдёмте, – прогудел он низким, чуть сипловатым голосом. – Я вам таких осликов покажу…

Глава 16
Ослик II

Мы вышли из дома вслед за Петрухой. Где-то вдалеке мычала корова: протяжно, требовательно, явно напоминая, что время дойки приближается. Петруха повёл нас в обход скотного двора, туда, где за свинарником располагался отдельный загон для ослов. Загон этот был невелик, но хорошо обустроен: крепкая изгородь из берёзовых жердей, навес от дождя и прямых лучей, большая поилка, выдолбленная из цельного ствола, и кормушка, в которой ещё виднелись остатки сена. В загоне находилось четверо осликов: все разной масти и возраста, и все, едва завидев нас, навострили уши и повернули головы к новым посетителям с тем особым выражением настороженного любопытства, которое свойственно всем ослам без исключения.

Первый ослик, ближайший к изгороди, был пожилой, пепельно-серый, с седыми подпалинами вокруг ноздрей и глаз, и смотрел на нас с мудрым, чуть презрительным прищуром, словно говоря: «Ну-ну, идите, глазейте, всё равно ничего умнее меня здесь нет». Он был явно не в том возрасте, чтобы начинать новую карьеру грузового животного. Второй – молодая ослица светло-коричневой масти с белым пятном на лбу в форме полумесяца: она нервно перебирала ногами и косилась на нас подозрительно, раздувая ноздри. Петруха махнул на неё рукой:

– Эту не берите. Она с норовом. В прошлом месяце нашего батрака лягнула так, что он неделю хромал. Молодая, горячая, ей бы ещё объездки да выучки.

Третий ослик был совсем юный, почти жеребёнок: длинноногий, неуклюжий, с пушистой, ещё детской шёрсткой и смешными большими ушами, которые казались ему слегка великоваты. Он смотрел на нас с непосредственным детским любопытством и уже тянулся мордой к изгороди в надежде на угощение.

– А этот? – спросил я, кивая на него.

– Этот хорош, но молод ещё, – покачал головой Петруха. – Ему только год. Для серьёзной работы рановато, спина не окрепла, кости мягкие. Года через два из него отличный осёл выйдет, а пока – только баловство одно.

И тут я увидел его. Четвёртый ослик стоял чуть поодаль, в тени навеса, и в отличие от своих собратьев не проявлял к нам никакого суетного интереса. Он спокойно жевал пучок сена, методично двигая челюстями, и лишь изредка поглядывал в нашу сторону тёмными, влажными глазами, в которых читалось не любопытство и не подозрение, а скорее спокойная, взвешенная оценка происходящего. Это был молодой самец (Петруха потом сказал, что ему около трёх лет, самый расцвет для рабочего осла): крепкий, ладно скроенный, с хорошей мускулатурой под гладкой серой шкурой мышиного оттенка. Поперёк спины у него шла характерная тёмная полоса. Вдоль хребта эта полоса пересекалась с другой, идущей через плечи, образуя отчётливый тёмный крест на сером фоне – примета, которую старые конюхи считали знаком особой выносливости и доброго нрава.

Копыта у него были аккуратные, твёрдые, без трещин и сколов: видно было, что животное содержали в порядке и не гоняли по камням без нужды. Грива стояла торчком, короткая и жёсткая, как у всех ослов, а хвост с пушистой кисточкой на конце лениво отмахивался от немногочисленных мух. Но больше всего меня привлекли его глаза: большие, тёмно-карие, почти чёрные, с длинными ресницами, в которых светилось какое-то особенное, почти человеческое выражение. Он не выглядел глупым или упрямым. Он выглядел думающим.

– Вот этот, – сказал Петруха, заметив мой взгляд, и в его голосе прозвучало одобрение. – Угадали, значит. Лучший экземпляр из всего помёта. Три года, самец, здоров как бык. Мать у него – наша старая Марта, она пятнадцать лет на ферме отработала и ни разу не захромала, ни разу не заболела. Отец – осёл с фермы Ганса, тоже породистый, выносливый, характер нордический. Так что этот парень – хороших кровей, это сразу видно.

Он отворил калитку загона и вошёл внутрь. Остальные ослы немедленно оживились: серая ослица фыркнула и попятилась, жеребёнок запрыгал, пытаясь привлечь внимание, старый осёл презрительно отвернулся. А наш избранник просто перестал жевать и спокойно посмотрел на Петруху, словно ожидая, что ему скажут.

– Ну, иди сюда, хороший, – Петруха протянул руку и похлопал осла по шее.

Тот принял ласку благосклонно, даже чуть наклонил голову набок, подставляя то место за ухом, которое у всех ослов является особенно чувствительным.

– Видите? Не дёргается, не лягается. Умный парень, да и здоровье я вам гарантирую. Зубы проверяли – все в порядке. Копыта тоже. Ест всё: сено, солому, траву, овощи какие дадите. В еде неприхотлив, это у них семейное.

– Как зовут-то его? – спросила Аня, которая уже протиснулась ближе к изгороди и с явным восхищением разглядывала животное.

Она вообще любила всякую живность, и я видел, что ослик ей пришёлся по душе.

– Да никак не зовём, – пожал плечами Петруха. – Мы ж их не для души держим, а для дела. «Эй, ты», «иди сюда» – вот и все имена. Но если хотите – назовите сами. Осёл – он как собака: если с ним по-хорошему, имя запомнит быстро и отзываться будет.

Я подошёл поближе и положил руку на тёплый, чуть пыльный бок осла. Шерсть была на удивление мягкой, почти бархатистой на ощупь, и под ней чувствовались крепкие, хорошо развитые мышцы. Ослик повернул ко мне голову и неожиданно ткнулся носом мне в плечо: не грубо, а скорее с любопытством, словно изучал нового человека. Потом издал негромкий, гортанный звук (что-то среднее между фырканьем и коротким рёвом), и я готов был поклясться, что в этом звуке прозвучало сдержанное одобрение.

– Ну что, берём? – обернулся я к Ане и Сергею.

Аня энергично закивала. Сергей, который всё это время сидел поодаль и наблюдал за происходящим с выражением философского спокойствия на своем лице, чуть склонил голову набок и издал негромкое «уф», которое я расценил как одобрение. Людоволк вообще обладал удивительным чутьём на животных (возможно, сказывалось родство) и, если он не проявлял к ослику агрессии или настороженности, значит, животное действительно было хорошим.

– Берём, – сказал я решительно и полез за кошельком. – Сколько?

Макар, который всё это время стоял чуть позади, скрестив руки на груди, и с довольной улыбкой наблюдал за сценой, назвал цену. Один злотой – сумма, надо сказать, вполне справедливая за молодого здорового осла. Я не стал торговаться: во-первых, не в моих правилах было сбивать цену с людей, которые уже стали почти что друзьями, а во-вторых, я понимал, что хорошее рабочее животное быстро окупит себя в хозяйстве. Я отсчитал монету (золотой кругляш с профилем короля Эдмунда II на аверсе и гербом Королевства Серебряных Шпилей на реверсе) и вложил его в широкую ладонь Макара.

– Вот и славно, – Макар спрятал монету в поясной кошель и хлопнул меня по плечу. – Хороший осёл, Яр. Не пожалеешь. Если что – обращайся, мы всегда рады. И корм для него, и сбрую, и совет какой – всё подскажем.

Пока Петруха выводил ослика из загона и накидывал на него простую верёвочную уздечку (настоящую упряжь мы собирались купить позже, на рынке), я думал о том, насколько же это всё-таки удивительные животные – ослы. В Аргонисе, насколько я знал, водилась только одна порода – местная, аргонисская, которую иногда называли «лесной», «полевой» или «предгорной» за её способность прекрасно чувствовать себя в здешних условиях. В отличие от свиней, где породы различались кардинально (от сальных до беконных, от огромных до карликовых) с ослами всё было проще. Местная порода сформировалась естественным путём, без особого вмешательства селекционеров: среднего размера животное, не такое крупное, как северные или горные ослы (о которых я читал в одной книге по животноводству), но и не такое мелкое, как островные миниатюрные породы. Ростом наш новый питомец был примерно по грудь взрослому мужчине: то есть достаточно высокий, чтобы везти тележку, но достаточно компактный, чтобы пробираться по узким лесным тропам, где лошадь с телегой просто застряла бы между деревьями. Шерсть у аргонисских ослов была гуще, чем у южных пород, но тоже не шибко богатая. Окрас варьировался.

Мы попрощались с Макаром и Петрухой, поблагодарили их за помощь и гостеприимство, и, ведя ослика под уздцы, направились к дороге, ведущей прочь из их фермы в сторону западных стен Аргониса. Подвязали ослика к нашей повозке с Бурей и поехали, позже дадим им познакомиться. А у нас на сегодня еще были дела.

Пока мы ехали к рынку, я размышлял о том, насколько же ослы – удивительные и недооценённые животные. В моём прошлом мире, на Земле, их часто считали символом глупости и упрямства, этакими второсортными лошадьми для бедняков. Но здесь, в мире осколков, где дороги представляли собой не мощёные тракты, а узкие, извилистые тропы, протоптанные поколениями путников через густые леса и каменистые предгорья, преимущества ослов становились очевидны даже самому предвзятому наблюдателю.

А их неприхотливость в еде была поистине легендарной. Если некоторая рабочая лошадь требовала отборного овса, свежего сена и регулярной подкормки, чтобы поддерживать свою силу и выносливость, то осёл мог питаться буквально чем угодно. Сухая трава, колючий кустарник, древесная кора, опавшие листья, даже чертополох, который другие животные обходили стороной: всё это ослиный желудок переваривал с завидной лёгкостью. Я читал, что в южных регионах, на каменистых мирах-осколках с бедной растительностью, ослы могли неделями обходиться скудным подножным кормом, который не прокормил бы и козы. Более того, они умели находить съедобные растения даже там, где, казалось бы, не росло ничего, кроме мха и лишайника. Эта способность делала их идеальными спутниками для дальних путешествий и экспедиций в малонаселённые или вовсе полудикие осколки, где пополнить запасы фуража было просто негде.

Во-третьих, их выносливость поражала воображение. Осёл мог идти с тяжёлым грузом по десять-двенадцать часов в сутки, не выказывая признаков усталости, в то время как лошадь после шести-восьми часов работы начинала сбавлять темп и требовала отдыха. Я вспомнил, как в одной книге по животноводству описывались знаменитые ослиные караваны, пересекавшие пустынные осколки с грузом соли и пряностей: животные проходили до сорока километров в день по раскалённому песку, питаясь лишь сухими колючками и получая воду раз в два-три дня. При этом они несли на себе тюки, весившие две трети от собственного веса: до двухсот, а то и трёхсот килограммов для особо крупных особей (а если брать в учет тележку на колесиках, то вес мог быть и в два-три раза больше их собственного. Спина у осла устроена иначе, чем у лошади: позвоночник у них более прямой и короткий, а мускулатура спины и поясницы – невероятно мощная и плотная. Благодаря этому центр тяжести у гружёного осла располагался ниже, чем у лошади, и животное сохраняло устойчивость даже на самых крутых и неровных тропах. Именно поэтому ослов так ценили в горных районах, где узкие тропы над пропастями не прощали ни малейшей ошибки.

В-четвертых, их копыта. У лошадей копыта требовали постоянного ухода: регулярной расчистки, подковки, смазывания специальными мазями для предотвращения трещин и гниения стрелки. Лошадь без подков на каменистой дороге быстро начинала хромать и вскоре становилась непригодной для работы. Ослы же, напротив, обладали от природы невероятно крепкими и эластичными копытами, которые не нуждались в подковах даже при передвижении по скалистой местности. Их копытный рог был толще и плотнее лошадиного, а форма копыта (более узкая и вертикальная) обеспечивала лучшее сцепление с камнями и меньше рисковала застрять в расщелине. Я читал о ослах, которые годами ходили по горным тропам и каменистым осыпям без малейших признаков износа копыт. Более того, их небольшие габариты (осёл в холке редко достигал более полутора метров, а то и метра с четвертью) позволяли им протискиваться там, где лошадь с телегой безнадёжно застряла бы между деревьями или скальными выступами. Для лесных троп, узких ущелий и тёмных пещер, где нам, возможно, предстояло бывать в поисках редких руд и минералов, осёл был просто незаменим.

Кроме того, ослы отличались завидным долголетием. Если рабочая лошадь редко доживала до двадцати лет, а к пятнадцати уже считалась старой и малопригодной для тяжёлой работы, то осёл мог спокойно дожить до тридцати-тридцати пяти, а некоторые особи и до сорока лет, сохраняя при этом работоспособность до глубокой старости. Я слышал истории о рудничных ослах, которые трудились в шахтах по двадцать пять лет, ни разу не заболев и не захромав. Они редко болели вообще: их иммунная система, закалённая тысячелетиями жизни в суровых, полупустынных условиях, легко справлялась с большинством инфекций, поражавших лошадей и другой домашний скот. Простуда, колики, воспаления копыт, чума: всё это обходило ослов стороной, и даже самые нерадивые хозяева редко умудрялись довести осла до болезни.

Но были, конечно, и минусы. Главный из них – медлительность. Осёл не был создан для скорости. Его естественный аллюр – размеренный, неторопливый шаг, который он мог поддерживать часами, не сбавляя темпа. Если лошадь могла перейти на рысь или галоп, покрывая большие расстояния за короткое время, то осёл предпочитал идти медленно, но верно. Попытка заставить осла бежать обычно заканчивалась полным провалом: животное либо игнорировало понукания, либо переходило на лёгкую трусцу ровно настолько, чтобы удовлетворить наездника, а затем снова возвращалось к своему любимому шагу. Впрочем, для наших целей (перевозки грузов по лесным тропам) скорость не имела решающего значения. Надёжность и выносливость были куда важнее. Для поездок на дорогах же у нас уже имелась Буря.

Второй минус – пресловутое ослиное упрямство, о котором ходили легенды. На самом деле, как я вычитал в одном трактате по зоологии, это было не столько упрямство в человеческом понимании, сколько чрезвычайно развитый инстинкт самосохранения. Лошадь, будучи стадным животным с сильным инстинктом подчинения, часто позволяла загнать себя до смерти или погнать в опасное место, противоречащее её инстинктам. Осёл же, напротив, никогда не делал того, что считал опасным или неразумным. Если осёл упирался и отказывался идти вперёд, значит, он чуял опасность: будь то зыбкая почва, скрытая под слоем листвы трясина, хищник в кустах или просто слишком крутой и скользкий склон. Опытные погонщики ослов знали: если осёл не хочет идти – не надо его заставлять, лучше обойти подозрительное место стороной. В девяти случаях из десяти животное оказывалось право. Ну, или он просто устал, и вы его сильно перегрузили работой – тоже вариант.

Также ослы были более независимы и менее привязчивы к хозяину, чем лошади или собаки. Они не стремились угодить человеку и не испытывали потребности в постоянном одобрении. Осёл слушался того, кого считал достойным уважения: того, кто обращался с ним спокойно, терпеливо и без лишней грубости. Крики, побои и резкие движения лишь укрепляли ослиное упрямство, превращая покладистое животное в настоящего саботажника, который мог часами стоять на месте, не реагируя ни на какие понукания. Но тот, кто завоёвывал доверие осла, получал верного и надёжного помощника на долгие годы.

Всё это я обдумывал, пока мы шли по пыльным улочкам пригорода Аргониса, минуя обветшалые деревянные заборы, покосившиеся сараи и чахлые огороды, на которых местные жители выращивали картошку, капусту и какие-то местные корнеплоды, названия которых я ещё не выучил. Кристалл уже медленно тускнел, окрашивая небо в нежно-розовые и золотистые тона, а длинные тени от деревьев и домов ложились на дорогу причудливыми узорами. Воздух был напоён запахами дыма из печных труб, свежескошенной травы и отдалённым ароматом навоза с окрестных ферм: запахами простой, небогатой, но честной деревенской жизни.

Сельский рынок, о котором упомянул Макар, располагался у самой городской стены, на широкой утоптанной площади, где по выходным дням собирались крестьяне со всей округи, чтобы продать излишки урожая, домашнюю утварь, скотину и прочие товары, не находившие сбыта на городских рынках. Сейчас, в будний день, рынок был полупустым: лишь несколько телег с сеном, пара лотков с глиняной посудой, старуха, торговавшая плетёными корзинами, да угрюмый мужик, продававший сбрую и прочую кожаную амуницию для скота. Именно он-то нам и был нужен.

Мужик оказался молчаливым, но деловитым. У него мы приобрели две большие вьючные сумки из толстой, грубо выделанной бычьей кожи с медными пряжками и усиленными швами, а также лёгкую двухколёсную телегу, специально приспособленную для ослиной упряжи. Телега была неказистой на вид (доски кое-где потемнели от времени, оси скрипели, а колёса были обиты простым железом, а не бронзой или сталью), но крепкой и надёжной: именно то, что нужно для хозяйственных нужд. Торговаться я не стал, понимая, что мужик и так запросил цену честную, без запроса, и мы быстро ударили по рукам.

Помимо телеги и сумок, мы купили у той же старухи несколько плетёных корзин разных размеров, а затем, уже на соседних лотках, набрали продуктов: круглую головку сыра в восковой оболочке, копчёную колбасу, сосиски аккуратно уложенных в корзину с соломой, кулёк той самой морской соли (Аня настояла), небольшой бочонок с мёдом, мешок муки грубого помола и пучок сушёных трав для приправ. Всё это мы погрузили на телегу, тщательно закрепив верёвками, чтобы ничего не выпало по дороге.

Оставалось лишь запрячь ослика. Я подошёл к нему с уздечкой в руках, но ослик, до этого спокойно стоявший рядом с Петрухой, вдруг навострил уши и сделал шаг назад, недоверчиво косясь на меня тёмным глазом. Я сделал ещё шаг – он отступил ещё. Я протянул руку, пытаясь погладить его по шее – он фыркнул и отвернул голову.

– Ну же, хороший, – сказал я, стараясь говорить спокойно и доброжелательно. – Давай знакомиться. Я тебя не обижу.

Ослик, казалось, сомневался. Он переступил с ноги на ногу, пошевелил ушами и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, словно решая, достоин ли я его доверия. Я чувствовал себя немного глупо: взрослый мужик, бывший инженер, нынешний кузнец и артефактор, не может справиться с обычным ослом. Но тут вмешался Сергей.