Текст книги "Великий Кузнец 8 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)

Людоволк, до этого спокойно сидевший в сторонке и наблюдавший за нашими манипуляциями с философским спокойствием, поднялся и неспешно, вразвалочку, подошёл к ослику. Тот немедленно переключил внимание на него: уши встали торчком, ноздри раздулись, втягивая запах. Сергей не делал резких движений, не пытался схватить осла или накинуть на него упряжь. Он просто подошёл и встал рядом, спокойно глядя на животное своими янтарными глазами, в глубине которых плясали медные искорки. Ослик и людоволк смотрели друг на друга, казалось, целую вечность. Затем ослик, издав негромкое фырканье, шагнул к Сергею и ткнулся носом ему в плечо: почти так же, как недавно ткнулся в меня, но гораздо более уверенно и доверчиво.

– Ну надо же, – пробормотал я, удивлённо качая головой. – Видать, чует родственную душу.

Сергей, ничего не ответив, взял уздечку, которую я протянул ему, и аккуратно, почти нежно, накинул её на голову ослика. Тот стоял смирно, даже не дёрнувшись. Затем Сергей, всё так же методично и спокойно, помог мне закрепить упряжь, и через несколько минут ослик уже стоял, запряжённый в телегу, и смирно ждал, пока мы закончим последние приготовления.

– Похоже, у тебя появился друг, – заметила Аня, поглаживая ослика по шее.

Тот благосклонно принял ласку и даже чуть прикрыл глаза от удовольствия.

– Как мы его назовём?

– Пусть Сергей решает, – предложил я, улыбаясь. – Раз уж они так поладили.

Но Сергей, услышав своё имя, лишь фыркнул и отвернулся, всем своим видом показывая, что вопросы именования – это сугубо человеческая блажь, а он, как существо высшего порядка, в такие глупости не ввязывается. Я рассмеялся, хлопнул ослика по крупу и взял поводья в руки.

– Тогда просто Ослик, – сказал я. – По крайней мере, пока не придумаем что-нибудь получше.

Небо на западе окрасилось в густой пурпур, переходящий в тёмно-синий на востоке. На небесной тверди, одна за другой, начинали загораться голубые звёзды – те самые, что, по легендам, были душами древних героев, наблюдающих за миром с небес, а по другим частицами погибшего Солнца и Луны (Брата и Сестры), что когда-то правили на небе. Впереди нас ждала долгая часовая дорога через ночные поля, но теперь, уже с новым помощником.

Глава 17
«Совиное» кольцо

С новым «совиным» перстнем орихалка, чей бледно-алый ободок теперь постоянно холодил указательный палец левой руки, мой разум будто бы пробудился после долгой и тягостной дрёмы. Это было сродни тому ощущению, когда с утра, ещё не разлепив толком глаз, ты делаешь первый глоток обжигающе-горячего, терпкого кофе – и мир внезапно обретает чёткость, краски становятся ярче, а мысли перестают лениво ворочаться в голове, выстраиваясь в стройные, логические цепочки. Только здесь эффект был постоянным. Стоило мне надеть перстень, как пелена, о существовании которой я раньше даже не подозревал, начала медленно, но верно истончаться, открывая взору детали, прежде ускользавшие от моего внимания.

Я начал лучше видеть. Нет, не в смысле остроты зрения (с этим у меня и так всё было в порядке), а в смысле восприятия. Я стал замечать мельчайшие трещинки в металле заготовок, которые раньше пропускал; стал улавливать едва заметные колебания магических потоков в рунах, которые прежде казались мне стабильными; стал видеть, как свет играет на гранях кристаллов, и понимать, почему он преломляется именно так, а не иначе. Это было похоже на то, как если бы я всю жизнь смотрел на мир через мутноватое, запотевшее стекло, и вдруг кто-то взял и протёр его до хрустальной прозрачности.

Я начал лучше понимать. Сложные концепции, которые раньше требовали от меня часового сидения над книгами и повторного перечитывания одних и тех же абзацев, теперь укладывались в голове с поразительной лёгкостью. Я перечитывал трактат по металлургии, и каждая фраза, каждое описание химической реакции или физического процесса, мгновенно находили отклик в моём сознании, связываясь с уже известными мне фактами и выстраиваясь в единую, непротиворечивую картину. Я словно обрёл способность видеть связи там, где раньше видел лишь разрозненные куски информации. Магия и технология, наука и ремесло – всё это больше не казалось мне отдельными, не связанными друг с другом областями знания, а представлялось единым полем, разными гранями одного и того же кристалла.

И, наконец, я начал лучше осознавать вещи. Это касалось не только интеллектуальных изысканий, но и, что было куда более неожиданным и ценным, моей собственной памяти. Воспоминания о прежней жизни, о Земле, которые раньше были похожи на старые, выцветшие фотографии (размытые, лишённые деталей), теперь начали проступать с пугающей, почти фотографической чёткостью. Я мог закрыть глаза и в смутных, но подробностях увидеть чертёж доменной печи, который когда-то, лет пятнадцать-двадцать назад, тщательно изучал/просматривал в каком-то техническом журнале, готовясь к какому-то проекту. Мог вспомнить химический состав карбида кремния и технологию его производства, о которой читал в университетском учебнике по материаловедению. Мог восстановить в памяти примерную схему воздуховодов и принцип работы центробежного вентилятора, которые изучал ещё будучи студентом.

Эти воспоминания, эти драгоценные крупицы знаний из моего прошлого мира, которые без перстня так и остались бы погребёнными где-то в глубинах подсознания, теперь всплывали на поверхность мутными пузырями, едва я направлял на них луч своего внимания. Это было похоже на то, как если бы я внезапно обрёл доступ к огромной, ранее запертой библиотеке, и теперь мог в любой момент войти в неё и взять с полки нужный том, пусть и зацветшими картинками, и частично смазанным текстом. И, надо сказать, я не преминул этим воспользоваться.

Взять ту же доменную печь. Да, кое-какие сведения о выплавке металла и устройстве плавильных горнов я мог почерпнуть из местных книг и сборников по кузнечному делу, которые мне удалось найти в Библиотеке Висячих Садов и в частных коллекциях Элиаса Зольника. Но все эти источники описывали технологии, соответствующие общему уровню развития этого мира: то есть, по сути, среднего-позднего средневековья. Ни о каких доменных печах в современном понимании этого слова, с их циклопическими размерами, непрерывным циклом работы и производительностью в тонны чугуна в сутки, здесь и слыхом не слыхивали. Сама концепция вертикальной шахтной печи с системой воздуходувных мехов и загрузкой шихты сверху была известна, но её реализация находилась на самом примитивном, зачаточном уровне.

Большую же часть информации, которую я использовал при проектировании и строительстве своей домны, я извлёк именно из восстановленных воспоминаний о Земле. Я вспомнил о футеровке – внутреннем огнеупорном слое, который защищает корпус печи от адского жара и химического воздействия расплавленного металла и шлака. И тут же, словно по волшебству, в моей голове всплыло название идеального для этой цели материала: карбид кремния. Карборунд – вещество с температурой плавления под три тысячи градусов Цельсия, обладающее к тому же поразительной химической инертностью и механической прочностью. Сделать футеровку из карбида кремния означало не просто построить печь, которая выдержит плавку орихалка; это означало построить печь, которая выдержит плавку практически чего угодно, что мне только может взбрести в голову в будущем. Кто знает, какие ещё металлы и сплавы с какими температурами плавления мне придётся обрабатывать, когда я доберусь до более глубоких слоёв магической металлургии?

Кроме того, карбид кремния был идеальным материалом и для тиглей. Вернее, даже не тиглей: я решил, что теперь, с моими новыми знаниями и амбициями, я имею полное право называть их более подобающим словом: ковши. Да, именно ковши, в которые я буду сливать расплавленный орихалковый сплав, чтобы затем разливать его по формам. Обычные глиняные или графитовые тигли, которые я использовал до сих пор, для работы с орихалком не годились. Этот металл, будучи расплавленным, обладал поистине чудовищной химической/температурной активностью и разъедал/расплавлял практически любой известный мне огнеупорный материал, вступая с ним в реакцию и загрязняя сплав. Карбид кремния (в теории) же был практически инертен по отношению к расплавленному орихалку, что позволяло обойтись без сложной и энергозатратной системы магического экранирования, которую мне пришлось бы накладывать на обычные тигли. Это была не просто экономия маны, а это был качественный скачок в технологии, который открывал дорогу к получению гораздо более чистого и однородного сплава.

Но карбид кремния практически не встречается в природе в готовом виде. В естественном виде это соединение существует как редчайший минерал – муассанит. И я что-то не нашел пока о нем никаких упоминаний, а значит: его нужно синтезировать. И тут моя восстановленная память снова пришла на помощь, услужливо подбросив технологический процесс, известный как метод Ачесона. Кварцевый песок и нефтяной кокс (или, за неимением такового, любой другой источник углерода – древесный уголь, например), смешанные в определённой пропорции и нагретые в электрической печи до температуры около двух-двух с половиной тысяч градусов. В моём распоряжении, конечно, не было электрической печи в земном понимании, но у меня была магия. Мой «Кузнечный Жезл» вместе с «Молотом Ваятеля», тройкой перстней, «Клинком Агнбера» и заряженной кольчугой вполне могли мне обеспечить необходимую так мне мощность…

Далее, я осознал, что полностью загруженная доменная печь, будет оказывать слишком большую нагрузку на пол. Так что, я уже наваял дополнительную каменную колонну прямо под тем местом в подвале, где стояла моя сверхпечь. Работа была тяжёлой и пыльной. Я замешивал раствор в старой деревянной бадье, тщательно соблюдая пропорции песка, извести и воды, которые когда-то давно узнал от Прохора. Песок я брал самый мелкий, просеянный через сито, которое сам же и сплёл из тонкой бронзовой проволоки – крупные фракции здесь не годились, они снижали прочность раствора. Известь использовал гашёную, выдержанную в яме не менее трёх месяцев, чтобы она полностью «созрела» и приобрела необходимую пластичность. Воду добавлял понемногу, постоянно перемешивая смесь деревянным веслом, добиваясь консистенции густой сметаны. Раствор должен был быть однородным, без комков и пузырей, иначе со временем в кладке могли появиться трещины, а допустить трещину в колонне, на которой держалась домна весом в несколько тонн, было никак нельзя.

Саму колонну я выкладывал из самого лучшего камня, который только у меня был. Это был плотный, мелкозернистый гранит серо-голубого оттенка с редкими вкраплениями слюды, которая поблёскивала в свете светильников, словно россыпь крошечных звёзд. Каждый блок я тщательно обтёсывал, подгоняя один к другому с минимальным зазором, и укладывал на слой раствора, проверяя горизонтальность и вертикальность с помощью отвеса и самодельного уровня – длинной бронзовой трубки, заполненной водой. Диаметр колонны я сделал значительно шире остальных опорных столбов, поддерживавших перекрытие подвала: не меньше полутора локтя в основании, чтобы обеспечить максимальную площадь опоры и распределить нагрузку на грунт. Кверху колонна слегка сужалась, образуя усечённый конус шириной в локоть – такая форма, как я знал из инженерных справочников, была оптимальной для восприятия вертикальных нагрузок. На её верхушку я положил трёхсотмиллиметровую круглую железобетонную плиту диаметров в два с половиной метра. Выполнил её я из двойной сетки: перевязанной спиралевидной арматуры в два слоя: нижний и верхний с часто чередующимися рядами. Расчеты я сделать не мог, потому делал все с большим запасом. Каменную часть сделал из того же раствора, только с добавлением мелких камней и более крупных фракций песка. Первая подобная конструкция, изготовленная мною. Можно было конечно её опереть на четыре более мелких колонны, вместо одной, но я решил сделать так. Быстрого набора прочности я достиг с помощью всё той же магии.

Со временем, как я понимал, каменные стены подвала и остальные колонны неизбежно дадут усадку под тяжестью здания и оборудования. Грунт под фундаментом будет постепенно уплотняться, раствор в кладке – набирать прочность и слегка менять объём, деревянные балки перекрытия – усыхать и деформироваться. Весь этот процесс мог занять годы, но его результат был предсказуем: основная нагрузка от сверхпечи, которая сама по себе весила как небольшой дом, постепенно перераспределится, и большая её часть ляжет именно на эту колонну, расположенной аккурат под ней. Поэтому на камнях и растворе я не экономил ни в малейшей степени, прекрасно понимая, что скупость в данном вопросе может обернуться катастрофой.

Представьте себе, что было бы, если бы подвальные балки, не выдержав веса полностью загруженной шихтой и расплавленным металлом домны, треснули и рухнули? Многотонный раскалённый агрегат проломил бы пол подвала, ушёл в землю, и от моей кузни, а заодно и от самого дома, осталось бы одно воспоминание.

Но колонна – это ещё не всё. Колонна передаёт нагрузку на грунт, и если грунт под ней слабый, неоднородный или склонный к проседанию, то никакая, даже самая мощная колонна не поможет. Нужен был фундамент. И я его сделал, вырыв под основание колонны отдельный котлован глубиной в целый метр. Нет, даже не метр – метр и ещё десять сантиметров, чтобы наверняка. Я работал своим «Копарем», пока виски не начали гудеть от усталости, а ладони потеть. Пришлось выпить очередное спасительно зелье и зайти в старую кузню на подзарядку кольчуги.

Вынутый грунт (плотную, слежавшуюся за столетия глину с прослойками мелкого щебня) я уже привычно и аккуратно расщепил на составляющие и складывал в стороне, чтобы потом использовать. Стенки котлована я сделал идеально вертикальными, постоянно проверяя их отвесом, а дно тщательно выровнял, засыпал песчаной подушкой и утрамбовал с помощью того же серебряного посоха земли.

Сам фундамент я заливал из того же материала, что и раствор для кладки, но с добавлением крупного щебня и мелких каменных обломков для увеличения прочности. Это был, по сути, примитивный бетон: не такой качественный, как марки с портландцементом, но вполне достаточный для моих целей, особенно с учётом дополнительного магического усиления. Заливку я производил послойно: залил слой толщиной в две ладони, тщательно его утрамбовал, удаляя пузырьки воздуха, затем залил следующий слой. Так, слой за слоем, пока весь котлован не был заполнен до самого верха. А затем я принялся за его магическую обработку, чтобы бутовый бетон быстрее окреп.

Это была долгая и кропотливая работа, требовавшая от меня полной концентрации и немалых затрат маны. Я использовал магию земли, чтобы дополнительно спрессовать и уплотнить бетонную массу на молекулярном уровне, выдавливая из неё малейшие пустоты и заставляя частицы материала сцепляться друг с другом с силой, далеко превосходящей естественные связи. Я водил «Копарем» над поверхностью фундамента, и серый, шероховатый бетон под моими ладонями начинал едва заметно вибрировать, словно живое существо, издавая низкий, утробный гул. Поры материала закрывались, поверхность становилась всё более гладкой и монолитной, приобретая тёмный, почти чёрный оттенок и блеск, похожий на блеск вулканического стекла. При этом не допускал, чтобы более легкие фракции отделились и вспылили на поверхность, такое бывало в прошлом, если переусердствовать с процессом вибрирования бетона. Я вкладывал в этот процесс всю свою силу, всё своё умение, не жалея маны, потому что знал: фундамент – это основа основ, и экономия на нём подобна экономии на заклёпках при постройке корабля. Прожарил, просушил, спрессовал – всё как положено. Теперь я мог быть уверен: этот фундамент выдержит нагрузку и в десять, и в двадцать раз больше той, что ему предстояло нести. Подвальные балки, даже если бы они были сделаны из самого прочного морёного дуба, точно не выдержали бы вес полностью загруженной сверхпечи в одиночку, и теперь эта проблема была решена раз и навсегда.

С самой печью, однако, работы ещё оставалось непочатый край. Корпус был собран, футеровка из самодельного карбид-кремниевого кирпича (плитки) уложена, колонна с фундаментом готовы. Но оставалась одна важнейшая, критически важная система, без которой домна не могла функционировать: система подачи воздуха. Для горения, для достижения температур, необходимых для плавки орихалка, требовался мощный, непрерывный поток свежего воздуха, нагнетаемый в горн. Без него печь была просто мёртвой грудой камня и металла. Мне нужно было продумать и реализовать эффективную систему воздуховодов и, что самое главное, придумать, чем этот воздух нагнетать.

Глава 18
Производство кирпичей

Осталось лишь доделать воздуховоды на крыше и как следует подумать над автоматизацией подачи свежего воздуха в горн доменной печи. Это была задачка не из лёгких. В идеале, конечно, следовало бы соорудить что-то вроде центробежного вентилятора с приводом от ветряка или водяного колеса, но, к моему глубокому сожалению, над зданием моей новой мастерской не было предусмотрено никаких винтов «мельницы». А перестраивать всю крышу и возводить башню для ветряка сейчас, когда и без того работы было невпроворот, было бы накладно. Впрочем, я не сильно расстроился. В конце концов, я жил в мире, где существовала магия, и это открывало передо мной такие возможности, о которых любой инженер на Земле мог только мечтать. А магии (маны) у меня, как я искренне надеялся, скоро снова будет в избытке: особенно после того, как я закончу свою мельницу с гидротурбиной и получу, наконец, стабильный и мощный источник магической энергии. Оставалось лишь довести начатое до ума.

По поздним вечерам, в те редкие часы, когда на хуторе не было лишних глаз и я не ездил в Аргонис и не пропадал до ночи в Библиотеке Висячих Садов, роясь в пыльных фолиантах в поисках крупиц полезных знаний, я занимался строительством и ваянием на своём участке. Тишина, опускавшаяся на хутор с наступлением сумерек, когда дневной свет центрального кристалла начинал меркнуть, окрашивая небо в густо-алые и багряные тона, была удивительно располагающей к спокойной, методичной работе руками. Воздух, напоенный ароматами речной свежести, влажной земли и скошенной травы, остывал, и от реки начинал тянуть лёгкий, приятный холодок. В такие часы, под мерный стрёкот сверчков и далёкое уханье какой-то ночной птицы, я чувствовал себя особенно умиротворённо.

Одним из таких вечерних проектов, родившихся из практической необходимости, стала длинная печь для обжига кирпичей, которую я решил возвести у той же стены, в углу, по соседству с моей домной. Задумка была тревиальна в своей практичности: зачем каждый раз гонять огромную домну, тратя на это уйму топлива и маны, ради обжига сравнительно низкотемпературного материала, когда можно построить для этого отдельную, специализированную печь? Да и объем продукции заодно можно значительно увеличить. Тем более что для обжига простого глиняного кирпича, как я уже знал из своего предыдущего опыта, требовалась температура всего в девятьсот-тысячу градусов Цельсия – сущий пустяк по сравнению с теми адскими жаром, что был необходим для плавки орихалка. Тут можно было спокойно обойтись без какого-либо магического зачарования, полагаясь исключительно на законы физики, примитивные технологии средневековья и правильно подобранные материалы.

Строить я начал, как и полагается, с основания. Отрыв неглубокую, но тщательно выровненную траншею в твёрдом, слежавшемся суглинке подвального помещения, я вначале засыпал все небольшой печённой подушкой и после залил её бутобетоном: всё тем же проверенным составом из глины, песка, извести и мелкого камня, который я использовал для колонны под домну. Фундамент должен был выдержать немалый вес будущей конструкции, поэтому я не поскупился на толщину и сделал его добротным, основательным. Когда бетон схватился и набрал достаточную прочность (я, разумеется, слегка ускорил процесс с помощью магии земли, чтобы не терять драгоценное время), я приступил к кладке каменного пилона на который будут дополнительно упираться каменное перекрытие и одна толстая деревянная балка, когда стены с обычной каменной колонной немного осядут. Точно такой же пилон я на будущее наваял с другой стороны. Все-таки печи вместе с материалами будут весить исключительно много, любая подстраховка не помешает, а в подвале теперь это будут отдельные складские помещения под что-то невероятно ценное, вроде орихалковой руды или готовых слитков.

Затем я вернулся на первый этаж. Первые два слоя внешней оболочки печи я выложил из всё тех же красных глиняных кирпичей, что у меня остались после строительства стен доменной печи. Кирпичи я клал на обычную, проверенную веками глиняно-песчано-известковую смесь, тщательно заполняя все швы и проверяя горизонтальность каждого ряда с помощью своего самодельного уровня. В итоге получилась прочная стена толщиной в двести пятьдесят миллиметров – примерно в длину двух моих ладоней от кончика среднего пальца до запястья. Этого было более чем достаточно для наружной теплоизоляции и придания конструкции необходимой жёсткости. Внешняя сторона этих кирпичей была грубой, шероховатой, с характерным терракотовым оттенком, кое-где тронутым чёрными подпалинами от предыдущего обжига в моих старых печах, не приспособленных для этого дела.

Второй, внутренний слой, я выложил из тех самых глиняно-кварцевых, шамотных кирпичей, которые мы с подмастерьями наделали ранее. Но этот огнеупорный слой я начинал не от самого основания печи, а отступив от пола ровно полметра. Зачем? Всё было продумано до мелочей. Нижние полметра предназначались для загрузочной тележки, на которой сырой кирпич должен был заезжать в печь. Я облепил внутренние стены этими желтовато-белыми, чуть шероховатыми на ощупь кирпичами в два слоя, тщательно подгоняя каждый блок и используя для кладки ту же шамотную глину, разведённую до консистенции густой пасты. Эти кирпичи, с их характерным матовым блеском на изломе и мелкими вкраплениями кварцевого песка, поблёскивающего в свете светильников, словно россыпь микроскопических алмазов, должны были спокойно выдерживать длительное воздействие высоких температур, не трескаясь и не деформируясь.

Но самая хитрая часть конструкции была внизу. На полу печи я уложил два параллельных стальных рельса. Это были не те мощные железнодорожные рельсы, что я помнил по земным фотографиям, а их скромное подобие: длинные полосы из прочной, закалённой стали, высотой в два пальца и толщиной в палец, с слегка скруглённой верхней гранью. Я выковал/наваял их сам, не без труда, в своей старой кузне, используя самый качественный металл, что у меня был. Эти рельсы я прочно закрепил на полу с помощью длинных стальных костылей и деревянных шпал, вбитых в предварительно просверленные отверстия в каменном полу. Они должны были выдержать вес полностью загруженной тележки.

На эти рельсы я водрузил своё главное изобретение: стально-чугунную тележку. Это была массивная, сваренная (с помощью магии, разумеется) из толстых стальных уголков и полос конструкция на множестве маленьких, но невероятно прочных стальных колёсиках. Колёсики эти, с тщательно отшлифованными осями и ступицами, вращались в бронзовых подшипниках скольжения, которые я обильно смазал густым графитовым жиром. Тележка двигалась по рельсам на удивление плавно и легко, несмотря на свой внушительный вес.

Сверху на тележке, на четырёх толстых чугунных ножках высотой примерно в тридцать сантиметров покоилась массивная чугунная плита. Плита эта была настоящим монстром: толщиной в добротный мизинец, с тщательно выровненной, почти зеркальной поверхностью, она весила, должно быть, не меньше полутора сотен килограммов. Именно на неё предстояло укладывать сырые, ещё не обожжённые кирпичи для просушки и обжига. А под этой верхней плитой, на самом основании тележки, находилось ещё одно такое же толстое чугунное «блюдце», которое ровно, практически без зазора, входило в неглубокий паз, оставленный мной в кирпичной кладке внутреннего слоя на высоте ровно пятидесяти сантиметров от пола. Когда тележка заезжала внутрь, это блюдце идеально стыковалось со стенками, создавая герметичное, насколько это было возможно в данных условиях, уплотнение, предотвращавшее утечку драгоценного жара из топочного пространства в зазоры. Над кварцевой, шамотной плиткой, которой был выложен этот уровень. Кстати, на эти плитки я на всякий случай нанёс уже знакомую мне метку зачарования на отражение тепла: она гарантировала, что тепло будет уходить вверх, к обжигаемому кирпичу, а не рассеиваться впустую через стенки.

Сама печь не была высокой – я не видел смысла делать её огромной. Её внутренняя камера, облицованная шамотным кирпичом, имела высоту в полтора метра, что было достаточно для загрузки кирпичей в несколько слоёв на верхней плите тележки. Завершалась же вся конструкция общим прямоугольным дымоходом, который, сужаясь кверху, словно вытянутая пирамида, уходил далеко вверх, пронзая ещё не достроенную кровлю. Учитывая, что высота первого этажа мастерской составляла целых три с половиной метра, труба эта, сложенная из всё тех же красных кирпичей и обмазанная снаружи толстым слоем глины для теплоизоляции, возвышалась над будущей крышей ещё метра на три – зрелище было внушительное. Я также не забыл сделать у её основания тонкую, но прочную бронзовую скобу, идущую по всему периметру снизу печи, аркой/рамой обходя её вход сверху. В эту скобу, в специально высверленные гнёзда, я вставил ровно двадцать четыре мелких яшмовых камешка. Это было не просто украшение: яшма была камнем стихии земли, и я надеялся, что эти камешки, объединённые в замкнутый контур, помогут стабилизировать и равномерно распределять жар внутри печи.

Когда кладка была закончена, раствор высох, а бронзовая скоба с яшмами заняла своё место, я приступил к общему зачарованию всей печи. Я не стал мудрить, нет, здесь требовалось нечто иное: простая, грубая, но эффективная, уже знакомая мне магия, направленная на улучшение базовых качеств предмета. Я положил ладонь на кирпичную кладку и, закрыв глаза, направил в неё поток магической энергии. Моя метка, этот странный дар, доставшийся мне непонятно откуда: я вложил в печь частичку этой силы, концентрируясь на своём желании. Я почувствовал, как энергия, повинуясь моей воле, растекается по кирпичам, проникает в каждую пору, в каждую микроскопическую трещинку, связывая материал воедино на каком-то фундаментальном метафизическом уровне. Кирпичи под моей ладонью едва заметно завибрировали, и по их поверхности пробежала волна тусклого, бурого свечения – цвета самой земли. Когда я убрал руку, печь выглядела точно так же, как и прежде, но я знал: теперь она стала иной. Любой предмет сделанный с её помощью будет считаться качественнее на целых два деления или уровня. Значить бы еще сколько тут уровней, хотя вряд ли бы и это помогло, ведь всё это слишком абстрактные понятия, уж как «духи» печи их поймут.

«Хах, сразу вспомнил про дух машины… Что же, я не так далек от этого, если вспомнить моего деревянно-бронзового голема/бота со стальным плугом…»

И вот, когда печь была готова, мы с моими подмастерьями (Скарлетт, Гракхом и Ург Варгом) тут же решили её испытать. Скарлетт в этот раз помогала нам с энтузиазмом, таская вёдра с углём и охапки досок. Это был наш первый крупный производственный эксперимент, и всем не терпелось увидеть результат. На нижнее чугунное блюдце тележки мы дружно, в четыре руки, выложили целую гору топлива: крупные, блестящие куски каменного угля, привезённого из Аргониса, вперемешку с обрезками сосновых досок и старыми, трухлявыми поленьями, которые Сергей натаскал из леса. Для лучшего розжига мы обильно полили всё это великолепие густым, чёрным, пахучим дёгтем и растопленной сосновой смолой, собранной тут же, на участке. Запах стоял ядрёный, креозотовый и щекочущий ноздри.

На верхнюю же плиту, ту, что покоилась на чугунных ножках, мы принялись укладывать сырой кирпич. Мы выкладывали их аккуратными рядами, накрест, оставляя между ними небольшие зазоры для циркуляции горячего воздуха. Кирпичи были тёмно-коричневыми, с характерным землистым запахом сырой глины. Мы уложили все, что у смогли: а это, на минуточку, около двух тысяч штук, чуть больше четырёх кубометров материала. Тележка заметно потяжелела, но колёса, смазанные графитом, по-прежнему вращались легко.

– Зажигаем, – скомандовал я, и Скардетт, вооружившись длинной берёзовой лучиной с намотанной на конец просмолённой паклей, поднесла огонь к куче угля и досок.

Пламя занялось не сразу. Сначала повалил густой, едкий, белёсый дым, заставивший нас всех закашляться и отступить на шаг. Дым щипал глаза и имел острый запах горящей смолы и каменного угля. Но вот, наконец, в глубине чёрной кучи что-то ярко вспыхнуло, затрещало, и через несколько секунд жадные языки оранжево-золотого пламени уже весело плясали на поверхности топлива, освещая наши лица и отбрасывая длинные, колеблющиеся тени на стены мастерской. Жар стал ощутимым почти сразу – даже стоя в двух шагах от открытой печи, я чувствовал, как моё лицо начинает гореть.

– Давай! – крикнул я, перекрывая гул пламени.

Мои самые сильные помощники налегли на толстые стальные рычаги, вставленные в специальные пазы по бокам тележки. Мышцы Ург Варга вздулись буграми под серо-желтой кожей, проступили толстые вены на могучей шее полуорка. Кракх, чья зелёная чешуя отливала изумрудом в свете пламени, упёрся мощным плечом в рычаг и зашипел от напряжения, обнажив ряды острых, словно иглы, зубов. Тележка, гружёная двумя тысячами сырых кирпичей и горой пылающего угля, медленно, со скрежетом стальных колёс о рельсы, поползла в тёмное нутро печи. Я стоял чуть поодаль, готовый в любой момент подстраховать их магией земли, если что-то пойдёт не так, но этого не потребовалось: мои подмастерья, кряхтя и обмениваясь короткими рублеными фразами на своём наречии, справились сами. Когда тележка полностью скрылась в печи, соприкоснувшись со стальными ударными щитками на стенах для колёс, а её чугунное блюдце плотно вошло в паз, отсекая топку от внешнего мира, я кивнул Скарлетт, и хобгоблинша с неожиданной для её субтильного телосложения силой налегла на толстые стальные дверцы. Впрочем, они были хорошо смазаны и посажена на толстые стальные петли, что были установлены ровно перпендикулярно силе тяжести. Дверцы эти, которые я отливал лично из переплавленных обломков старой ржавой брони и изделий, купленной по дешёвке у старьёвщика на Внешнем рынке, были настоящим произведением кузнечного искусства: толщиной в палец, усиленные тремя поперечными рёбрами жёсткости, они весили, должно быть, не меньше центнера каждая. Помимо этого, с внутренней стороны я облицевал их тонким слоем зачарованной шамотной плитки, уложенного на ту же глиняно-кварцевую смесь, что и стены печи: это должно было предотвратить деформацию металла от постоянного жара и заодно дополнительно теплоизолировать камеру. Скарлетт с гулким лязгом захлопнула сначала одну створку, потом вторую, и задвинула тяжёлый стальной засов, от которого пахло графитовой смазкой и металлической пылью. Всё. Печь была загерметизирована.