Текст книги "Великий Кузнец 5 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 29
Эликсиры и исцеление

Сестра сидела на полу ещё немного, не шевелясь, лишь наблюдая за спящим зверьком. Её лицо в мягком свете, падающем из окна, было задумчивым и размягчённым, таким, каким я его редко видел. В её глазах плавала та самая «грусть»: смесь жалости, печали за погибшего родителя и хрупкой надежды за этого малыша. Потом, будто внутренний пружинный механизм щёлкнул где-то внутри, и она резко встала. Поднялась так быстро, что даже складки её юбки мягко шлёпнулись. Она ударила себя ладонями по щекам: хлоп-хлоп. Это был ритуал, способ отогнать нахлынувшую слабость и лишние, отвлекающие чувства.

– Так, – сказала она твёрдо, и её голос вновь приобрёл привычные командные, чёткие нотки. – Не время думать о грустном. От нас теперь мало что зависит. Выживет – выживет, нет – мы сделали всё, что могли. Мы не боги, чтобы командовать жизнью и смертью.

Она говорила это больше для себя, чем для нас, отдавая приказ самой себе взять себя в руки. Затем её взгляд, острый и сфокусированный, перескочил на мою сумку, стоявшую у стены, где лежали драгоценные синие грибы: «Лунная печаль».

– У меня всё ещё есть важное дело. Эти грибы, – она ткнула указательным пальцем в сторону сумки, словно пригвождая её к месту, – придут в негодность уже завтра. Исчезнет их магия, испарится та сила, что светится в них сейчас. Пора варить зелье. А ингредиенты ещё не все в наличии.

Она замерла на секунду, её мозг работал с почти что слышимой скоростью, перебирая страницы прочитанных книг, рецепты, которые она изучала. Ей были нужны красные мухоморы для базового надёжного рецепта зелья, который она знала. В идеале, конечно, для более мощного и долговременного варианта требовались ещё пантерный мухомор (с серовато-коричневой, как бы припудренной шляпкой) и королевский (огромный, оранжево-красный), но их в нашем ближнем лесу мы никогда не наблюдали. Где-то в глубинах, наверное, они росли, но искать их сейчас будет слишком опрометчиво. Красного же мухомора, с его яркой шляпкой в белых хлопьях – этих поганок в окрестных сосновых и смешанных лесах было предостаточно. К мухоморам, согласно рецепту, нужны были ещё листья сныти обыкновенной: хорошо, что мы собрали их сегодня рано утром, целую берестяную коробку молодых, нежных листочков с лёгким огуречным запахом. Но нужно было ещё кое-что: пара обычных лесных трав для стабилизации и смягчения действия ядовитых компонентов мухомора.

Она быстро сориентировалась, отдав приказ:

– Сергей, срочно в лес: нужны красные мухоморы, штук пять-шесть, не старые, не червивые. И мята лесная, если найдёшь, и зверобой. Ты знаешь, как выглядят?

Серый Коготь, стоявший в дверном проёме, кивнул. Он не был профессиональным травником, но базовые грибы и наиболее распространённые, заметные травы знал – это знание было частью выживания в лесу для любого, кто в нём жил. Его кивок был коротким и уверенным.

– И будь осторожен, несмотря на то что острог гоблинов разгромлен, мало ли что ещё бродит среди деревьев.

Сергей не стал ничего отвечать. Он просто развернулся и бесшумно выскользнул за дверь. Он побежал лёгкой волчьей рысью, экономящей силы на длинной дистанции.

Аня выдохнула, окинув взглядом кухню.

– Остальное у меня тут есть, – пробормотала она, уже открывая сундук, где хранились глиняные горшки, ступка с пестиком, небольшой медный котёл и прочий кухонный скарб. – И сныть есть. Остальное – на Сергее. Яр, Гракх…

Она посмотрела на нас. Мне же с Гракхом в её алхимическом процессе делать было, по сути, нечего. Мы могли бы помогать с дровами, водой, но основную, тонкую работу она должна была делать сама. Мы же больше будем толпиться и мешаться. Однако сидеть сложа руки, просто ждать, когда вернётся Сергей, когда сварится зелье, когда лисёнок либо поправится, либо нет: этого я не мог. Моё сознание, отгоревшее от адреналина боя, требовало новой задачи, нового дела.

– Я пойду в кузню, – сказал я. – У меня есть… одна идея. Её нужно проверить.

Аня лишь кивнула, уже погружаясь в подготовку: она выкладывала на стол чистые тряпицы, проверяла остроту маленького ножа для чистки и нарезки грибов, ставила на свободную плиту чугунок с водой, чтобы та нагревалась.

Людоящер, понимая, что здесь его присутствие излишне, развернулся и пошёл за мной.

Кузня «Алая Подкова» встретила нас прохладным, каменным безмолвием.

Идея, которая пришла мне в голову, была простой и практичной: сделать ошейник для нашего маленького лисенка. Не для красоты и не для того, чтобы обозначить его как собственность. Нет. Ошейник должен был стать носителем метки: печати, которая могла бы помочь ему, поддержать его ослабевший организм в борьбе за жизнь. Мой дар (метка, усиливающая материю) работал с абстрактными понятиями. «+к здоровью» – что это такое в физическом плане? Усиление жизненных сил, сопротивляемости болезням, скорости регенерации? Я до конца не понимал, но знал, что это работает. Свитер Ани добавлял защиту, кольчуга – ману, а ожерелье мамы спасло ей жизнь. Почему бы ошейнику не сработать аналогично?

Камень для вставки мне тут был даже не нужен: я не планировал делать сложный артефакт на продолжительный период времени. Мне нужен был простой, но качественно сделанный бронзовый обруч, который я мог бы зачаровать. Даже если он окажется великоват для тонкой шеи детёныша сейчас – не страшно. Главное, чтобы он сделал своё дело. А подогнать по размеру или сделать новый позже – не проблема.

Пока Гракх, молча и эффективно, принялся растоплять одну из печей, я принялся за подготовку.

У меня были инструменты для начинающих ювелиров, купленные у полульва лигура на рынке Аргониса. Нехитрая, но добротная шкатулка с деревянными ручками. Я открыл её. Внутри, аккуратно разложенные в углублениях, лежали: ручная дрель с набором тонких свёрл (кости животных, закалённая сталь), маленькие напильники разной зернистости, пара ложечек-ложечников для литья, щипцы для горячего металла, проволочки для оплетения. Для моей задачи (создания миниатюрного и простого шарнирного ошейника с застёжкой) этого было более чем достаточно.

Я не стал делать сложную восковую модель. Вместо этого я взял два деревянных брусочка из твёрдого клёна, тщательно выровнял их грани и проделал в них пазы, чтобы создать простейшую разъёмную форму для литья плоской полоски металла. Ширину я прикинул на глаз (примерно в половину мизинца, толщину) как два сложенных медяка. Длину – сантиметров двадцать, с запасом.

Тем временем печь, благодаря стараниям Гракха, уже гудела ровным жаром. Вишнёвое пламя лизало свод. Я отмерил нужное количество меди и олова из наших запасов, ориентируясь на стандартный состав бронзы. Металл пошёл в маленький, глиняный тигель, который я установил в печь с помощью длинных клещей.

Ожидание, пока металл расплавится в однородную, сверкающую жидкость цвета жидкого мёда, заняло не так много времени. Я следил за процессом, время от времени помешивая расплав деревянной палочкой, чтобы выгнать возможные шлаки. Когда поверхность стала зеркальной и чистой, без ряби, я аккуратно извлек тигель. Жар бил в лицо волнами. Гракх, стоя рядом, даже не моргнул – его чешуйчатая кожа и естественная устойчивость к высоким температурам делали его идеальным помощником в таких делах.

Заливка в подготовленную форму прошла быстро. Расплавленная бронза с тихим шипением заполнила деревянный паз, вытеснив пузырьки воздуха. Я дал ей несколько минут, чтобы схватиться, а потом аккуратно разобрал форму. На деревянном ложе лежала плоская, ещё тёмно-вишнёвая от жара, слегка шероховатая полоска металла.

Дальше – кузнечная работа. Я снова разогрел заготовку в горне до светло-вишнёвого свечения, затем положил её на маленькую наковальню и принялся выравнивать, убирать литьевой грат, придавать полоске аккуратную, равномерную толщину и ширину по всей длине. Молоток в моей руке стучал легко, отрывисто – это была тонкая, фактически ювелирная работа. Потом, снова нагрев, я начал формировать сам ошейник. И не стал делать его цельнокованым кольцом: так аккуратно надеть его на зверька было бы невозможно. Моей задачей было сделать его разъёмным. Для этого я, пока металл был пластичным, аккуратно расклепал и сформировал на одном конце петлю-ушко, а на другом – удлинённый, сужающийся язычок, который должен был в эту петлю вставляться. Затем, уже на остывающей, но ещё податливой заготовке, я с помощью тонкого зубила и напильника сделал несколько отверстий на язычке – чтобы можно было регулировать обхват. После я разделил обруч на два. Самый сложный элемент – шарнир, чтобы две половинки ошейника могли сдвигаться и раздвигаться. Ну и тут я справился, проделав сверлами на одном конце два колечка, а на другом одно одинаковых нужных мне диаметров, между которыми вставил небольшую бронзовую палочку почти того же радиуса, после чего сотворил на обоих концах этого стержня шляпки, чтобы тот больше не мог высвободится из полученной конструкции.

В общем и целом, через час после начала работы у меня в руках уже лежал готовый бронзовый ошейник. Небольшой, гладкий, отполированный до мягкого матово-золотистого блеска. Он был прост, даже аскетичен на вид, но сделан добротно: все кромки были скруглены, чтобы не давить и не царапать, шарнир двигался плавно, а застёжка-язычок чётко входил в ушко.

Я отнёс его в самый тихий угол кузни, подальше от жара и шума. Внутри, в груди, начало формироваться знакомое, почти физическое ощущение: словно невидимая нить натягивается между моим намерением и материей объекта. Я представил себе не конкретный механизм, а абстрактную идею: жизненную силу, устойчивость, здоровье, способность к исцелению, прочность самого организма. И наложил эту идею на холодный металл обруча.

– «+2» к здоровью, – прошептал я, и в пальцах, держащих ошейник, пробежала лёгкая, едва уловимая дрожь. Не вспышка света, не свечение: просто металл на мгновение показался чуть более «настоящим», чуть более плотным и значимым. Метка уверенно легла. Я почувствовал лёгкий, привычный укол усталости где-то в глубине сознания – небольшая плата за небольшое чудо. Ошейник был мал, в нём не было камня-фокусировщика, и запрос был не самым сложным. Я справился без излишенего напряжения и дополнительных источником энергии, хватило и «кольчужки».

Я взвесил обруч на ладони. Теперь это был уже не просто кусок бронзы. Это был талисман, оберег, сделанный кузнечным и магическим ремеслом. Не панацея, но помощь: надежда, отлитая в металл.

Гракх, наблюдавший за процессом со стороны, хрипло кряхнул, на его языке это могло означать что угодно: от одобрения до простого подтверждения окончания работы. Я кивнул ему.

– Приберись здесь, пожалуйста. Я пойду, попробую его надеть на нашего нового постояльца.

Лизард молча взял метлу, изготовленную из прутьев орешника.

Когда я вернулся в дом, оттуда уже шли странные терпкие ароматы: горьковатый, землистый запах сушёных и резаных грибов, сладковатый дух кипящих трав, лёгкая острота чего-то спиртового. На большом кухонном столе царил аккуратный, деловой хаос. В стороне стояли три небольших, аккуратно подписанных глиняных кувшинчика с узкими горлышками – уже готовые эликсиры. Их цвет был разным: один – мутно-зелёный с синими переливами, другой – синеватый с янтарным отливом, третий – почти прозрачный, с голубоватым отсветом.

Аня сидела на низкой табуретке у стола, её спина была прямая, плечи слегка напряжены от сосредоточенности. Перед ней лежала берестяная коробка, доверху наполненная бархатистыми синими шляпками «Лунной печали». Свет из окна, уже вечерне-золотистый и косой, падал на её руки и на грибы, отчего те казались не земными пусть и магическими поганками, а какими-то сгустками ночного неба: тёмно-синими, почти чернильными в тени и мерцающими нежным, холодным сиянием. В левой руке сестра держала трижды сваренный гриб за ножку, правой – маленький, отточенный до бритвенной остроты нож (её собственный, подаренный когда-то отцом для тонкой работы на кухне). Лезвие с лёгким шуршащим звуком рассекало плотную, мясистую ткань шляпки, разрезая её на ровные, тонкие пластинки.

Воздух в комнате был насыщен сложным букетом запахов. Прямо сейчас доминировал суховатый, холодный аромат свежеразрезанных «лунных» грибов – что-то среднее между запахом влажного мха, старого дерева и ещё была лёгкая озоновая нотка, как после грозы. Но под этим, как фон, витали и другие: горьковатый дымок от тлеющей в печи сосновой щепы, сладковатый пар от чугунка с кипящей водой, и успокаивающий дух мяты и зверобоя из тех трав, что Аня добавляла в эликсиры.

Я стоял в дверях, наблюдая за этой картиной, чувствуя на ладони прохладу и вес бронзового ошейника. И в этот момент мой желудок, совершенно забывший о существовании пищи с самого утра, издал громкое, протяжное урчание. Звук был на удивление громким в тишине комнаты.

Аня вздрогнула от неожиданности, её нож на миг замер в воздухе. Она подняла голову и посмотрела на меня. В её карих глазах сначала мелькнуло недоумение, затем – быстрое понимание, и сразу за ним – досада на саму себя.

– Ой… – вырвалось у неё тихо, больше похоже на вздох.

Она отложила нож и гриб, вытерла руки о тряпицу. Её взгляд скользнул по моему лицу, затем по пустому столу, если не считать её алхимических принадлежностей с грибами.

– Мы же… мы же с утра ничего не ели, – пробормотала она, как бы констатируя глупый и досадный факт. – Ни ты, ни я, ни Сергей… А Гракх… Он, наверное, тоже. И… – её глаза метнулись к окну, за которым виднелась гладь пруда и камыши. – А ведь ещё девочка-фелид где-то там, в кустах. Она наверняка голодна. Я совсем за делами…

Она была явно расстроена этой забывчивостью.

Я быстро переступил порог, подошёл к столу и положил ошейник рядом с коробкой грибов, чтобы не мешать.

– Всё в порядке, Ань, – сказал я спокойно, стараясь её успокоить. – Твоё дело сейчас важнее. Ты не отвлекайся. Я сам справлюсь. Приготовлю нам всем что-нибудь поесть, гарнир к грибам, чай заварю, вон и вода уже вскипела.

Она смотрела на меня, всё ещё с тенью вины во взгляде, но кивнула. Мои слова, кажется, немного её успокоили, делегировав ответственность. Сестра снова взяла нож и гриб, но теперь её движения были чуть менее механическими, а взгляд – благодарным.

– Ладно, – коротко бросила она и снова погрузилась в работу, но теперь уже с чуть более спокойным выражением лица.

Я же, оставив её с уже не такими уж и синими, скорее бледными сокровищами, направился к клетке с энфилдом. Деревянно-веревочная конструкция стояла в углу, в полутени, чтобы яркий свет не беспокоил зверька. Малыш спал, свернувшись в пушистый рыжий клубок. Его бока медленно глубоко поднимались и опускались. Дыхание было ровным, но всё ещё слишком тихим, слишком хрупким.

Я задержал дыхание сам, будто боясь своим шумом нарушить этот хрупкий покой. Осторожно, с почти чрезмерной медлительностью, я развязал простой узелок, стягивавший верёвки на верхней крышке клетки. Открыв крышку, я замер, ожидая реакции. Но энфилд лишь чуть дрогнул ухом, почувствовав изменение воздушных потоков, но не проснулся. Возможно, глубокий сон, на грани забытья, всё ещё держал его в своих объятиях или у него просто не было сил и желания на реакцию.

Сердце колотилось у меня в груди. Я взял бронзовый ошейник. Медленно, миллиметр за миллиметром, я раздвинул его. Затем я аккуратно обвёл обруч вокруг тонкой, покрытой пухом шеи спящего зверька. Мех был невероятно мягким и тёплым. Я сомкнул ошейник, вставив регулировочный язычок в самое дальнее отверстие на ушке. Раздался тихий, но чёткий щелчок. Обруч сел хорошо: не болтался, но и не сдавливал. Бронзовое колечко легло на рыжую шерсть, почти теряясь в ней, лишь слабо поблёскивая в полумраке.

Я выдохнул. Зверёк не проснулся. Он лишь слегка пошевелился во сне, прижавшись щекой к своим лапкам. Ошейник на нём смотрелся странно: чуждо, но и правильно одновременно.

Закрыв крышку клетки, я отправился обратно к печи. Аня, закончив нарезку очередного гриба, наблюдала за мной краем глаза. Когда я подошёл к бочке с картошкой и начал отбирать клубни, она посмотрела на меня прямо. Её взгляд был сложным: в нём была усталость, сосредоточенность, но и какая-то оценка. Она видела, что я только что нацепил что-то на зверька.

– Это чтобы помочь ему, – тихо объяснил я, уже принимаясь чистить первую картофелину острым ножом, кожура сходила длинными завитками. – Ошейник с моей печатью, должно помочь его выздоровлению.

Аня не сказала ничего. Она просто кивнула. Её губы на мгновение сжались в тонкую линию. А потом произошло неожиданное. Отложив нож, она быстро подошла ко мне, слегка пригнулась (она всё же была немного выше меня) и чмокнула меня в щеку. Быстро и сухо. Но в этом касании губами чувствовалась неожиданная нежность и та самая благодарность, которую она не могла, да и не хотела выражать словами.

Я от неожиданности даже отшатнулся на полшага.

– Эй, ты чего? – пробормотал я, чувствуя, как щека под меткой от её губ начинает предательски теплеть.

Аня уже отошла обратно к своему столу. Она не ответила. Ни слова. Просто взяла в руки очередной серый гриб, повертела его, изучая структуру, и её губы растянулись в лёгкую, едва уловимую, но совершенно искреннюю улыбку. Улыбку облегчения, может быть, даже крошечного счастья среди всей этой круговерти забот, опасностей и магии. Она улыбалась, погружённая в своё важное дело, а я стоял с ножом и полуочищенной картофелиной в руках, чувствуя на щеке призрачное тепло и наблюдая, как вечерний свет окончательно окрашивает её каштановые волосы в цвет старой меди, а грибы на столе мерцают, как осколки далёкой невозможной луны.

Глава 30
Предрассветный час

Время, когда мир застывает в хрупком равновесии между ночью и днём. Меня разбудило не громкое звучание, не толчок и не крик, а нечто иное: тихое и внутреннее. Возможно, это было смутное ощущение завершения одной фазы сна и непроизвольный переход в другую, более чуткую. А возможно: просто сильно пересохло в горле и хотелось пить. Или это все-таки был какой-то шум? Неважно. Сознание всплывало из глубины медленно, как тяжёлое бревно из тёмной воды. Сначала – лишь осознание того, что я не сплю. Потом – понимание собственного тела: спина, чуть затекла от непривычной позы, тёплое одеяло, прохладный воздух на лице.

Я открыл глаза. Потолок над кроватью был едва различим в густых сумерках. Повернув голову к окну, я увидел небо. Оно уже не было чёрным, бархатным, усыпанным движущимися голубыми звёздами. Последние из них тускло мерцали где-то высоко у зенита, готовые раствориться. А низ, там, где небо встречалось с зубчатым силуэтом леса за полем, окрашивался в холодный, глубокий синий цвет. Цвет промытой льдины, цвет густых теней в глубине ущелья. Это был синий предрассветный час – самый тихий, самый беззвучный момент суток, когда даже ветер затихал, притаившись.

В горле сухо скребло, слизь загустела, вызывая лёгкий, но настойчивый дискомфорт. Я широко зевнул, чувствуя, как напрягаются мышцы челюсти, и в полости рта от этого движения становится ещё суше. Воды на тумбочке рядом не было. Я оставил кружку внизу вечером.

Со вздохом я отбросил одеяло. Деревянный пол под босыми ногами сейчас был прохладным, почти холодным. Я встал, костяшками потёр сонные глаза и мельком глянул на то место, где обычно сворачивалась калачиком на старом овечьем одеяле наша кошкодевочка. Одеяло лежало смятым и сохранившим отпечаток маленького тела, но само место было пусто. Ни чёрного пушистого комочка, ни блеска золотистых глаз в полумраке.

«Что ж», – подумалось без особой тревоги, – «ничего необычного, её дикая природа брала своё: наверное, уже резвится где-то на опушке, ловит утренних мышей в высокой траве или, что более вероятно, устроилась у пруда, занявшись своей „когтистой рыбалкой“ с восходом».

Она часто пропадала на рассвете, возвращаясь во время завтрака к крыльцу.

Босиком, стараясь ступать как можно тише, чтобы не разбудить Сергея или Аню, я спустился по скрипучей лестнице вниз, в общую комнату.

Печь уже не тлела, лишь отдавала остаточное сухое тепло. Стол, заваленный вчерашней утварью, книгами и остатками трав, был похож на тёмный остров. И тут мой взгляд упал на клетку в углу.

Рядом с ней, на полу, сидела на корточках маленькая тёмная фигурка. Полная, абсолютная неподвижность, нарушаемая лишь лёгким шевелением кончика чёрного хвоста: фелид. Она не ушла, сидела здесь, поджав под себя ноги и обхватив коленки руками. Её спина была прямая, уши с чёрными кисточками напряжённо вытянуты вперёд. Кэтфолк не смотрела на меня, не обернулась на скрип ступеней. Весь её интерес, всё её существо было сосредоточено на содержимом клетки. Она разглядывала рыжего зверька с таким сосредоточенным, гипнотическим любопытством, что казалось, девочка пытается силой взгляда понять его суть и проникнуть в его сон.

Я медленно, ступая с пятки на носок, подошёл ближе. Фелид не шелохнулась, не проявила ни малейшего признака того, что заметила моё приближение. Я остановился в шаге от неё, тоже ничего не говоря. Сначала я посмотрел на неё: на её профиль с острым носиком, на тёмные ресницы, оттеняющие золотистые глаза, широко раскрытые в темноте. А потом перевёл взгляд на энфилда.

Лисенок спал. Не в том тяжёлом, беспробудном забытьи, в котором мы его оставили вчера, а, казалось, в более естественном, более спокойном сне. Его рыжий мех поднимался и опускался с ровным, пусть всё ещё неглубоким ритмом. Раньше его дыхание было прерывистым, поверхностным, как у птички. Сейчас же: да, оно было спокойнее, более размеренным, грудная клетка расширялась плавно, без судорожных вздрагиваний. Хороший знак, хотя я не врач и не ветеринар. Бронзовый ошейник на его шее тускло поблёскивал в слабом свете, пробивающемся из окна.

И в этот момент, нарушая долгую тишину, девочка заговорила. Её голос был тихим, чуть хрипловатым от недавнего сна или скорее от долгого молчания, но на удивление чётким. Она не смотрела на меня, её взгляд был всё так же прикован к энфилду. – Онь тъйакой зьэ, какь и я… мням, – грустно произнесла она.

Её «ломаный» детский язык, с его заменой «р» на «ль», «ш» на «сь», с мягкими, почти исчезающими согласными, прозвучал не как забавная нелепость, а как что-то щемяще-искреннее. «Он такой же, как и я, мням». Последнее «мням» было не словом, а скорее звуком, кошачьим мурлыкающим подвыванием, выражающим одновременно грусть, понимание и странную солидарность.

Мне действительно нечего было добавить. Что можно сказать? Она была абсолютно права. Я остался стоять рядом, ощущая холод пола через подошвы ног, глядя то на спящего лисенка, то на девочку-кэтфолка. Она, наверное, так же потеряла своих родителей, свою стаю, свою… что там у фелидов? Деревню, клан, прайд? Семью. Кого-то, кто о ней заботился. А потом её поймали, посадили в клетку. Пускай не в эту грубую гоблинскую колоду из веток и грязи, а в другую, с ржавыми железными прутьями на невольничьем рынке Аргониса. Но от этого не легче. Страх, беспомощность, отчаяние: они одинаковы за любой решёткой. Девочка смотрела на этого зверька и видела в нём отражение собственного недавнего прошлого: пленника и чужака в этом мире людей.

Мы стояли так в молчании ещё несколько мгновений. Тишь была густой, почти осязаемой, нарушаемой лишь ровным дыханием энфилда. Сергея нигде не было, должно быть он делал свой предутренний обход территории. Потом я сказал, вернее, спросил единственное, что пришло в голову: простой и в то же время самый сложный вопрос.

– Как тебя зовут?

Фелид медленно, очень медленно оторвала взгляд от клетки, повернув ко мне голову. В полумраке её золотисто-янтарные глаза с вертикальными зрачками казались огромными, светящимися изнутри собственным мягким фосфоресцирующим светом. Они уставились прямо на меня, без моргания, с почти неестественной для ребёнка пронзительностью. Точно она изучала меня, искала в моих глазах что-то: подвох, обман? Или просто пыталась решить, стоит ли доверить такую ценность, как её имя.

И кэтфолк произнесла его: на удивление чётко, ясно, без единого искажения, без детской смазанности звуков, так, будто это слово было вырезано у неё внутри из самого твёрдого камня.

– Сил.

Один короткий, звонкий, окончательный слог: «Сил». Не «Силь» и не «Сыил». Сказав это, она не стала ждать реакции: не улыбнулась, не кивнула, а просто развернулась на месте с кошачьей грацией и ловкостью. И тут же бесшумно, одним плавным движением метнулась к двери. Кэтфолк выскочила наружу, в синеву предрассветного мира, куда-то в сторону прудика, оставив после себя лишь легкое колебание воздуха и ощущение откровения и доверия, что выросло между нами.

Я ещё раз взглянул на лисенка.

«Сил. Теперь у нашей дикой кошкодевочки было имя. Точнее, теперь я его знал: настоящее, не „эй, ты“, не „кошкодевочка“, а Сил…»

Внезапно я вспомнил, зачем спустился: сухость в горле напомнила о себе с новой силой. Я подошёл к бочке с водой, зачерпнул ковшиком, сделал несколько долгих, жадных глотков. Прохладная, чуть сладковатая от древесины вода смыла весь дискомфорт во рту.

Я постоял ещё мгновение, прислушиваясь к тишине дома. А после поднялся обратно по лестнице, лёг обратно в постель и натянул на себя одеяло. За окном синий цвет постепенно начинал разбавляться первыми, едва заметными прожилками серо-розового света где-то на востоке. Я закрыл глаза, пытаясь поймать ускользающие остатки сна. Я повернулся на бок и, кажется, уснул ещё на пару часов, пока настоящий рассвет не окрасил стены в тёплый золотистый цвет.

«Сил…»