Текст книги "Великий Кузнец 5 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Глава 27
Чадо

Раз уж мы оказались здесь, грех было не обыскать этот небольшой и наспех построенный лагерь из трёх шалашей. Уши брать мы не стали.

Я остановился над первым телом, посмотрел на остроконечные, неприятно бледные изнутри ушные раковины гоблина. Нет, это была мелочь, с которой не хотелось особо возиться. Представь себе: принести в Гильдию авантюристов пару-тройку десятков отрезанных ушей в мешочке. Лишние вопросы, лишние внимание. Были бы мы сами «солдатами удачи»: профессиональными искателями приключений, живущими репутацией и доказательствами – тогда да. Ради дополнительной строчки в записях, для более быстрого роста рейтинга с дерева до бронзы, с бронзы к железу, можно было бы и отрезать эти острые, зелено-серые ушные раковины: предъявить, получить запись в журнале и свои медяки.

А так, зачем? Больше возни, и всего за где-то тридцать медяков. Я прикинул в уме: для авантюриста бронзового ранга, живущего в таверне и чья экипировка состоит из поношенной кожаной брони и пары затупленных клинков – это весомая сумма. На месяц скромной жизни хватит. Для обычного крестьянина с малого, бедного осколка, где урожаи скудны, а налоги высоки – это может быть даже полноценный месячный заработок всей семьи. Для ремесленника из того же мира, той же Зорени, вроде моего отца в молодые годы, когда он только лишь начинал – быть может, недельный.

Тридцать медных кружочков. Я представил их стопку. Это где-то тридцать килограммовых буханок того самого дешёвого хлеба: крестьянского хлеба. Или как его чаще называли, без лишнего пафоса – хлеб бедняков, либо вынужденный, суррогатный хлеб, который пекут не от хорошей жизни. Он делался не из чистой пшеничной или ржаной муки. Там, как правило, не было ни яиц, ни молока, ни масла, ни закваски. Это была лишь густая, липкая смесь воды, любых отрубей, и того, что было под рукой: перемолотых желудей, вымоченных и высушенных, картофельных очистков, сушёной лебеды, кореньев лопуха. Может быть, остатков второсортной муки, которая залежалась где-то и уже начала горчить. А в самые голодные годы и опилок лиственных пород, предварительно вываренных, чтобы казалось не так ядовито. Шутки-шутками, но такая буханка, тёмная, тяжёлая, будто саманный кирпич, могла реально прокормить целую семью из пяти человек, точнее не дать умереть с голоду.

Однако для нас, для меня, для семьи Громовых сейчас: уже давно нет. Я мысленно ухмыльнулся: лишь за одно моё бронзовое кольцо без камня, то самое, что я отдавал Василию на продажу партией, я мог выручить один, а то и три целых золотых. В одном золотом – сто серебряников, в одном серебрянике – сто медяков. Получается, что моё одно, пусть и паршиво сделанное, колечко равнялось десяткам тысяч тех самых буханок «хлеба бедняков». С иронией подумал:

«Ну что ж, Яр, похоже, ты-таки зажрался, избаловался большими деньгами и магическими артефактами».

Шутка, конечно. Но в каждой шутке…

Отбросив эти мысли, я приступил к делу. Первым-наперво тщательно осмотрел обезглавленное тело гоблина-шамана. Оно лежало в неестественной позе, тёмная, почти чёрная кровь уже перестала сочиться из раны на шее, образуя липкую лужу на сырой земле. Тут я впервые пожалел, что не владею хоть какой-либо базовой магией оценки или хотя бы каким-то пресловутым даром чувствовать магические эманации. Нет, если бы от всего этого фонило, как от магических грибов или моих аккумуляторов с «кольчугой», то да, разумеется. Однако все эти странные предметы, что были на остроухом маге и рядом: пучки перьев (вороньих, совиных, каких-то незнакомых лесных птиц), привязанные к поясу и ожерелью, лоскуты кожи с выведенными углём или кровью примитивными, но зловещими знаками, высушенные лапки мелких зверьков, несколько подвесок из расколотых пополам костяшек и мелких, почерневших от времени черепков. Имели ли они какую-то ценность? Магическую? Ритуальную? Или это был лишь жуткий боевой раскрас и атрибутика, чтобы пугать сородичей? Без специальных знаний и способностей понять было решительно невозможно. Всё это пахло немытой кожей, старым пером, тлением и чем-то ещё: сладковато-горьким, похожим на полынь.

Но одно я знал точно: его посох, тот самый, что валялся в паре шагов, куда он уронил его после обезглавливания. Я поднял его: это был не просто кривой сук, кто-то, вероятно, сам шаман, потратил на него кучу времени. Длина примерно по мой рост. Основа – тёмное, почти чёрное дерево, возможно, морёный дуб или ясень, скрученный и узловатый. На ощупь оно было не просто холодным, а… сырым, неприятным, будто только что вытащенным из тины. На верхушке, перед черепком в виде навершия, было закреплено нечто странное: будто большой, высохший и почерневший гриб-трутовик причудливой формы, напоминающий искажённые лица. Вокруг него были обмотаны пучки травы, лыка и тонкие кости мелких птиц. Само же наведшие в виде черепа, утыканного перьями, внутри глазниц имело пары прикрепленных каких-то полудрагоценных камней. Весь посох был липким на ощупь от какого-то природного смолистого налёта. Держа его в руках, я ощущал лёгкое, едва заметное покалывание в пальцах, слабый холодок, ползущий по предплечью. Не магия в чистом виде, а скорее след., отпечаток. Как запах гнилого болота, въевшийся в дерево. Да, это определённо имело ценность. И как оружие, но и как реагент, как компонент, как материал для алхимиков, изучающих тёмные искусства, может как ценный экспонат для коллекционеров, или даже как доказательство для гильдии. Его я, не раздумывая, взял с собой, аккуратно перевязав кожаным ремнём и приторочив к своему поясу сбоку.

Затем я взял его корявую, сшитую из плохо выделанной кожи сумочку, висевшую на поясе и развязал шнурок. Внутри, среди обрывков ниток, комочков засохшей глины и обломков костей (боги, будто побывал в сумке какой-то странноватой дамы), я нащупал несколько небольших, плотных предметов и высыпал их на ладонь. Это были иссиня-чёрные «таблетки», размером с кончик большого пальца. Они казались твёрдыми, как камень, но при ближайшем рассмотрении видно, что это некая спрессованная масса. Из неё торчали мелкие, узнаваемые травяные волокна, кусочки чего-то, похожего на лишайник, и тёмные, блестящие вкрапления, возможно, толчёный уголь или минерал. От них пахло той же сладковатой горечью, что и от посоха, только более концентрированно, с нотками металла, плесени и чего-то забытого, старого. Должно быть, именно одну из таких таблеток и употребил этот чёрный колдун перед боем, чтобы подстегнуть свои силы и воспользоваться той могучей, пускай и скоротечной магией «разложения» и воскрешения. Мощный, но, судя по всему, очень опасный и истощающий стимулятор. Эти несколько штук я тоже аккуратно завернул в чистый лоскуток из своей сумки и убрал. Элиас наверняка будет рад такому образцу для изучения.

У остальных гоблинсов (двух рабов и копейщика) не было ничего даже отдалённо интересного. Лишь грубое, потёртое и грязное тряпьё из шкур, несколько костяных шильев, каменные скребки. У копейщика было чуть лучше: его копьё с каменным наконечником было явно качественнее, отполировано до блеска, а на шее висел амулет из клыка какого-то зверя. Но и только.

Осматривая тело стражника-копейщика более внимательно, я пришёл к выводу, что он реально выделялся на фоне всех ранее увиденных мной особей. Он был не просто чуть выше. Его тело, даже сейчас, в смерти, сохраняло рельеф: плечи шире, мышцы на руках и груди прорисованы, живот подтянут. Не дряблое и тощее, как у рабов и не кривое, сутулое, как у всех обычных гоблинсов. Его клыки в оскале были длиннее, острее и белее. Но самое главное – цвет кожи: у большинства гоблинов она была серо-зелёной, грязного, тусклого оттенка, как заплесневелый камень. У этого же цвет был глубже, насыщеннее: зелено-болотный с оливковым подтоном, местами даже с лёгким, едва уловимым тёмно-синим отсветом, как у некоторых глубоководных рыб. Это было занимательно. Мутация? Признак касты? Результат какого-то ритуала или диеты? Я не знал точных причин, но факт оставался фактом: среди этих существ тоже была своя иерархия и, возможно, «эволюция».

Обыск самих построек также не принёс сюрпризов. В двух меньших шалашах царила убогая нищета: груды сухой травы вместо подстилок, пара глиняных, грубо слепленных плошек, кости с остатками мяса, запах немытого тела, влаги и ветхости. Ничего ценного.

А вот в самом большом, центральном шалаше, куда заглянули Сергей с Аней, они обнаружили кое-что интересное. Я зашёл внутрь вслед за ними. Воздух здесь был гуще, пахнул дымом, сушёными травами и тем специфическим, затхлым запахом, что исходил от шамана.

– Смотри, – тихо сказала Аня, указывая на небольшой лоток из приплюснутой коры, стоявший на низком пеньке.

В лотке аккуратной кучкой лежали странно высушенные грибы. Это были те самые синие грибы, «Лунная печаль», но их вид отличался от тех свежих, что мы собирали. Шляпки их сморщились, уменьшились в размере, стали более тёмными, почти индиговыми, но самое главное: они были обсыпаны мельчайшим бледно-серым, почти серебристым порошком, похожим на пыльцу или толчёный минерал. Сверху на эту кучку была аккуратно положена веточка небольшого растения с мелкими тёмно-зелёными листьями, я не узнал его. Странно, потому что обычная сушка у огня не оставляет такого налёта. Это выглядело как специальная, ритуальная обработка.

Рядом, на том же пеньке, стояли несколько деревянных чаш разного размера. В них лежали различные толчёные травы, коренья, кусочки коры, размолотые в грубый порошок разного цвета: от жёлто-коричневого до землисто-серого. Здесь же валялся небольшой каменный пестик и кусок плоского сланца в качестве ступки.

– Интересно, – пробормотал я, беря один из обработанных грибов. Он был лёгким, как бумага, и на ощупь слегка маслянистым от того самого налёта. – Может, благодаря такой обработке они сохраняют часть свойств дольше или даже концентрируют их. Или это нужно для каких-то их зелий.

Сушёные грибы и образцы трав из чаш мы аккуратно, каждый вид отдельно, завернули в чистую ткань (которую мы носили с собой для подобных случаев, а также их можно было использовать как бинты) и убрали в сумку. Это определённо стоило показать Элиасу.

Рядом, в грубом мешочке из шкуры, Сергей нашёл ещё кое-что ещё. Он вытряхнул содержимое на ладонь. Это была горстка, парочка десятков, недорогих полудрагоценных камешков: мутные, но с цветом кварцы, необработанные аметисты размером с ноготок, несколько кусочков яшмы с прожилками, пара зелёных, похожих на хризолиты. Ничего выдающегося, обычная находка у ручья. Видимо, кропотливо собраны шаманом или его подчинёнными за долгое время. Никакой супер-магической или златной ценности, но для моих техно-магических, кузнечных и ювелирных изысканий они могли пригодиться как материал для экспериментов, для вставок в менее ответственные изделия, для тренировки огранки и простеньких артефактов. Их мы тоже, не задумываясь, прихватизировали, ссыпав в отдельный кожаный мешочек.

Осмотр, казалось, был завершён. Лагерь гоблинов, пускай и с шаманом, что явно пытался взять с собой всё самое ценное при побеге, оказался беден, как и следовало ожидать. Я уже собирался предложить уйти, когда Аня, обследовавшая самый тёмный, дальний угол просторного шалаша, замерла.

– Яр, – её голос прозвучал тихо, но с необычной интонацией, не тревогой, а скорее осторожным удивлением. – Иди сюда.

Сергей, стоявший и рыскавший больше у входа, насторожился, его уши слегка прижались.

Я подошёл. В углу, заставленный разными вещами, где сходились стены из жердей и шкур, царила почти полная темнота. Но глаза постепенно привыкли, и тогда я увидел: там стояла примитивная клетка. Её даже клеткой назвать было сложно: скорее, большая корзина или плетёнка, из гибких, свежих прутьев орешника и ивы, перевязанных крепкими травяными верёвками. Прутья были вплетены плотно, с расчётом, чтобы то, что внутри, не могло просунуть между ними даже лапу. Крышка сверху была привязана такими же верёвками.

А внутри…

Внутри, на подстилке из жухлой папоротниковой листвы и грязной шерсти, почти без сил, лежал завернувшийся в себя маленький комочек. Комок грязной, спутанной, но всё ещё яркой рыжей шерсти, перемешанной с грязево-коричневыми и белесыми перьями на спине и боках. Комочек дышал: медленно и прерывисто. Из груды шерсти и пера торчал крошечный, пушистый рыжий хвост. Это было дитя энфилда.

Глава 28
Хороший знак

Он был явно слаб, но всё ещё живой. Глаза, когда он на мгновение приоткрыл их, глядя на нас сквозь прутья, были большими, влажными, цвета тёмного янтаря, с вертикальными зрачками, полными не боли, а глубокой, животной тоски. Он даже не попытался зарычать или ощетиниться: не осталось сил.

Судя по всему, гоблинсы оставили его в живых с холодным, практичным расчётом. Подрастёт за несколько месяцев, окрепнет, и тогда с него можно будет снять больше ценных материалов: шкурка станет больше и прочнее, перья длиннее, когти и клыки – серьёзнее. А если нет, если помрёт от слабости или тоски, что ж, и фиг с ним. Они ничего не потеряют, в любом случае. Однако, судя по размеру, он был ещё слишком мал: в таком возрасте он вряд ли мог нормально есть грубое сырое мясо или падаль, которой питались гоблины. Ему нужно было материнское молоко или, на худой конец, что-то столь же питательное и легкоусвояемое. А он, может быть, и вовсе просто отказывался от любой предложенной ему гадости, предпочитая тихо угасать. Вероятно, тот огромный, восставший из мёртвых энфилд, что мы упокоили, был его родителем. Это была печальная история: мать или отец, убитый гоблинами, затем осквернённый магией шамана и поднятый в виде безмозглого кадавра без своей собственной воли, чтобы сражаться за своих же убийц, а его детёныш тем временем томился в клетке и был обречен на такую же незавидную судьбу: жестокий и циничный круговорот этого леса.

Впрочем, медлить и размышлять о жестокости мироустройства было некогда. Надо было действовать.

– Вода, – тихо сказал я, снимая с плеча свой бурдюк.

Аня, не дожидаясь, присела на корточки рядом с клеткой. Её движения были плавными, осторожными, лишёнными резкости. Она не пыталась сразу открыть клетку: испуганный и ослабленный зверёк мог попытаться укусить или встревожиться ещё больше.

– Тихо, тихо, малыш, – её голос стал мягким, певучим. – Мы не причиним тебе зла. Видишь? Вода.

Я приоткрыл крышку бурдюка и налил немного воды в сложенную пригоршней ладонь званой сестры. Капли пролились сквозь пальцы, но осталось достаточно. Аня медленно, очень медленно просунула руки между прутьев. Зверёк замер, следя за каждым движением её пальцев из полуоткрытых глаз. Он втянул воздух, его маленький влажный нос задрожал. Он учуял наш запах: запах людей, дыма, металла, но также и запах леса, который был на Ане, это был иной от его врагов запах. Кроме того, вокруг было почему-то тихо, не было слышно обычного для этого места гиканья и гоблинской ругани. Что-то изменилось.

– Пей, – прошептала она, приблизив ладонь к его мордочке.

Он недоверчиво ткнулся носом в мокрую кожу. Потом, будто преодолевая внутренний барьер, крошечный розовый язычок скользнул и слизал пару капель. Потом ещё. Он пил жадно, но сил хватило ненадолго. Сделав несколько глотков, он отстранился, глядя на нас уже не со страхом, а с усталым, почти что вопросительным взглядом. Потом, с тихим, едва слышным вздохом, вновь свернулся в тот самый тугой, защитный калачик, спрятав морду в рыжей шерсти на брюшке. Но это было уже что-то.

Понятное дело, что мы берём его с собой. Обсуждению это не подлежало.

Вопрос был в транспортировке. Трясти три-четыре версты по лесным тропам в клетке из хлипких прутьев – верный способ усилить вероятность плохих последствий для ослабленного детёныша. Нужно было нести осторожно, обеспечивая минимум толчков и тряски.

– Сергей, – я обернулся к волколюду. – Ты понесёшь его клетку: держать ровно, не бежать, не трясти идти максимально плавно и бережно.

Серый Коготь молча кивнул. Его медные глаза внимательно изучили клетку: в его взгляде читалось понимание. Эта задача требовала не грубой силы, а выносливости и аккуратности. Могучий людоволк с его устойчивой походкой, крепкими руками и врождённым чувством баланса справится лучше любого из нас. Аня или я, даже с магическими усилителями были всё же детьми: наша сила и выносливость имели приделы.

Сергей аккуратно поднял клетку. Он не стал её нести как корзину, а прижал к груди, подобно тому, как носят спящего младенца, одной мощной рукой поддерживая дно, другой придерживая сбоку. Клетка казалась игрушечной в его объятиях.

Мы же с Аней взяли на себя остальной скарб. Я нагрузил на себя посох шамана (неудобный), сумку с грибами и травами, мешочек с камнями и своё оружие. Аня взяла мою сумку с остатками провианта и водой, а также лук и колчан.

Девушке предстояло вести нас вперёд, разведывая местность на наличие опасностей. Она шла на десяти-пятнадцать шагов впереди, её глаза, острые как у рыси, скользили по зарослям, стволам деревьев, просветам между кустами. Уши ловили каждый шорох. Она не просто смотрела, а читала лес, как открытую книгу: сломанная ветка, примятая трава, отсутствие птичьего щебета в определённой чаще. Её навыки следопыта, отточенные жизнью в Зорени и тут на окраине, были сейчас бесценны.

И лес, будто признав нашу решимость или просто устав от дневной кровавой бойни, позволил нам спокойно пройти. Мы не встретили ни вепрей, ни волков, ни остальных хищников вроде рысей. Лишь изредка вдали мелькала тень оленя, да дятел стучал где-то высоко в кронах. Лесная тишь была плотной, почти звенящей после недавнего хаоса.

В общем, до дома мы дошли на удивление быстро и без дополнительных приключений. На весь обратный путь ушло всего где-то полтора-два часа, сказалось и знание тропы, и отсутствие необходимости красться, и простое желание поскорее оказаться в безопасности. Плюс обратно к дому путь всегда проще.

Хутор предстал перед нами. У крыльца нас встретил Гракх. Лизард, как обычно, занимался хозяйственной работой: он методично, мощными взмахами большого топора, разделывал на плахи толстое бревно, принесённое, видимо, из ближайшей делянки. При нашем появлении он прекратил работу, воткнул топор в колоду и повернулся, его зелёные, с вертикальными зрачками глаза мгновенно оценили нашу группу, состояние и особенно: клетку в руках у Сергея. Он не сказал ни слова, лишь слегка склонил голову, давая понять, что всё видит и ситуация тут у него под контролем.

– Всё спокойно? – спросил я, сбрасывая с плеч тяжёлую ношу.

Гракх хрипло кряхнул, что на его языке означало утверждение. Никого чужого не было.

Не задерживаясь на улице, мы занесли клетку в дом. В прихожей пахло свежей древесиной, дымом от печи и сушёными травами. Я распахнул дверь на кухню. Там было тепло и уютно. Большая кирпичная печь, сложенная Прохором и его бригадой, ещё хранила остатки утреннего жара. Именно сюда, к источнику сухого, ровного тепла, мы и поставили клетку с лисёнком на чистый деревянный пол.

Аня, не снимая даже плаща, уже металась, оценивая ситуацию.

– Молока, – сказала она решительно. – Ему нужно молоко: жирное, свежее. Козье или коровье. Я сбегаю, – Аня уже повернулась к двери. – Вернусь быстро. Яр, ты растопи печь чуть сильнее, но не жарко, чтобы тепло было и смотри, чтобы малыш не пытался вырваться и не бился о прутья.

– Хорошо. Сергей иди с ней на всякий случай, мало ли что.

Она выскочила за порог и помчалась прочь легкой, быстрой рысью: до соседних хуторов было где с километр по полям или полтора, если по грунтовой дороге. Людоволк отправился вслед за ней.

Я попросил лизарда принести новую охапку двор и занялся печью. Вскоре подбросил пару поленьев осины, которые давали ровный жар и приоткрыл заслонку поддувала. Пламя весело заиграло за чугунной дверцей, и тепло стало расходиться по комнате более ощутимо. Гракх, опустившись на корточки рядом с клеткой, беззвучно наблюдал за её обитателем.

Мы ждали. В доме стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров и тихим, прерывистым дыханием маленького энфилда. Я смотрел на него и думал о своем и о всей абсурдности ситуации: мы, дети кузнеца и плотника, всего тринадцати и пятнадцати лет от роду, только что перебившие банду гоблинов с могучим шаманом во главе, теперь заботились и выхаживали ослабевшего и осиротевшего лисенка с крыльями. Однако почему-то всё казалось правильным.

Вернулась Аня меньше чем через полчаса, запыхавшаяся, с небольшим глиняным горшочком в руках, плотно закрытым тряпичной крышкой.

– Дали, – выдохнула она. – Свежее, сегодня утром надоили.

Она сняла крышку. Запах ударил в нос: сладковатый, тяжёлый и парной. Жирные желтоватые сливки уже собрались сверху. Это было отличное, питательное деревенское молоко. Ехать сейчас в город, искать какого-то специалиста по лечению животных (ветеринара, если тут такие были вообще, зверовола или что-то подобное) было бы неразумным: долго, да и как такого найти в огромном Аргонисе, мы плохо представляли. Пришлось бы обшаривать рынки, спрашивать у странствующих торговцев, наверное, вообще обратиться к страже и потом долго объяснять свою историю…

Нет. Мы действовали на свой страх и риск, опираясь на инстинкт и простую логику: если зверёк пьёт и не имеет видимых смертельных ран, у него есть хороший шанс на выживание. Если же он откажется от молока, тогда и будем думать, но не должен, ведь воду у Ани с рук он уже пил.

Сестра налила немного молока в небольшую, плоскую керамическую миску. Потом, с той же бесконечной осторожностью, приоткрыла крышку клетки и поставила миску внутрь. Поначалу лисёнок даже не пошевелился. Потом, учуяв запах, он медленно развернулся, поднял голову. Его нос задрожал. Он выглядел настолько слабым, что, казалось, даже эта простая задача (дотянуться до миски) требует от него невероятных усилий.

И тут снова сработала магия Аниного воззвания к зверьку. Она не стала настаивать, не пыталась поднести миску к его морде. Девушка просто села рядом с клеткой на пол, поджав ноги, и начала говорить: тихим, монотонным и убаюкивающим голосом она рассказывала ему… да ничего особенного. О погоде, о том, какая мягкая подстилка у него скоро будет, о том, как хорошо быть сытым и тёплым. Её голос тек, как ручей, смывая остатки страха. И он, этот дикий детёныш мифического существа, будто поддался этой заботливой, почти материнской энергии. Медленно, неуверенно он подполз к миске. Опустил морду. Розовый язычок лизнул белое молоко. Потом ещё. И начал лакать. Сначала осторожно, потом всё увереннее и даже жадно.

Он выпил, может быть, треть миски. Потом, словно потратив на этот подвиг все свои крошечные силы, отполз обратно на свою подстилку, облизнулся и, глядя на Аню уже без тени недоверия, медленно закрыл глаза. Его дыхание стало глубже и ровнее. Он провалился в сон: настоящий, исцеляющий сон, а не полуобморочное забытьё.

Мы все выдохнули. Знак был более чем хороший.