Текст книги "Великий Кузнец 4 (СИ)"

Автор книги: Анри Олл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Глава 21
Старый затворник

С окончанием официального опроса в комнате воцарилась другая атмосфера: более спокойная, почти домашняя. Напряжение, висевшее в воздухе с момента появления стражи, рассеялось, уступив место усталости и странному ощущению завершённости. Скалз и Дорн допили свои чашки, отставили их с лёгким стуком. На какое-то время они погрузились в воспоминания, и я стал молчаливым свидетелем этого.

Они говорили не о заговорах и артефактах, а о прошлом. О Королевской Магической Академии Аргониса, какой она была десятилетия назад: суровой, требовательной, полной амбиций и интриг, но и обителью тайных знаний. Дорн, тогда ещё юный дворянин из обедневшего рода, мечтавший о службе, а не о придворных интригах. Скалз – упрямый сын каменщика, пробивавший себе дорогу к магии земли тяжёлым трудом и невероятной силой воли. И Элиас Зольник – не преподаватель, не маститый маг, но эрудированный архивариус лет тридцати-сорока, помощник библиотекаря, а затем и сам хранитель знаний.

– Помнишь, учитель, – улыбнулся Дорн, – как я засыпал над «Хрониками Пограничных Войн», а ты тыкал меня в лоб пером и говорил, что для того, чтобы командовать, нужно сначала понять, чем командуешь и от кого защищаешь?

– Помню, – кивнул Элиас, и в его глазах мелькнула тёплая искорка. – Ты тогда так злился. Говорил, что все эти истории о древних битвах не помогут отразить набег гоблинов на караван.

– А ты отвечал, что тактика гоблинов не меняется со времён тех самых хроник, – рассмеялся Скалз, неожиданно оживляясь. – И был прав, чёрт возьми. Потом, на первом же задании, мы как раз попали в засаду по старой как мир схеме.

Они говорили о суровых, но честных наставниках, о проказах, о первой неудачной попытке Скалза вызвать элементаля земли, который вместо грозной фигуры предстал слякотной кучей грязи, залившей половину аудитории. Это был разговор людей, связанных не только общим прошлым, но и глубоким, годами проверенным уважением. Я сидел и слушал, понимая, что становлюсь свидетелем чего-то очень личного и очень важного: сети доверия и взаимной поддержки, которая, оказывается, существовала в этом мире среди таких, казалось бы, разных людей.

Затем в дверь кабинета постучали. Стук был почтительным, но настойчивым. Голос за дверью, молодой и немного взволнованный, произнёс:

– Капитан Дорн? Прошу прощения за беспокойство, но вас срочно требуют внизу. Прибыл гонец, дело не терпит.

Дорн вздохнул и встал, поправил мундир, кивнул остающимся.

– Что ж, друзья, на этом, видимо, всё.

Он протянул руку сначала Скалзу (крепкое, короткое рукопожатие военных), потом Элиасу (пожимание дольше, с теплотой). Потом его взгляд упал на меня. Он улыбнулся, и на этот раз улыбка была простой и одобрительной.

– Береги себя, юноша и своего учителя. Наше знакомство, хоть и вышло таким бурным, было для меня большой радостью.

Он взял со стола свою копию «Рождения пламени» и аккуратно сунул её внутрь мундира под латы.

– А дверь твою, учитель, я пришлю починить. Знаю одного плотника, старого сослуживца, сделает быстро, качественно и не будет лишних вопросов. Возражений не потерплю, – добавил он уже строже, заметив, как Элиас открыл рот, вероятно, чтобы отказаться от его жеста.

Затем капитан кивнул в последний раз и вышел, его шаги быстро затихли на лестнице.

Скалз тоже поднялся. Он взглянул на Элиаса, потом на меня. Он взял свою книгу, повертел в руках.

– Это… я прочту, спасибо и… будь осторожен. Сегодняшний день показал, что твои успехи не остаются незамеченными, а не всегда те, кто замечает, имеют добрые намерения.

С этими словами, многозначительными и от этого ещё более весомыми, магистр земли покинул кабинет. Мы остались вдвоём с Элиасом.

Тишина, наступившая после его ухода, была иной. Не гнетущей, но плотной, насыщенной невысказанным. Гул голосов снизу, где стража заканчивала оформлять и увозить пленников, доносился приглушённо, словно из другого мира. В камине потрескивали дрова, отбрасывая длинные, пляшущие тени на книги и реторты. Запах чая смешивался с запахом старой бумаги, металла и едва уловимого после боя запаха гари и озона от сработавших внизу чар.

Я не мог больше молчать.

– Э… Элиас, – начал я, голос показался мне непривычно тихим и хрипловатым. – Про то, что там капитан спрашивал, про временные артефакты…

Я не смотрел на него, уставившись на свои зажатые между коленями руки. На костяшках пальцев были небольшие ссадины от рукояти меча, мелкие, уже подсохшие. Яркий пример того, что всё это было не сном и что надо начинать тренироваться с мечом.

Элиас не ответил сразу. Он медленно долил в наши с ним чашки остывающего чая. Пар уже не поднимался густыми клубами, лишь тонкой струйкой. Звук льющейся жидкости был громким в тишине. Хозяин подвинул мою чашку ко мне по столу, затем сел в своё кресло, устроился поудобнее и взял свою. Отпил, поставил и только тогда посмотрел на меня: его взгляд был пронзительным, но не осуждающим. Скорее оценивающим, как учёный смотрит на интересный, сложный и потенциально опасный эксперимент.

– Яр, – произнёс он наконец, и его голос был спокоен и размерен. – Ответь мне на один вопрос, и будь полностью честен. Он в большей степени риторический, я уже, наверное, знаю ответ, но хочу услышать его от тебя. – Он сделал паузу, давая мне подготовиться. – Никакого таинственного мастера, старого отшельника или забытого гения, что производит эти артефакты для черного рынка… не существует. Так ведь?

Я почувствовал, как комок подкатывает к горлу. Соврать ему? После всего, что он для меня только что сделал? После того, как он только что прикрыл мою спину, назвал меня соавтором, учеником, вложил моё имя на обложку труда, который, возможно, перевернёт представления о магии? Нет, это было бы низко, трусливо и глупо. Я глубоко вдохнул, поднял голову и встретил его взгляд. Затем медленно, очень чётко, кивнул один раз, что означало: «да».

Элиас замер на секунду, будто этот простой кивок подтвердил какую-то его самую безумную, самую сокровенную гипотезу. Потом он медленно выдохнул, и на его лице появилось выражение, в котором смешались изумление, восхищение и… что-то вроде уважительного страха.

– Понятно, – прошептал он. – Я так и думал. Ты знаешь, я сразу понял, что ты необычный молодой человек, с того самого момента, как ты заговорил об стихии пламени. Но это… – он провёл рукой по лицу. – Яр, тебе тринадцать лет. В тринадцать лет ты способен на то, чего иные маги, потратившие десятилетия на изучение классических методов зачарования, не добиваются до конца своих дней. Они следуют проторенным путём: сложные рунические круги, недели медитаций, редкие катализаторы, ритуалы, забирающие силы… А твои работы… Я не видел их вживую, но как… – Он запнулся, ища слова. – Как ты вообще смог… Хотя нет.

Он резко махнул рукой, словно отгоняя муху, а вместе с ней и свой собственный вопрос.

– Нет, прости. Не отвечай, я и так узнал слишком много. Как бы мне дико ни было любопытно, возможно, мне пока лучше не знать ответа. Мало ли… – его взгляд на мгновение стал отстранённым, остекленевшим, будто он увидел что-то за стенами этой комнаты, – мало ли кто может однажды приставить мне кинжал к горлу или… что похуже… к разуму… чтобы выудить эти самые ответы.

Мне стало невероятно неловко. Чувство вины, горячее и тяжёлое, накатило на меня.

– Но… я… вы… – я попытался что-то сказать, запинаясь.

Но что? «Извините, что втянул вас в это»? «Я не хотел»? Это прозвучало бы глупо и фальшиво.

Элиас перебил меня, и в его голосе снова зазвучала твёрдая, почти стальная нота.

– Не волнуйся об этом. Я уже очень стар, мальчик. Очень стар и на самом деле очень устал. Мне осталось недолго быть на этом свете, и я давно перестал бояться личных угроз. Так что, если мне и суждено провести остаток дней в роли… как бы это сказать… приманки, мишени для всех тех, кто жаждет этих знаний, что ж, это не самый плохой конец для старого еретика. – Он горько усмехнулся. – Тем более что я буду для них целью посерьёзнее, чем тринадцатилетний малец, живущий на лесном отшибе, без мощных покровителей, без связей при дворе и без возможности по-настоящему себя защитить от давления взрослых и организацией, что сминают этих взрослых как шелуху.

Он помолчал, отпил ещё чаю, и смотрел теперь не на меня, а на пламя в камине. Его профиль в багровых отсветах казался вырезанным из древнего, потрескавшегося камня.

– И вообще, – добавил он тише, и голос его вдруг смягчился, стал почти тёплым, – я невероятно рад. Рад, что под самый закат своей жизни повстречал такого уникального человека, ученика, мыслителя, соисследователя. Это лучший подарок, о котором я мог только мечтать. Это даёт смысл всем прошлым годам в архивах, всем спорам, всем поражениям. Знание не умерло со мной, оно получило продолжение. И оно (опасное, живое, революционное) теперь находится в руках того, кто сможет его правильно применить, распространить. Или, по крайней мере, попытаться.

Он повернулся ко мне, и в его глазах больше не было ни страха, ни сомнений: была лишь решимость.

– А теперь хватит об этом. – Он махнул рукой, отгоняя тяжёлые мысли. – Скажи лучше, зачем жаловал? Вряд ли ты оказался на пороге моего дома в самый разгар бандитского штурма просто по счастливой случайности.

Я вздохнул, с облегчением переключаясь на более привычную, деловую волну. Откинулся на спинку кресла. Усталость давила на веки, но ум снова начал работать.

– Да, конечно. Я дочитал одолженную у вас книжку «Течения и вихри», принес вернуть и заодно проведать вас. – Я потянулся к сумке Ани, стоящей у ног, и вытащил оттуда томик.

– Отлично! – лицо Элиаса оживилось. – Как тебе этот труд? Появились какие-то революционные мысли и идеи? – Он придвинулся ближе, и в его взгляде снова загорелся тот самый огонь исследователя, который я видел при нашей первой встрече. – Давай поговорим о следующем нашем совместном труде. Или, как минимум, о следующем направлении для твоих… экспериментов. Что ты думаешь о стихии льда?

Я замер. Вопрос был неожиданным, но в то же время он ложился точно в русло моих последних размышлений, особенно после слов Дорна.

– Стихия льда? – переспросил я, чтобы выиграть секунду. – Вы ведь говорили Дорну, что его магия – не самостоятельная стихия?

– Я намекнул, – поправил меня Элиас, и в уголках его глаз собрались лучики хитрых морщинок. – А теперь мне интересна твоя гипотеза, как практика. Ты ведь тоже так думаешь, не так ли? Что «лёд» – это не фундаментальная сущность, а комбинация? Как и пламя. Так что же такое лёд? Просто холодная вода?

Я закрыл глаза на мгновение, отрешившись от уютного кабинета, от запаха чая, от усталости в костях. Внутри, в темноте за веками, я представлял. Речку Зорени зимой. Толстый, прозрачный лёд, иней на ветвях, похожий на сахарную вату. Дыхание, вырывающееся клубами пара: вода, холод, состояние.

– Нет, – сказал я наконец, открывая глаза. – Не просто холодная вода. Если следовать аналогии…

Глава 22
Ночная столица

Пятнадцать минут в кабинете Элиаса Зольника текли иначе, чем время в суете города или в ритме кузнечного молота. Они тянулись густым тёплым сиропом беседы, перемежаясь тишиной, в которой лишь потрескивали угли в камине да шуршали страницы в руках Элиаса, что всё время что-то записывал и подмечал из нашего разговора. Воздух здесь был пропитан запахом старой кожи, высушенных трав и того самого чая из облепихи и мяты, который мы медленно допивали из грубых глиняных кружек.

Я аккуратно положил на дубовый стол (заваленный чертежами и образцами минералов) потёртый кожаный переплёт «Течения и вихри». Книга легла с мягким стуком, слегка сдвинув стопку исписанных листков. Элиас, сидевший напротив в глубоком кресле, проследил за моим движением своими усталыми, но острыми глазами. Его пальцы (тонкие и жилистые) провели по корешку фолианта, будто проверяя его целостность, а затем мягко отодвинули его в сторону, к стопке других подобных трудов.

– Спасибо, что доверили мне эту работу, – сказал я, ощущая необходимость отметить этот момент. – Она многое помогла мне прояснить в магии ветра и огня.

Элиас кивнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщин, слабый намёк на улыбку.

– Она выполняла свою задачу. – Он сделал паузу, глядя на меня. – Ты умеешь не просто проглатывать слова, Яр Громов, ты умеешь их тщательно переваривать, осмысливать и даже продолжать думать вперед за автора: редкий, очень редкий дар в любом веке.

Затем я, сглатывая лёгкое смущение от таких похвал, но и ощущая гордость, перешёл к повторному приглашению. Я подробно описал хутор: речку с чистой водой, старый пруд, границу леса, где воздух пахнет хвоей и сырой землёй, и две новые постройки, в которых ещё пахнет свежей древесиной и известковым раствором.

– Было бы честью, – сказал я, подбирая слова, – если бы вы как-нибудь нашли время навестить нас: зайти на чай и беседу. Без академического формализма, просто… поговорить.

Элиас не отказался и не сказал «обязательно» или «в ближайшее время», что было бы формальной вежливостью. Затворник внимательно выслушал меня, а затем его взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто он мысленно сверял расписание своих одиноких дней, забитых книгами и экспериментами. Потом алхимик медленно кивнул, один раз, но решительно.

– Место у леса… – произнёс он задумчиво. – Там иной звук ветра. Да, Яр Громов, я найду время. Дай лишь знать, когда закончится суета со строителями и… прочими незваными гостями.

Его взгляд скользнул в сторону лестницы, откуда доносились приглушённые голоса стражников. В этом согласии не было восторга, но была искренняя заинтересованность учёного, для которого новое знание и необычный собеседник всегда ценнее удобства.

Перед тем как уйти, я всё же подошёл к Элиасу, который теперь стоял у одного из стеллажей в глубине прихожей, будто проверяя сохранность своих сокровищ.

– Извините за дополнительное беспокойство, – начал я, – но… нет ли у вас какой-нибудь книжицы о зверолюдях? О их расах, подрасах, особенностях?

Элиас обернулся и на мгновение задумался. Затем, не говоря ни слова, он кивнул, поднялся по лестнице, чтобы достать до верхних полок одного из книжных шкафов и через пару минут спустился, неся в руках два увесистых тома. Получив их, я ещё раз искренне поблагодарил хозяина за всё и глубокого поклонился.

Попрощавшись с Элиасом у дверей его кабинета, я спустился по скрипучей лестнице в прихожую. Картина здесь сильно изменилась за те четверть часа, что я провёл наверху. Голубые шары света в стенах горели ровно, освещая теперь не хаос вторжения, а заканчивающуюся организованную работу.

Группа стражников в тёмно-синих мундирах, действовал чётко и без лишнего шума. Двое самых рослых как раз заканчивали упаковывать Крота (того самого племянника Корвина) в своеобразные деревянные носилки-смирители. Это были не просто доски, а скреплённые прочными ремнями и железными скобами приспособления, куда человека укладывали лицом вниз, фиксируя руки за спиной и ноги у лодыжек. Крот, несмотря на обезболивающее и слабое лечебное зелье, полученное от Элиаса, был в сознании. Его лицо, обрамлённое грязными волосами, было бледным, но не от потери крови, а от осознания полного провала. Он не дрался, не вырывался, лишь тупо смотрел в пол, изредка всхлипывая. Его мечущая одежда была порвана, штанина на той ноге, что была пронзена моим мечом, была разрезана почти до бедра, обнажая толстый слой плотных бинтов, пропитанных какой-то пахучей лечебной мазью цвета засохшей глины.

Двое других бандитов, те, что вдохнули синего дыма, лежали в углу, связанные по рукам и ногам прочными верёвками. Их дыхание было глубоким и ровным, лица расслаблены, как у спящих младенцев. Рядом с ними стоял стражник с грифельной дощечкой, что-то помечая. Снаружи, на ближайшей к двери скамье сидел пожилой мужчина в потрёпанном кожаном фартуке – сосед, которого разбудила суета. Капитан Дорн в своём строгом мундире, эполеты которого тускло поблёскивали в голубом свете, о чём-то тихо говорил с ним, его голос был спокоен, но не допускал возражений. Лекарь, приписанный к патрулю (сухощавый человек с седыми пучками волок на висках и вечно прищуренными глазами) уже упаковывал свой кожаный ранец, полный склянок, бинтов и инструментов, похожих на щипцы. Видно было, что основная работа по опросу и сбору улик уже завершена.

Я обернулся, ища взглядом своего зверочеловека. Сергей сидел на каменном крыльце дома Зольника, прислонившись спиной к уцелевшей части стены. Имели место повязки на руке и боку: полоски чистой, слегка желтоватой от антисептических мазей ткани, аккуратно зафиксированные узлами. Запах лечебных трав (полыни, тысячелистника и чего-то смолистого) смешивался с привычным для зверолюда запахом мокрого меха и крови. Он держался прямо, уши (остроконечные, с серыми кисточками на кончиках) были подняты, янтарные глаза следили за движением вокруг, но в их глубине читалась усталость, тяжёлая, глубокая, как после долгой погони. Когда я вышел, Сергей медленно повернул ко мне голову, ноздри слегка дрогнули, уловив знакомый запах.

– Ты в порядке? – спросил я его с беспокойством.

Серый Коготь в ответ спокойно кивнул.

– Хорошо, тогда идём. – просто сказал я.

И Сергей, не проронив ни слова, поднялся и накинул на себя рубаху. Движения его были плавными, но чуть скованными: травма все же давала о себе знать, хоть и не так сильно, как у обычного человека. Он лишь слегка прижимал левую руку к корпусу, где под рубахой и повязкой скрывался достаточно глубокий порез.

Двор уже почти опустел. Стража увела почти всех пленников: одних в наручниках, других на носилках. Только чёрные пятна на камнях, обломки двери, да стойкий запах гари и алхимических реагентов напоминали о недавней схватке. Фонари на стенах соседних домов горели тускло, отбрасывая длинные, колышущиеся тени. Где-то вдали, вверху на башнях внешней стены, пробили склянки, словно они были моряками, а не стражами на стенах: тихий, глухой, низкий бой, отсчитывающий второй час после полуночи.

Дорога к торговому кварталу, где стоял «Золотой Якорь», была почти пустынна. Ночной Аргонис жил иной жизнью: изредка мелькали огоньки в окнах лавок, за решётками которых сторожили приказчики. В переулках слышался скрип телег мусорщиков, да и изредка пробегала стая бродячих псов, шныряющих в поисках объедков. Воздух, днём наполненный гулом голосов, скрипом колёс и запахами еды, пота и скота, теперь был свеж, почти стерилен. Лишь изредка, когда мы ещё выходили из квартала Алхимоков, доносились отголоски пьяных песен из подземных таверн в Ржавых Ключах: приглушённые, словно из другого мира. Подземный Аргонис вообще был иным, прохладным и влажным, как в подвале или катакомбах. Но сейчас мы были уже снаружи, на первом ярусе древней твердыни.

Свет главного кристалла на вершине пирамиды давно погас, сменившись тусклым, похожим на лунное, свечением ночных голубых «звёзд», медленно плывущих по чёрному небосводу. Улицы освещались редкими магическими фонарями: шариками теплого желтоватого света, закреплёнными на железных кронштейнах. Их свет был достаточно ярок, чтобы не спотыкаться о булыжники, но недостаточен, чтобы разглядеть детали лиц прохожих. Тех, кто попадался навстречу, можно было пересчитать по пальцам: запоздалый купец с охраной, торопливо шагающий к постоялому двору; пара стражников в синих плащах, неспешно обходивших свой участок; старуха с клюкой, тащившая ведро воды от общественного колодца.

Сергей шёл чуть позади. Время от времени он принюхивался, уши поворачивались, улавливая каждый шорох из тёмных арок и подворотен. Но угроз не было: ночь в этих кварталах на главных освещённых улицах под присмотром стражи была относительно безопасной. Раны немного ныли, особенно при спуске по крутой мостовой Трёх Башен, но он не жаловался, лишь изредка сжимал челюсти.

Уже вне периметра древней обители «Золотой Якорь» предстал перед нами как оазис света и тепла в спящем квартале. Двухэтажное здание из тёмного дерева и серого камня с широкими застеклёнными окнами из-за которых лился жёлтый свет масляных ламп и доносился глухой гул негромких разговоров. Над дверью качалась вывеска: кованый якорь, покрытый позолотой, отполированный до блеска. Несмотря на поздний час, заведение явно не закрывалось: такие трактиры работали до рассвета, принимая запоздалых путников, ночных торговцев и тех, кому некуда было идти, но были деньги.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь, обитую железными полосами. Тёплый, густой воздух, насыщенный запахами тушёного мяса, хлеба, пива, эля, вина, древесного дыма и человеческих тел, обволок нас. Зал был не полон, но и не пуст. За дальними столами сидели несколько усталых купцов, тихо обсуждавших дела; у камина, где потрескивали берёзовые поленья, дремал старик в дорожном плаще; у стойки двое путников в потрёпанных кожаных доспехах неспешно тянули кружки тёмного эля.

За стойкой, протирая кружки грубым полотенцем, стоял сам хозяин: Олег Толстой -коренастый мужчина лет пятидесяти с лысой головой и густой седой бородой, заплетённой в две косы. Его маленькие, пронзительные глаза мгновенно оценили вошедших, остановившись на усталом Сергее и на моем лице, которое он явно помнил.

– Ну, вот, – хрипло проговорил Олег, откладывая кружку. – Возвращаются наши постояльцы. И не в лучшем виде, я погляжу.

Я подошёл к стойке.

– Врата закрыты, а переночевать где-то нужно. Есть свободная комната?

Хозяин трактира кивнул, его взгляд скользнул по повязке Сергея, по следам копоти на моей одежде.

– Есть одна, свободна… – он понизил голос, наклонившись через стойку, – так, что за история с вами приключилась?

…

Лестница на второй этаж скрипела под ногами, ступеньки, протёртые тысячами подъёмов, были гладкими, как стекло. Коридор был узким, освещённым одной тусклой лампой в железном держателе на стене. Двери по обе стороны – номера для постояльцев, все закрытые, из-за некоторых доносился храп или бормотание спящих. В конце коридора была наша комната. Я вставил железный ключ в массивный, почерневший от времени замок. Скрипнув, дверь открылась.

Комната была невелика, но опрятна: деревянная кровать с тюфяком, набитым соломой и шерстью, покрытая чистой, хоть и грубой, шерстяной простынёй и одеялом; маленький стол у окна, застланный клеёнкой; табурет; сундук для вещей; в углу – оловянный таз и кувшин с водой на треногом столике. В окно, затянутое пузырчатой слюдой, пробивался тусклый свет уличного фонаря. Воздух пах мылом, деревом и сухой пылью.

Я сбросил сумку Ани на стол, почувствовав, как тяжёлые книги внутри глухо стукнули о дерево. Сергей остался у порога.

– Заходи, – сказал Яр. – Места хватит.

Зверолюд медленно переступил порог. Он сел на пол у двери, прислонившись спиной к стене, и закрыл глаза, глубоко и устало вздохнув. Его уши обмякли, опустившись вдоль головы.

Спустя несколько минут в дверь постучали. Вошла полная, рыжеволосая служанка с подносом, на котором дымились две глиняные миски, лежал каравай черного хлеба и стояли две кружки тёмного, пахнущего солодом эля (всё, что я заказал внизу у Олега для нашего сверхпозднего ужина). Она, не скрывая любопытства, оглядела Сергея, но ничего не сказала, лишь поставила поднос на стол. Также чуть позже она принесла для нас дополнительный матрас, одеяло и подушку.

Я поблагодарил её кивком. После того, как дверь закрылась, отодвинул одну миску и кружку к краю стола.

– Ешь, Сергей. Тебе нужно восстановиться.

Зверолюд открыл глаза, медленно поднялся, подошёл к столу. Он сел на табурет и взял миску в руки, привычно, как обычно делал это в хлеву или у костра. Баранина была жирной, картошка разваренной, с луком и специями – простая, но сытная еда. Он ел медленно, тщательно пережёвывая, его острые клыки легко справлялись с мясом. Изредка он прихлёбывал эль, морщась от горечи, но не отказывался: алкоголь помогал заглушить боль.

Я ел свою порцию, чувствуя, как тепло еды разливается по уставшему телу. Мысли путались: книги в сумке, Аня, которая, несомненно, не спала, прислушиваясь к каждому шороху за окном хутора; раны Сергея и то, как тот стойко переносил боль; обещание о визите на хутор; планы по регистрации кузни и сбыту, изучение магии и развитие потенциала моего дара…

Голова гудела, пара было ложится спать, чтобы хотя бы чуть-чуть успеть вздремнуть, перед нашим отъездом обратно на хутор.

Я настоял, чтобы Сергей лёг на кровать, из-за печати раба он все равно не мог сопротивляться приказу его хозяина. Солома под тюфяком мягко проминалась, принимая форму его тела. Дыхание волколюда быстро стало глубоким и ровным: организм требовал отдыха для исцеления. Я же устроился на полу у кровати, усталость и меня быстро погрузила в мир сновидений.