Текст книги "Великий Кузнец 5 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 17 страниц)

Глава 38
Лучезарные рыбки

На следующее утро я встал с первыми лучами «солнца»/кристалла, когда небо только начинало светлеть, а роса ещё тяжело лежала на траве. Тело приятно ныло после вчерашней тяжелой работы в кузне: та усталость, что ощущается как след хорошо прожитого с пользой дня, а не изнеможение. Я быстро умылся ледяной водой из бадьи у крыльца, растёрся жёстким льняным полотенцем, чувствуя, как кровь быстрее бежит по жилам, прогоняя остатки сна.

Сегодня работа предстояла более тривиальная, но от этого не менее ответственная. С утра я первым делом отправился в кузню, где нас уже ждал остывший за ночь горн и брошенные на верстаке вчерашние заказы.

Я взял в руки полуторный меч Глеба. Добротный клинок, хорошая сталь: чувствуется, что работал над ним мастер с руками, растущими из правильного места, пусть и не из самых лучших, какие я видел у Григория, но всё же достойный. Возможно, что это была работа Ивана Молота или кого-то подобного, но не личный заказ, а, так сказать, серийная модель. Длинный, с плавным изгибом к острию, рассчитанный на рубяще-колющие удары с двух рук. Однако после встречи с гоблинскими костьми и доспехами лезвие слегка потеряло свою геометрию, появились микроскопические зазубрины, которые простой заточкой было не исправить. Нужно было слегка перековать кромку, вывести лишний металл, чтобы он не мешал, и восстановить её ровную, смертоносную линию.

Гракх, пришедший следом за мной и уже успевший раздуть горн до ровного, синего пламени, молча подал мне молот своей рукой, на которой красовались мои старые бронзовое перстни. И работа вновь закипела. Я разогрел сначала один край лезвия до тёмно-вишнёвого цвета, до той температуры, когда сталь становится податливой, но не теряет свою внутреннюю структуру. Затем нежными, почти ювелирными ударами лёгкого молоточка я начал выглаживать кромку, возвращая ей первоначальную остроту. Следом – другая сторона клинка. Я методично и не торопясь правил металл. С секирой было проще: массивная, широкая рубящая кромка, чистое железо с некоторыми примесями, с нятжкой это можно было назвать полноценной сталью. Тут задача стояла не столько выправить геометрию, сколько свести на нет зазубрины, придав правильный угол заточки под колку дров и плоти врагов, а не воска. Будь моя воля я бы вообще переплавил этот кусок металла, но пока обойдемся этим.

Вскоре я оставил оба клинка медленно остывать на верстаке, укрытых плотной тканью, чтобы снять внутреннее напряжение металла. Когда они остыли до состояния, когда их можно было брать голыми руками, я перешел к финальной фазе – заточке.

Наш точильный камень представлял собой массивный, широкий круг серого песчаника, закрепленный на деревянной оси, которая вращалась с помощью не сильно хитроумного механизма, отдаленно напоминающего педальный привод велосипеда, увиденный мной когда-то в прошлой жизни. Вместо стальной цепи здесь был широкий, прочный кожаный ремень, перекинутый через два деревянных шкива: большой внизу, у ног мастера, и маленький на оси точила.

Я сел на низкую скамеечку, уперся ногами в педали и начал медленно, равномерно вращать камень, время от времени лизард помогал, смачивая его поверхность водой из стоящего рядом ведра, чтобы сталь не перегревалась и не теряла закалку. Мерный, шипящий звук, раз за разом проходящийся по металлу, действовал даже успокаивающе. Я менял угол наклона лезвия, добиваясь идеально ровной, бритвенно-острой кромки. На проверку я провел пальцем вдоль лезвия, едва касаясь: волоски на руке подстриглись мгновенно, стоило поднести его поближе. Идеально, да, даже слишком, полуторники не требовали такой заточки, да и она весьма быстро потеряет эту остроту, однако мне так хотелось, плюсом, это произведет хорошее впечатление на молодого мечника. Отложив меч, я взялся за топор Добрыни, где та же процедура заняла чуть больше времени, из-за его массивности.

К обеду мы с Гракхом спокойно управились со всей черновой работой. На сей раз нам понадобился лишь горн для нагрева при заточке: печи, плавившие вчера сталь и бронзу, отдыхали для будущих более сложных проектов. Сам процесс заточки наконечников мы поставили на поток: я крутил педаль, поднося лезвия под нужным углом, Гракх же, сидя напротив, принимал готовые детали и тут же вставлял в заготовленные древки, закрепляя их небольшими бронзовыми гвоздиками с шляпкой. Получилось пять новеньких, блестящих на срезе болтов для малого арбалета Вари и пять стрел с широкими, листовидными наконечниками для лука Ани.

Когда сестра позвала нас обедать, мы уже закончили. Я снял промасленный, прокопченный фартук, повесил его на гвоздь у входа и, довольно потянувшись до хруста в позвонках, направился в дом, где уже стоял на столе дымящийся горшок с сытной рыбной похлебкой и краюха свежего, еще теплого хлеба.

После обеда, чувствуя себя сытым и довольным, я попросил Аню задержаться на пару минут и торжественно, при всех (в присутствии Сергея и Гракха) вручил ей пять новеньких стрел.

– Это тебе, Аня, – сказал я, протягивая их. – За твою заботу, за компанию и за терпение. Я заметил, что твой колчан заметно поредел после той «тренировки» с гоблинами, а эти, – я слегка погладил древко одной из стрел, – не простые бронзовые наконечники. Я наложил на них небольшое зачарование: они способны пробивать броню почти как стальные, а то и получше.

Глаза Ани засияли радостью, а на щеках заиграл едва заметный румянец. Она взяла стрелы в руки, провела пальцем по гладкому дереву, по идеально ровному, блестящему наконечнику.

– Спасибо, Яр, – сказала она тихо, и голос её дрогнул от искренней благодарности. – Я как раз собиралась после обеда с Сергеем в лес, поохотиться и пособирать трав, пока совсем не стемнело. А то припасы потихоньку тают. Вот и проверю их в деле.

Она быстро чмокнула меня в щеку и побежала быстренько убираться на кухне. После чего переоделась в свой егерский наряд, надела перевязь с колчаном и, кивнув Сергею, который уже закончил убирать со стола и также был готов к походу с Примулой на поясе, скрылась за дверью, ловко перекинув лук через плечо. Людоволк устремился вслед за ней.

Я же, оставшись с Гракхом, дал ему указания: заняться заготовкой свежих дров для бани, кузни и домашнего очага. А также позаботиться о за Буре (её нужно было почистить, напоить, проверить подковы и пополнить корма с водой). Людоящер, понятливо кивнув, взял топор и направился к поленнице, а я решил посвятить остаток дня магическим изысканиям.

Я отошел от дома чуть дальше, туда, где начинался луг с высокой, по колено, травой, и уселcя на прогретый солнцем плоский камень, что служил мне импровизированным троном для тренировок. Рядом журчал ручей, впадающий в небольшой пруд. Воздух был чист и свеж. Идеальное место для экспериментов.

На сей раз я решил попробовать нечто новое: манипулировать сразу двумя основными стихиями одновременно. Не последовательно, а именно в паре, пытаясь создать и контролировать то, что рождается на их стыке.

Для начала, я поднял с земли небольшую, прозрачную струйку воды из ручья и тонкий, едва заметный поток воздуха. Как я и ожидал, это было гораздо сложнее, чем работать с каждой стихией по отдельности. Требовалось раздвоить внимание, удерживая в сознании два разных процесса. Я попробовал вращать воду в воздушном потоке, создавая миниатюрный водоворот. Получалось с трудом, капли срывались и падали вниз, пузыри воздуха даже мешали движению.

Тогда я сменил тактику. Я взял тот же водяной шарик, но вместо того чтобы вращать его, я направил на него жар. Пар – вот что рождалось на стыке этих двух стихий. И контролировать его, как я заметил, было даже проще! Вода становилась податливой, послушной, её можно было сжимать и растягивать, придавая причудливые формы. Я создал небольшое, плотное облачко пара, подвесил его над ладонью и заставил его медленно вращаться. Пар послушно кружился, принимая форму то кольца, то спирали. Комбинация вода+воздух теперь работала отлично, правда необходим был и жар для поддержания сего агрегатного состояния, но не много.

Я мысленно продолжил: если бы я знал стихию хлада (холода), которая в этом мире для почти всех в их головах и мировоззрении не существовала как отдельная сущность. Тогда с помощью пары вода + хлад я мог бы превратить воду в лёд, а затем, управлять им комбинацией вода + земля (твердь), усиливая свои навыки криомантии. Но это в будущем, Элиас как раз ваял новый трактат по стихии льда.

Далее я попробовал смешать воду с землей: взял горсть сухой, рассыпчатой почвы и, удерживая её в воздухе, начал по каплям впрыскивать в нее воду. Пыль тут же начала комковаться, слипаться в податливую, вязкую массу – грязь. Я одним усилием воли заставил комок грязи сплющиться в лепёшку, затем скрутил в жгут, после – приказал разлететься десятком мелких, липких шариков, которые я разбросал по поляне. Моё умозаключение было очевидно: магам земли, чтобы эффективно орудовать почвой, болотами и грязью, нужно было в обязательном порядке изучать и водный атрибут.

Комбинацией земля+воздух, как я тоже заметил, было значительно легче поднимать и контролировать мелкие, сухие частицы земли, ту же пыль, порождая на маленьком пространстве миниатюрные, бешено вращающиеся вихри, в которых кружились пылинки. Не знаю, можно ли было считать это новой, комбинированной стихией. С большой натяжкой я бы назвал её «стихией песчаной бури».

Логика подсказывала, что и жар с землей, в теории, могли породить могучую стихию магмы. Но для этого нужно было обладать поистине титаническим запасом маны, чудовищным контролем и, подозреваю, ещё и стихией воды в качестве помощника в управлении текучей магмой. На подобное я пока был не способен даже на минимальном, модельном масштабе – попытка расплавить хотя бы крошечный кусочек кварца у меня на ладони провалилась, лишь нагрев его, и я почувствовал, как мана в моем резервуаре просела сразу где-то на четверть.

Я вздохнул, отгоняя разочарование и откупоривая слабое голубоватое зелье духа. Возможность комбинаций была почти бесконечна. Оставалось лишь дать волю своей фантазии, нарабатывать контроль и запасаться духом. И чем сложнее комбинация, тем больше требовалось и того, и другого.

Я отвлекся от своих размышлений, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. Повернул голову и чуть не фыркнул от удивления: из ближайших кустов на меня во все глаза, не мигая и чуть склонив голову набок, смотрела Сил. Она выбралась из своего укрытия, любопытство явно пересилило природную дикость, и теперь сидела на корточках на границе между лугом и кустарником, внимательно следя за каждым моим движением. Ушки с забавными кисточками на кончиках то и дело подрагивали, ловя каждый звук.

Я улыбнулся ей, и, повинуясь внезапному порыву, решил немного поразвлечься и, возможно, больше сблизиться/подружиться с ней. Я направил на неё водяной поток, создав небольшой, чистый (без пыли) водяной шарик, и вплёл в него тонкую струйку воздуха, придав форму маленькой, прозрачной рыбки. Забавная, сверкающая на солнце капелька воды медленно поплыла по воздуху прямо к мордочке Сил.

Сил насторожилась, её зрачки расширились. Она вытянула руку, пытаясь поймать это диво. Рыбка ловко ускользнула в сторону. Глаза кошкодевочки загорелись азартом! Она подпрыгнула, взмахнув пушистым хвостом, и одним молниеносным движением, от которого я невольно восхитился, разорвала мой водяной конструкт, разбрызгав воду во все стороны.

Я рассмеялся и тут же создал новую, чуть большего размера, с яркими, переливающимися «плавниками». Сил замерла на мгновение, затем, с лёгким, мелодичным мурлыканьем, прыгнула за ней. Игра началась! С десяток моих водяных рыбок пали жертвой её когтей и ловких лап. Хваталка была просто невероятной: её рефлексы были гораздо быстрее, чем я мог предположить. И все же, главным было не это: в какой-то момент, когда она поймала восьмую или девятую рыбку и та разлетелась сверкающим дождём брызг на её шёрстке, я услышал звук, от которого у меня на душе потеплело. Она смеялась: звонко, заливисто, чисто, как самый настоящий ребёнок, впервые познавший радость игры, искренний, звонкий смех, в котором не было ни капли злости или опаски.

Я не удержался и, поймав момент, когда она, увлечённая очередной водяной бомбочкой, подбежала поближе, протянул руку и осторожно, словно поглаживая дикого зверька, коснулся её головы, проведя пальцами по пушистой, мягкой шёрстке между ушек. Сил замерла, как статуя, лишь кончик хвоста нервно дёрнулся. Её глаза расширились, в них мелькнуло удивление и лёгкое замешательство. Она смутилась! Мгновение, и она, стремительно отпрыгнув назад, снова скрылась в гуще кустов, оставив меня одного, лишь с лёгким шелестом веток и воспоминанием о её мягкой теплой шёрстке под пальцами.

Я же улыбнулся, довольный собой, глядя вслед колышущейся листве.

Вскоре из леса послышались голоса, и я увидел возвращающуюся Аню и Сергея. Вид у них был весьма довольный: людоволк на своих широких плечах тащил тушку небольшого, килограммов на двадцать-тридцать, дикого кабанчика. Упитанного, с тёмной, жёсткой щетиной и едва заметными, мелкими клыками. Моя же сестра шла, чуть ли не вприпрыжку, сияя улыбкой до ушей и размахивая связкой каких-то трав. Она была еще больше довольна собой, нежели я.

– Яр! Яр! – закричала она ещё издалека. – Ты не представляешь! Они работают! Я сняла его с тридцати шагов, одним выстрелом! Стрела вошла на всю длину ровнёхонько под лопатку! Даже не пришлось добивать!

– Молодчина, сестрёнка, – сказал я, улыбаясь и чувствуя гордость за неё. – Добрый трофей! Этого мяса нам минимум на неделю хватит. И шкура у него неплохая, можно будет выделать, на зимнюю шапку, рукавицы или ещё на что пустить.

– А это вот засушу, на осень и зиму, – она похвасталась охапкой каких-то душистых трав, что свисали у неё с пояса: зверобой, мята, душица, полынь. – Целая поляна попалась, под самым гоблинским логовом, представляешь? Видно, земля у них там жирная, раз такая благодать растёт. Не пропадать же добру!

Она подошла ко мне, и я, не удержавшись, протянул руку и, как только что Сил, погладил её по голове. Аня не сопротивлялась. Она чуть смущённо, но довольно улыбнулась, принимая похвалу, хотя по факту была старше меня на пару лет и выше на целую голову. В этот момент она была просто моей младшей сестрёнкой, ведь по неизвестному никому факту мне гораздо больше тридцати.

– Всё, я к бане, умыться, а потом займусь разделкой туши, – сказала она, отстраняясь, и, подхватив лук поудобнее, убежала к бане. – Сергей, тащи тушу на кухню, после тоже умойся и поможешь мне!

Людоволк молча, но с готовностью последовал распоряжению хозяйки.

Я же, оставшись один, прислушался к звукам хутора, и тут взгляд мой упал на дорогу, ведущую от Аргониса. Пылила небольшая повозка. Я присмотрелся: в ней, помимо возницы, был прилично народу. Сердце ёкнуло от приятного предвкушения: похоже, мои заказчики уже вернулись. Глеб, Добрыня, Варя, и, как ни странно, Мирон с Данилой тоже были с ними, живые и здоровые, пусть и с заметной бледностью на лицах и всякими повязками. На сей раз команда собралась в полном составе.

Глава 39
Путь рода

В этот вечер в особняке барона Лествицы было необычайно тихо. Даже прислуга, обычно снующая по коридорам с деловитым видом, словно растворилась в тенях, стараясь лишний раз не попадаться на глаза хозяину. Воздух в кабинете, пропахший воском дорогих свечей, полированным деревом и чернилами, казался спертым и тяжёлым, будто сама атмосфера давила на плечи.

Барон Лествицы сидел в своём любимом кресле с высокой резной спинкой, обитом тёмно-зелёным бархатом, и рассеянно перелистывал кипу документов. Свет давал не обычный масляный светильник или огарок свечи, а настольный магический кристалл: ровный, тёплый, янтарного оттенка, что стоял на краю стола в изящной бронзовой оправе, отлитой в виде переплетённых виноградных лоз. Его кварц, чистый, без единой трещинки, давал мягкий, но достаточно яркий жёлтый свет, чтобы глазам было комфортно, не утомляя их резкими тенями. Счёта, долговые расписки, прошения, отчёты управляющих: привычный, утомительный ворох бумаг, от которого за вечер у него уже начала побаливать голова и ныть затёкшая шея. Однако сегодня мысли его были далеки от столбцов цифр и списков должников.

Дворянин отложил очередной отчёт и потёр переносицу, массируя усталые глаза. Взгляд его скользнул по комнате, задержавшись на портретах предков, висевших на стене напротив. Его отец, Оливер Лествицы, смотрел с полотна тяжёлым, уверенным взглядом. Художник удачно подчеркнул его волевой подбородок и тонкие, плотно сжатые губы. Рядом – дед, Мартин, в полном рыцарском облачении, с мечом, остриём, упирающимся в пол. Суровое, обветренное лицо человека, который пробивал себе дорогу в жизни сталью и потом.

Как и у любого дворянина, у него была жена, выбранная ему отцом ещё в их общем с ней детстве. Леди Элеонора Лествицы, урождённая Дарквуд, происходила из рода с точно таким же, недавно полученным титулом барона. Тогда, когда его отец Оливер сватал их, у него самого ещё был чин баронета, а Дарквуды кроме титула барона имели влияние на таможне и в гильдии ростовщиков. Брак скрепил союз, и с тех пор дела семьи пошли в гору. Элеонора была женщиной рассудительной, тихой и неприметной, целиком занятой хозяйством и воспитанием их сына и дочери. Она никогда не лезла в его дела, за что он был ей, в общем-то, благодарен. Выгодная сделка. Суть их династии была ясна: шаг за шагом, сделка за сделкой, наращивать влияние и богатство.

Дед, Мартин, был простым рыцарем на службе у более знатного сюзерена. Тогда, во время большой войны с Империей Вечного Рассвета, что бушевала пол века назад, полегло много знатных людей, рыцарей и простого сброда. Но Мартин не просто остался жив, он покрыл себя славой в той кровавой мясорубке, снискал расположение своего господина и за военную удаль получил от короны титул баронета. Низший дворянский титул, но всё же шаг вперёд. Его отец, Оливер, унаследовавший и титул, и живой ум, однако пошёл по иному пути. Он не лез в драки, а методично обрастал связями, знакомствами, женил детей на детях нужных людей, дарил подарки, входил в доверие. Отец всем нравился: он умел быть приятным собеседником и полезным другом. К старости, благодаря заслугам отца и собственной ловкости, он получил долгожданное повышение до полноправного барона.

Адам, нынешний глава рода, пошёл иным путём. Похожим, но с другим уклоном. Ему, в отличие от отца, плохо удавалось «дружить». Общительность давалась ему с трудом, он был скорее замкнутым и расчётливым. Однако он научился подбирать нужных «друзей» иначе: унутом и пряником, долгами и услугами. Тот же барон Вальтер Каменных, из древнего и уважаемого рода, получил от него в подарок великолепный клинок «Белый Ветер» для своего младшего сына и наследника. И вот уже Вальтер – его союзник, пусть и негласный. Но «друзья» – это лишь ширма. На деле нынешний барон Лествицы больше полагался на финансы. Это удавалось ему лучше всего. Он не гнушался никаких методов в зарабатывании капитала: ростовщичество, скупка долгов, тёмные сделки с перекупщиками, торговля информацией…

Дружбу, честь, славу, справедливость – он считал глупыми, наивными понятиями, придуманными слабаками, чтобы оправдать свою беспомощность. Какая разница, если всё можно купить за золото? Золото решает всё. Оно открывает любые двери.

И всё шло хорошо. Его кошель, капитал и влияние росли. Ему уже принадлежало около пяти процентов всего Аргониса. Это больше пяти тысяч столичных душ, если считать всё имущество в пределах внешней стены, что он сдавал в аренду: лавки, мастерские, доходные дома, склады, жилые дома. Цифра невообразимая для простого барона. Учитывая, что большая часть собственности в городе была частной, а короне принадлежало от силы процентов двадцать (включая леса, поля и сёла за периметром стен), таким образом, он был одним из богатейших людей столицы.

Однако нашла коса на камень.

Мысль эта обожгла его, вызвав горькую усмешку. Пальцы сжали край стола до побелевших костяшек:

«Моранокт бы побрал этого Григория Железнова, его кузню „Алая Подкова“ и всех этих нерадивых наёмников из трущоб!»

Всё пошло наперекосяк из-за какой-то мелкой кузни. Кузнец Григорий оказался твёрже, чем он думал. На очередную попытку давления тот ответил отказом, а затем – и своей глупой смертью. Пожар: конечно, смерть подчинённого и потеря перспективной дойной коровы – это была досадная неудача.

Затем удача, казалось, улыбнулась ему: он получил в руки удивительный артефакт нового типа: перстень с магическими свойствами. За ним открывался целый источник, дающий подобные вещи и главное: горы золота. И что в итоге?

Последний инцидент поистине отбросил все его старания на десять шагов назад. Этот провал с «Вороной», когда они не смогли толком взять в оборот того мальчишку (по совпадению бывшего подмастерья из «Алой Подковы») и его наставника старого мага-алхимика. Затем все дошло до того, что ищейки короны, неподвластный его золоту капитан Дорн взяли след. Теперь Корвин, старый пёс, наверняка, знавший его имя, сидел в темнице. Стоило ему раскрыть рот, и барон оказался бы на плахе или, что ещё хуже, весь его род лишился бы всего. Пришлось принимать радикальные меры, чтобы заставить одноглазого бандита замолчать навсегда, пришлось прибегнуть к той силе, которую Адам избегал всеми силами.

Он поморщился, будто от зубной боли, и медленно перевёл взгляд на небольшой, искусно вырезанный ларец из чёрного дерева, стоящий в углу письменного стола. Вспомнив произошедшее, Адам вздрогнул.

Тогда он шепнул в нужные уши и уже этим же вечером, под покровом ночи, к нему явился посланник: не человек, скорее тень с голосом, похожим на шелест сухих листьев. «Пауки рады услужить, барон. Долг будет записан, а цена непременно выплачена. Примите наш дар?».

Вот оно: могучее подпольное объединение, раскинувшее свои паучьи сети по всему Королевству Серебряных Шпилей. Неизвестно, сколько власть имущих сидит у неё на крючке: невидимая паутина, опутавшая государство. По слухам, это лучшие убийцы, шпионы, ростовщики, источник самой закрытой информации. Тот, к кому обращаются в самом крайнем случае, когда ставки высоки как никогда.

И теперь барон Лествица – один из них, вернее их марионетка и слуга.

Он снова скривился, вспоминая сумму: одна лунная монета (сто золотых монет, десять тысяч серебром)! Огромные деньги, почти годовой доход с целого квартала доходных домов! За такое состояние можно было купить небольшой корабль или нанять отряд опытных наёмников на год. Всё это вылетело в трубу за одну ночь. И взамен он получил не просто услугу: он получил чёрную монету.

Адам пододвинул к себе чёрный ларец и, достав из его потайного отделения небольшую вещицу, завернутую в чёрный шёлк, положил её на стол перед собой. На вид это была монета. Однако не для обычной торговли. Тяжёлая, холодная, из неизвестного тёмного металла, отливающего синевой. На одной стороне был выгравирован паук – изящный, с длинными тонкими лапками, и крошечными красными точками-глазами, которые, казалось, смотрели прямо в душу. Другая сторона была гладкой, без надписей, лишь с раскинутой по всей своей площади паутиной.

Чёрная монета долга. Это значило, что, чтобы эта организация у него ни попросила, он обязан выполнить. Не задавая лишних вопросов. Это может быть убийство, поджог, подлог, шпионаж, передача секретных документов или огромных сумм. Любая услуга, любого масштаба. И только после того, как он выполнит это «поручение», он сможет избавиться от чёрной метки. Её нельзя никому показать, нельзя рассказать о ней: ни слова, даже родной жене. Это теперь лишь его ноша, его личный, тяжёлый камень на шее. Кроме того, никто не знает, что ещё им может понадобиться в виде мелких «услуг» и «уступок» в будущем. Паучья сеть не рвётся, она лишь плетётся дальше.

Барон Лестницы любил держать людей в долгу и на привязи. Он любил, когда другие зависели от его милости. А теперь он сам получил ошейник. Ощущение было до тошноты отвратительным.

Адам с ненавистью посмотрел на монету, затем быстрым движением сгрёб её обратно в чёрный шёлк и запер в ящик, что положил в шуфлядка стола, дважды провернув ключ в замке.

– Проклятие… – прошептал он, в бессильной ярости сжав кулак так, что ногти впились в ладонь.

«Я найду способ переиграть эту партию. Я выпутаюсь. Я всегда выпутываюсь. Но пока нужно быть ниже травы, тише воды…»

Он встал, подошёл к окну и уставился в ночной мрак за стеклом. Жёлтый кварц на столе продолжал ровно светить, но в душе барона Лествицы теперь царил лишь холодный, липкий мрак. Тишина в доме стала ещё более гнетущей, предвещая долгие, беспокойные ночи и череду нерешённых проблем, что нависли над его головой. Чёртова кузница, чёртов мальчишка, чёртов маг… И чёртова чёрная метка на его собственной душе.