Текст книги "Великий Кузнец 4 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Глава 7
За работу! V

Сон пришёл из того места, где хранились обрывки другой жизни. Не картинками, а ощущениями: гулкая тишина пустого помещения с белыми стенами, мерцание экрана в темноте, вкус остывшего кофе и тяжёлое, липкое чувство упущенного времени, когда цифры на часах бежали вперёд, а дела стояли на месте. Это было не страшно, а тоскливо-неприятно, как ноющая старая травма. Я проснулся от него не рывком, а плавно, будто всплывая из густой, тёмной воды на поверхность. В глазах еще стояли отзвуки того искусственного света, но их быстро вытеснила знакомая темнота моей комнаты на хуторе.

Воздух в помещении был прохладным, с лёгким запахом свежего дерева, воска и чего-то мягкого, звериного. Еще было очень рано, я лежал неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию и тишине дома. Потом медленно приводнялся и повернул голову.

В углу комнаты, там, где днём я видел примятое овчинное одеяло, теперь лежал тёмный милый комок. Он едва выделялся на фоне ранней утренней тьмы. Но приглядевшись, я различил плавную линию спины и размеренное движение – дыхание. Фелид, она спала: её уши, обычно навострённые и подвижные, были расслаблены и прижаты к голове, хвост – обёрнут вокруг тела. Она спала крепко, безмятежно, и это зрелище вызывало странное чувство: нечто среднее между умилением и осторожностью.

Я начал двигаться с раздутой медленностью, как сапёр, что идет по минному полю. Каждое движение было продумано: сначала я плавно откинул одеяло, задержав дыхание, когда шерсть проскребла по грубой льняной простыне. Потом поставил босые ноги на прохладные половицы. Поднялся, пол тут скрипнул под моим весом: один тихий, предательский звук. Я замер, комок в углу не дрогнул.

Мои пожитки – чистая рубаха, штаны, пояс, ботинки – лежали на табурете у кровати. Я взял их аккуратно, без лишних движений. Всё это время я краем глаза следил за тёмным углом: кэтфолк оставалась неподвижной.

Последним я взял полотенце и кусок серого, пахнущего дёгтем мыла, заготовленным для утренних процедур заранее. Теперь предстояло самое сложное – пересечь комнату и открыть дверь. Я ступал, стараясь переносить вес на носки. До порога оставалось три шага. Два. Один.

Осторожно нажал на дверную скобу и открыл дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть. Еще шаг, и тогда подошва моей ноги легла на ту самую доску у самого косяка – ту, что не скрипела вчера, но, видимо, за ночь, подсохнув или сдвинувшись, решила иначе. Раздался резкий, громкий в тишине, скрежещущий звук.

Я застыл на месте, затем медленно повернул голову.

В углу что-то изменилось. Тёмный комок распался. Теперь там сидело существо: небольшое, худенькое, два огромных, круглых глаза, светящихся в полутьме жёлто-янтарным, как у совы, смотрели прямо на меня. Ни страха, ни агрессии – чистая, животная настороженность и абсолютная неподвижность. Её уши, чёрные и заострённые, торчали вверх, напряжённо ловя каждый звук. Шерсть, казалось, слегка взъерошилась. Она не моргала, не издавала ни звука: просто сидела и смотрела.

Я какое-то мгновение тоже не двигался, встретившись с ней взглядом. Затем, очень медленно, уголки моих губ потянулись вверх в лёгкую спокойную улыбку. Не широкую, не пугающую. Элементарный знак – «всё в порядке» и «доброе утро». Я не сказал ни слова: просто вышел в коридор, мягко слегка прикрыв дверь за собой.

В прихожей было ещё темнее, только слабый отсвет от тлеющих углей в печи лежанке в гостиной едва обозначал контуры. Я прошёл через гостиную. У печи, на разостланной прямо на полу плотной ткани, лежала массивная фигура Гракха. Он спал, свернувшись калачиком, его спина с гребнем была обращена к теплу очага, хвост обвивал тело. Дышал он тяжело и ровно с тихим сипением. Сергея на его привычном месте у окна не было: видимо, он уже вышел на свой утренний обход участка.

Я вышел на крыльцо. Воздух обжёг лёгким, свежим холодом. Небо на востоке только-только начинало светлеть, окрашиваясь в тёмно-синий, почти чернильный цвет. Кристалл на каменном монолите в центре мира ещё лишь начал пробуждать свою силу, его свет был тусклым, багровым, практически не видимым из-за облаков и утреннего тумана от сюда. Я спустился по тропинке к речке.

Вода была ледяной, почти обжигающей. Я умылся, растёр лицо и шею, смывая остатки сна и тот неприятный осадок, что оставило воспоминание. Мыло с резким запахом дёгтя и золы вспенилось в ладонях. На противоположном берегу, в камышах, было тихо: никаких теней, никаких светящихся глаз, только предрассветная тишина, нарушаемая редкими криками ночных птиц.

Когда я вернулся к дому, из трубы уже валил ровный, густой дым – Аня растопила печь. На крыльце я столкнулся с ней: она выходила из дома, заспанная, с непокрытой головой, в простой рабочей одежде.

– Доброе утро, – улыбнулась она, её голос был хрипловатым от сна.

– Доброе, – кивнул я в ответ, отряхивая полотенце.

Она потянулась, глядя на светлеющее небо, и направилась к колодцу, видимо, за водой для каши. Я же зашёл обратно в дом, чтобы оставить полотенце и переодеться в рабочую одежду для мастерской.

Дверь в мою комнату была приоткрыта чутка сильнее. Я заглянул внутрь: угол, где ещё час назад спал чёрный комочек, был пуст. Овчинное одеяло лежало на своём месте, на нём осталась едва заметная вмятина, форма небольшого тела и пара чёрных шерстинок, прилипших к грубой шерсти. Фелид исчезла так же тихо, как и появилась.

Я вздохнул, сел на кровать и достал себе небольшую, потрёпанную книгу. «Течения и вихри: введение в манипуляцию воздушными потоками» – трактат, который Элиас дал мне в прошлый визит. Книга о движении, о давлении, о невидимой силе, что может резать камень, поднимать валуны или разносить в пыль целые башни. Автор, скрывавшийся под псевдонимом «Слушающий Штиль», рассуждал о магии ветра не как о призыве стихии, а как о точной настройке существующих потоков, о резонансе, о создании зон низкого и высокого давления чистой силой воли. Это было ближе к физике, чем к мистике, и оттого ещё более ценным.

Я погрузился в чтение, перелистывая страницы с лёгким шуршанием. Последние главы говорили о практическом применении, к примеру: отвести дым от рабочего места; как создать локальный вихрь для очистки воздуха. Мысли автора переплетались с моими собственными догадками. Где-то через полчаса, а может, и час, когда первые лучи утреннего «солнца» уже заглядывали в окно и золотили страницы, я перевернул последний лист. В уме осталась лёгкая каша из диаграмм, философских и религиозных потоков текста и дерзких гипотез, которую предстояло переварить и осмыслить позже.

В этот момент снизу, из глубины дома, донёсся громкий, звонкий голос Ани, пробивавшийся сквозь толщу бревенчатых стен и лестничный пролёт:

– Пора завтракать!

Я отложил книгу. Ритуал утра продолжился: сперва я надел на себя бронзовую «кольчугу» – сотканную из сотен зачарованных колец. Затем пристегнул к поясу ножны, где лежал мой огненный меч. Без этих вещей я уже чувствовал себя не одетым.

Спустившись вниз, я попал в царство утренней суеты и запахов. Воздух в объединённом пространстве кухни-столовой-гостиной был густым и тёплым. Пахло дымом от печи, топлёным маслом, какой-то кашей с луком и только что испечённым, ещё дымящимся хлебом. За грубым деревянным столом уже сидели двое. Сергей, бледный и немного осунувшийся после ночного дозора, молча пил из глиняной кружки что-то горячее, его взгляд был устремлён в окно на участок. Как он рассказал, ему уже давно не дает покоя странный запах, то возникающий, то исчезающий на границах нашего участка и в лесу. По диагонали от него, занимая добрую половину скамьи, восседал Гракх. Ящер сидел прямо, его спина не касалась спинки, хвост был аккуратно сложен вдоль лавки. Перед ним стояла миска, больше похожая на небольшой таз. Он не ел, а просто сидел, его зелёно-чёрные глаза с вертикальными зрачками наблюдали за движением Ани у печи. От него исходило лёгкое, ровное шипение – фоновый шум его дыхания.

Сама девушка металась между очагом и столом, накрывая его. На ней был простой холщовый передник, забрызганный поварскими ингредиентами. Увидев меня, она на мгновение остановилась и улыбнулась, кивнув на стол:

– Садись, сейчас все будет готово.

Я кивнул в ответ, но прежде чем сесть, взял одну из уже наполненных мисок (ту, где густая пшённая каша с кусочками сала и луком была аккуратно разложена), ломоть свежего хлеба и одну из очищенных и завяленных вчера рыбёх. Ничего не говоря, я вышел через дверь на крыльцо.

Утренний воздух встретил меня свежестью и птичьим щебетом. Я спустился по ступеням и положил миску и хлеб с окунем на тот самый широкий, гладкий пенёк у самого крыльца, который уже стал немым участником ритуала три раза в день. Миска стояла ровно, пар от неё тонкой струйкой поднимался в прохладный воздух. Я не задерживался, просто положил и развернулся, чтобы вернуться внутрь. Как всегда, вокруг никого не было.

Завтрак прошёл в почти полном молчании, нарушаемом лишь звоном ложек о глину и тихими вопросами Ани о том, хватит ли хлеба. Сергей ел быстро, деловито, его мысли явно были где-то ещё: вероятно, он обдумывал ночной эпизод с запахом «пустоты» и камня. Гракх поглощал свою порцию с методичной, почти механической эффективностью, не проронив ни звука. Когда трапеза была окончена и Аня начала собирать посуду, снаружи послышался знакомый грохот подъезжающей повозки и бодрые голоса.

Прохор и его бригада прибыли точно, как и обещали. Их повозка остановилась у дороги, они начали выгружать инструменты и брус с досками для хлева. Я вышел навстречу, коротко поздоровался с бригадиром, обменявшись парой деловых фраз о предстоящей работе: сегодня они начинали возводить стены и крышу навеса для кобылы. Прохор кивнул, его люди уже раскатывали чертежи и начинали размечать первый венец на готовом фундаменте, который вчера выкопал и наваял Скалз.

Я вернулся в дом, где меня уже ждал Гракх. Мы без лишних слов направились в мастерскую. Одноэтажное, но высокое, как здание с мансардой здание из красно-коричневого кирпича в утреннем свете выглядело солидно и внушительно.

Первым делом внутри, в густом полумраке, нарушаемом лишь щелями в ставнях, я подошёл к доменным печам. Положив ладонь на тёплую бронзу обруча, я закрыл глаза и сосредоточился. Три яшмы, вмурованные в кладку, ощущались как три тусклые, почти иссякшие уголька. Их заряд, вложенный вчера, был почти полностью израсходован на поддержание качества металла во время плавки. Подключившись к «пирамидке» (многослойному резервуару маны), я начал медленно, плавно передавать энергию камням. Это было похоже на заполнение пустых сосудов: яшмы жадно, но беззвучно впитывали поток, их внутреннее свечение, невидимое глазу, но ощутимое для моего магического хозяйского восприятия, постепенно нарастало, становясь плотным, насыщенным, готовым снова выполнять свою работу: структурно упорядочивать материю в пламени печи. Процесс занял несколько минут и оставил во мне лёгкое чувство опустошения, но «пирамидка» быстро компенсировала мои потери.

Затем мы с Гракхом приступили к розжигу. Вскоре печи и горн задышали знакомым рокотом, а воздух в мастерской начал стремительно нагреваться, наполняясь сухим, знойным духом.

Сегодняшним заданием, согласно задумки Василия, была массовая продукция: гвозди, скобы, петли, крюки, дверные ручки – всё то, что в просторечии именовалось «расходиками» или «фурнитурой». Но на этот раз не из бронзы, а из стали. Привезённые бруски сырцового железа нужно было сначала переплавить в печах. После, воспользовавшись горном, проковать для удаления шлака, затем нарезать на заготовки и, наконец, вытянуть и сформовать в нужные изделия. Работа монотонная, требующая не столько магической тонкости, сколько физической выносливости и чёткого ритма.

Гракх оказался незаменим. Его мощные руки идеально подходили для работы с тяжелым молотом-кувалдой, когда нужно было разбивать нагретые бруски. Его хватка на тигельных щипцах была мёртвой: раскалённая докрасна заготовка не дрогнула в них ни на миллиметр. Он быстро учился и чутко реагировал на мои короткие команды: «Жарче», «Подай», «Поверни», «Бей». Мы работали в тандеме: я размечал, направлял, делал тонкую ковку и доводку, он обеспечивал грубую силу и контроль над огнём. Звуковой фон мастерской состоял из гула пламени, звонких ударов моего ручника по наковальне, глухих ударов его кувалды и шипения раскалённого металла, который он порой опускал в бочку с водой для закалки. К полудню на специальном стеллаже уже лежала аккуратная пирамидка гвоздей разного калибра, несколько десятков скоб и петель.

Мы прервались лишь на обед. Кости ныли от напряжения, спина была мокрой от пота, лицо и руки покрыты слоем сажи и мелкой металлической пыли. Мы с Гракхом по очереди (так как надо было следить за огнём пока он не погас окончательно) вышли из раскалённой коробки кузни на свежий воздух и направились к речке умыться.

Вода, как всегда, была ледяной и бодрящей. Я смывал с себя грязь и усталость, а Гракх, позже сменив меня, стоя по колено в воде, совершал те же действия своими чешуйчатыми лапами, издавая тихое, удовлетворённое «сссс».

Возвращаясь к дому, я, как и в прошлые дни, мельком взглянул на тот самый пенёк у крыльца. Утренняя миска исчезла. Вместо неё на сглаженной поверхности лежали две небольшие рыбины. Свежие, только что выловленные, с серебристой, ещё влажной чешуёй. Они были аккуратно положены рядом, головой к хвосту. Я остановился на секунду, глядя на них. Ничего не сказал, просто констатировал про себя, что это, похоже, действительно превращается в традицию. Аня или Сергей, обнаружив этот «подарок», наверняка придумают, куда его деть: пожарить на ужин или засолить/закоптить про запас. Я прошёл мимо и зашёл в дом, где уже стоял запах дымящейся похлёбки.

Глава 8
Ночная тишина

Вечер на хуторе наступил поздно, как это бывает посередине лета. Кристалл на центральном монолите стал окрашиваться в красный, затем уступил место сначала багровому, а вскоре придет и пора глубокому лилово-синему небу войти в свои права, по которому уже будут плыть первые, медленные голубые звёзды. Прохор с бригадой давно уехали: стены и каркас крыши будущего хлева стояли как тёмный скелет на готовом фундаменте. Во дворе царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев, криками птиц и… ровным, мощным гулом, доносившимся из мастерской.

Мы с Гракхом работали уже который час подряд. Ритм дня, начавшийся с зарядки яшм и розжига, плавно перетёк в вечернюю смену. Стеллаж с «расходиками» пополнялся: рядом с утренними гвоздями и скобами появились первые партии дверных петель, оконных шпингалетов, прочных стальных крюков для подвешивания тяжестей. Работа была монотонной, но требующей постоянного внимания. Каждая заготовка – нагреть, вытянуть, согнуть, отковать, закалить, очистить.

Я стоял у горна, у верстака, где свет от масляной лампы и открытого жерла печи выхватывал из полутьмы только мои руки, инструмент и сияющий оранжевым светом металл. Спина ныла, в висках пульсировала усталость, но был своеобразный кайф в этом ритме, в чёткости движений, в том, как раскалённая сталь подчиняется ударам молота. Гракх, расположившись у дальних печей, обеспечивал их равномерный жар для плавки новых партий сырца. Он почти не отлучался, лишь изредка подбрасывал угля или поправлял меха. Его массивная фигура в полумраке напоминала каменного идола, охраняющего очаг. Казалось, он тоже был полностью поглощён процессом. Для него жар был не просто условием работы, а комфортной, почти родной средой. Его движения были медленными, плавными, экономичными, а глаза, отражавшие пламя, светились тусклым, но удовлетворённым огоньком.

Мы настолько углубились в работу, что не сразу заметили приближение других людей. Только когда тень перекрыла свет от открытой двери, ведущей во двор, я поднял голову.

На пороге стояли Аня и Сергей. Девушка держала в руках небольшой деревянный поднос: на нём дымилась глиняная миска с чем-то густым, лежал ломоть хлеба и стояла кружка. Сергей, стоя чуть сзади, нёс второй такой же, но побольше поднос, видимо, для Гракха.

– Принесли ужин, – тихо сказала Аня, её голос звучал неестественно громко на фоне гудения печи.

Я опустил молот и клещи, отодвинув только что сформованную петлю в сторону. – Спасибо, – ответил я, снимая толстые рукавицы и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. – Заработались.

Гракх, услышав голоса, обернулся. Его зрачки сузились, а после он молча кивнул в сторону Сергея, принимая от него поднос. Миска была с значительно большим количество еды, а кружки с пьем было аж две.

«Надо бы купить для него специальную глубокую посуду и пинту с большой ложкой…»

Аня, передав мне поднос, не ушла сразу. Она задержалась на пороге, её взгляд скользнул по затемнённым сводам потолка, по силуэтам массивных печей, по стеллажам с инструментами и готовыми изделиями, по блестящим медью и сталью полкам и по Гракху, который уже начал методично поглощать свою порцию, сидя прямо на каменном полу у печи. В её глазах читалось не просто любопытство, а что-то более глубокое: интерес к месту, которое становилось центром нашей новой жизни и быть может воспоминания.

– Яр, – внезапно спросила она, обернувшись ко мне, её голос прозвучал чуть неуверенно. – А как ты решил её назвать?

Я оторвался от миски, поднял бровь.

– Назвать?

– Ну да. Всё-таки это твоя мастерская, кузня. У каждой мастерской есть имя. И… символ, что выделяет её среди остальных. Как у таверны – вывеска, у кузни – эмблема. У тебя тут скоро будут твои клейма, своя продукция с ними, чтобы другие знали. Как ты её назовёшь?

Вопрос застал меня врасплох. Я задумался на секунду, глядя на отсветы пламени, прыгающие на бронзовых обручах печи. Мысль, которая пришла, была настолько очевидной, что я даже удивился, что не озвучил её раньше. Я посмотрел на неё, встретив её ожидающий взгляд.

– А это не очевидно? – спросил я спокойно.

Аня наклонила голову набок, её брови слегка сдвинулись в лёгком недоумении. Я же сделал небольшую паузу, давая ей время подумать, а потом произнёс чётко и ясно, глядя прямо на неё:

– Конечно же: «Алая Подкова».

Воздух в мастерской будто замер. Гул печей внезапно показался громче. Глаза Ани расширились. Не от страха или даже не совсем от удивления, а от чего-то такого, что ударило глубже, чем ожидалось. Зрачки её стали огромными, тёмными, в них отразился и отблеск пламени, и моё лицо. Она застыла на месте, её пальцы непроизвольно сжали край фартука. Она смотрела на меня, не моргая, будто пытаясь прочесть в моём выражении что-то ещё.

Затем, резко, почти рывком, она отвернулась. Её плечи напряглись.

– Понятно, – выдохнула она, и в её голосе была странная, сдавленная нота. – Понятно. Я… мне надо… – Она не закончила фразу, просто резко почти выбежала из мастерской в наступающие сумерки, её шаги быстро затихли на утоптанной земле двора.

Я остался стоять с подносом в руках, глядя на пустой проём двери. В последний миг, перед тем как она отошла слишком далеко, когда свет от кристалла (только-только постепенно сменяющийся с оранжево-красного на ночной, тускло-голубой) упал на её профиль, мне показалось, что я увидел что-то. Блеск: быстрый, мокрый отсвет от чего-то маленького стремительно падающего вниз, пойманного алым заревом заката, что ещё не совсем угас на западе.

Я медленно вздохнул, поставил поднос на верстак и снова взял в руки охладевшие клещи с незаконченной петлёй. Сергей, молча постояв ещё мгновение в дверях, кивнул нам и ушёл следом за моей званой сестрой.

Гракх, доев свою порцию, издал тихое, шипящее «сссс» и вернулся к своим мехам. Работа в «Алой Подкове» продолжилась. Жар печей и горна был надёжнее любых слов и прочнее любых воспоминаний, даже тех, что оставляли на глазах блестящие солёные следы.

…

Лежа на толстой ветке старой сосны, в пятидесяти шагах от забора хутора, Тишина заставила своё дыхание стать ровным и почти бесшумным. Её куртка и штаны, пропитанные специальной смесью из толчёного сланца, древесного угля и высушенных корней папоротника, пахли теперь не человеком, а сырой землёй и лесной пылью. Это была её броня против носа того проклятого волколюда.

Миссия казалась скучной слежкой за провинциальным мальчишкой. Пока не выяснилось, что у мальчишки целый зверинец. Сначала один – тот самый Серый Коготь, Сергей. Его нюх был неестественно острым, даже для зверолюда. Первую же ночь, когда она заняла позицию на краю леса, он вышел из дома, втянул воздух и повернул голову прямо в её сторону. Она замерла, слившись с корой дерева, не шевелясь, пока он не ушёл, обойдя периметр с явным подозрением. С тех пор она стала использовать специальные «духи» не только на одежде, но и на коже: горьковатую мазь из толчёного кремня и определённых лишайников, которая перебивала естественный человеческий запах, заменяя его холодным, минеральным ароматом старого камня и пустоты.

Работа на ветвях стала её основным методом. Земля была слишком опасна: могли остаться следы, да и волколюд патрулировал опушку. Она выбирала крепкие, раскидистые сосны и ели с густой хвоей, устраивалась так, чтобы через просветы видно было и дом, и дорогу, и часть мастерской. Дни напролёт она проводила почти без движения, питаясь сушёным мясом и орехами из поясного мешка, запивая глотком воды из фляги. Спала урывками, чутко, просыпаясь от каждого шороха внизу. Несколько раз «сторожевой пёс» заходил в её сектор леса, медленно и методично обнюхивая воздух, останавливаясь и прислушиваясь. В такие моменты она переставала дышать, её сердце замирало, а пальцы судорожно сжимали рукоять отравленного кинжала, спрятанного в рукаве. Соблазн был велик: один точный бросок в шею или глаз, и назойливая помеха была бы устранена. Но приказ был ясен: наблюдение, без следов. Труп волколюда на пороге хутора или внезапное исчезновения раба с печатью стало бы не просто провалом, а катастрофой, которая привела бы прямую дорогу на стол к боссу или того хуже, к загадочному властному нанимателю.

А потом появилась вторая – эта чёрная, дикая кошка, фелид. Та не патрулировала, но была непредсказуема. Она молча появлялась из камышей у пруда, бесшумно скользила по краю леса, её янтарные, светящиеся в сумерках глаза иногда, казалось, смотрели прямо на её укрытие. То ли чуяла, то ли просто так совпадало. Тишине приходилось учитывать и её, меняя позиции ещё чаще.

Поездки в город были отдельным адом. Нельзя было отстать, быстро преодолевая стену с охранниками (благо они были заранее подкуплены), нельзя было потерять их из виду среди улиц Аргониса, и при этом нельзя было выдать себя в толпе. Она превращалась в ничем не примечательную служанку, торговку луком, паломницу – меняла платки, походку, выражение лица. Следила, как мальчишка с волколюдом толкались по рынкам, заходили в дома в Квартале Алхимиков. И именно там, у этого обветшалого дома, вросшего в скалу (колонну дворца), её терпение и изощрённость наконец-то были вознаграждены.

Старик и затворник. Дом, пахнущий пылью, пергаментом и горькой магией. Страж из дыма у порога.

«Это он, это должен был быть он!»

Элиас Зольник – тайный артефактор, создатель этих блестящих, кованых побрякушек, временных перстней, взбудораживших чёрный рынок Аргониса. Логично, изящно, правдоподобно. Гораздо правдоподобнее, чем абсурдная мысль о том, что рыжий щенок с натруженными руками подмастерья мог быть тем самым демиургом, открывшим новый путь в зачаровании. Такое даже в голову прийти не могло. Нет, старый отшельник-еретик, уволенный из Академии, с целой библиотекой запретных и тайных знаний – вот идеальный кандидат: с ним всё сходилось.

Она доложила Корвину, чувствуя горьковатое удовлетворение от выполненной работы. Миссия, по сути, была окончена, источник найден. Но последовала новая, краткая инструкция: «Понаблюдай ещё пару дней. На всякий случай».

И вот эти «пару дней» стали для неё пыткой на истощение. Чувство завершённости задачи расслабило её, притупило осторожность. Однажды, когда зверолюд вышел к пруду умыться на рассвете, она слишком резко сменила позицию, и сухая ветка под её ногой громко хрустнула. Волколюд замер, его уши навострились, а нос задвигался, ловя малейшую дуновение. Она вжалась в ствол, не дыша, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Он долго смотрел в её сторону, но, к счастью, ветер дул от неё, унося её замаскированный запах в сторону. Тогда она отделалась лишь испугом.

В другой раз, под вечер, она увидела, как из камышей выползла тёмная тень и уставилась прямо на её дерево. Это была девочка-кэтфолк. Стояла недвижимо, только кончик пушистого хвоста подёргивался. Тишина почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Естественно, она не боялась кошки в честном или всяком другом бою, но сейчас любое движение, любой звук могли поднять тревогу на всём хуторе. Минуты через три фелид бесшумно исчезла так же внезапно, как и появилась. Кроме того, следовало не забывать и о монстрах со зверьем, что обитали в лесу.

«Не женское это дело», – с горькой усмешкой думала она, растирая онемевшие от долгой неподвижности ноги. – «Целыми днями в лесу, как серая нежить: на ветру, под дождём, в ожидании, пока какая-то дикая тварь не решит тебя сожрать или выдать».

Но завтра всё должно было закончиться. Завтра она сделает последний, формальный круг наблюдения и тогда, наконец, сможет уйти из этого проклятого леса, сдать отчёт и получить свою плату. Возможно, нет, точно позволит себе горячую ванну и бутылку крепкого вина, чтобы начисто выжечь из ноздрей этот навязчивый запах влажной земли, хвои и вечного, напряжённого ожидания.

Она прикрыла глаза на секунду, вслушиваясь в ночные звуки леса и далёкий, едва слышный скрип уключины колодца, кто-то, видимо, забыл закрыть его. Ещё немного, всего ещё один день.